Оставь на мне себя

      Душ. Вахит к Валере прижимается, в глаза напротив пристально смотрит. В шею утыкается, проводя руками по подтянутым бокам. Туркин высокий, выше самого альфы, но намного тоньше, изящнее:       — Кр-расивый… — заворожённо лепечет Зималетдинов.       В ответ на комплимент сердце громко ухает вниз, а сам Валера только отрывисто что-то булькает. Турбо к холодной стене позади себя жмётся. Обнимает Вахита, дыша тяжело, и ёрзает от того, как ему жарко и холодно одновременно. Зималетдинов щекой о чужую трётся, тепло так, по-домашнему. Хочется заобнимать до беспамятства омегу в собственных руках:       — Жалко, что не слышу ничего, — Зима больно прикусывает себе язык: оговорочка по Фрейду сейчас вообще не в тему была.       Туркин прикрывает глаза, вдыхая чужой аромат. Тёплый, как солнце, как песок на пляже. Тёплый, вопреки погонялу Вахита. Валера отвечает совсем тихо, так что вода практически перекрывает всякий звук:       — Плевать. Значит, так нужно. Я рад, что… Что ты сейчас со мной.       Туркин по плечам чужим ведёт, телом своим прижимается, одаривая альфу запахом, который тот, к сожалению, не способен почувствовать.       — Знал или только тепер-рь понял? — Зима улыбается, по пояснице гладит, по члену омежьему рукой проводит, уже готовый на колени перед Валерой падать. Падать и восхвалять ипостась Турбо.       — Мх… Вахит, бля-я… — Туркин дёргается. Глаза прикрывает, касаясь затылком холодной влажной стены, пока мокрые пряди тёмных волос спадают на лицо, мешая и наличная на лоб. — Догадаться можно было… Мне плевать. Я только ради тебя задумался о том, чтобы быть не с девкой какой-нибудь, а ты… Мх… Сам знаешь, что у нас за такое бывает.       — Знаю, но… — Вахит шею целует, вновь сжимая член: — Если признаешься, что омега, и об этом будет знать не только Адидас, — пальцы под головкой гладят, пока короткие ногти другой руки несильно царапают рёбра.       Собственное возбуждение шипит под кожей, пока в голове оседает дым. Хочется кончить до жути, до белёсых пятен под веками, но сначала Турбо. Валера по чужой спине бездумно скребёт, коротким ногтями цепляет лопатки, пересчитывая позвонки. Жарко. И льющаяся вода совсем не остужает кожу. Зималетдинов покусывает тонкую шею: не ранит – оставляет лишь неглубокие ямки от зубов. Омега едва ли соображает, что делает, пока к чужому, стоящему колом члену тянется. Окольцовывает длинными пальцами, делая пару размашистых движений. Туркин крупно вздрагивает от поцелуя в плечо – эрогенную зону, отключающую сознание практически полностью:       — Не хочу по кругу пойти… Обойдутся и без этого знания-а.., — выдыхает юноша, проскуливая последние пару слов.       Вахит в ухо громко сипит: на стон похоже мало. Звук ближе к утробному рыку уходит, едва ли не превращаясь в звериный. Лоб оказывается аккурат над чужой ключицей. Хорошо. До дурного хорошо:       — Не пустили бы… — собственная рука сжимается на горячей плоти сильнее, а вот движения, наоборот: замедляются до невозможного: — Я бы не позволил…       Туркин, вопреки чужим действиям, начинает сам двигать ладонью активнее, подталкивая Зиму к таким же действиям: поглаживает, обрисовывая пальцами худыми каждую выпуклую венку, доставляет удовольствие, как делал бы это себе. Сиплый, задушенный стон Валера даже не старается подавить, пытаясь сильнее толкнуться возбуждением в тёплую руку Вахита.       — Вот как… — Усмехается омега. — Мой герой. — С лёгким смешком, но без издёвки продолжает парень.       Зима глаза закатывает: ну да. О ком мы говорим? О Турбо, которому въебать проще, чем договориться, а уж тем более — чтобы позволить себя защищать. Вахит руку убирает с члена омеги, придавливает сосок, сжимая кончиками пальцев, и внимательно смотрит на парня перед собой:       — Зр-ря ты так, Валер-рка.       — Б-бля!.. — Турбо хрипло, рвано стонет, вновь оставляя красноватые полосы на чужой крепкой спине: — Понял я, понял… Не издевайся! Я ж не со зла… — Валера член Зималетдинова у самого основания пережимает: в отместку, чтобы альфа тоже почувствовал.       — Да-да, знаю, — Вахит глаза зажмуривает, но от груди руки убирает, перемещая их на ягодицы. Теперь в глазах действительно месть: наглая, раскалённая, живая:       — А кто потёк? — Зима смеётся, медленно проводя правой ладонью по белёсым разводам смазки на чужой ноге. Дразнит, издевается. Валера голову запрокидывает, устремляя взгляд в потолок, и с силой закрывает глаза. Вновь хрипло, протяжно стонет, почти скулит, дрожа. Отвечать и язвить уже не решается: Турбо полностью обезоружен.       — Что такое? — Зима прижимается, едва подавляя рвущуюся наружу яркую улыбку, и убирает руки с чужих бёдер. Укус прямо под кадыком. А язык скатывается по шее вниз.       — Ты… Вот что, — лепечет Турбо, вздрагивая и чувствуя, как слабеют вмиг онемевшие ноги. Вахит действительно мастерски умеет сводить с ума. Настолько, что мозг отключается практически в ноль.       — Куда ты? — Вахит рукой под поясом держит, прижимая к себе: — Валер-р-р-рааа, стоим… — парень тело чужое мучить перестает, просто придерживая. Названный за шею обнимает, вновь царапая светлую кожу, и дышит тяжело, будто пробежал марафон.       — Вахи-ит.. Блять… Пожалуйста! — Обессиленный Туркин брыкается, стараясь то ли освободиться от желанных прикосновений, то ли прекратить издевательства над собственным телом и наконец-то закончить. Омега скулит, намекая, что вот-вот и растечётся в бесформенное пятно.       — Пожалуйста, что? — руки медленно сползают на живот, а короткие ногти скребут по нижней части, оставляя красные разводы.       — Прекрати… Издеваться. Дай мне кончить. Пожалуйста… — Валера носом беспомощно в чужую влажную шею утыкается, начиная съезжать вниз.       — Стой, — Вахит спиной Туркина сильнее к стене прижимает и сам спускается на колени. Руки не отпускает, специально давая опору омеге. Зима рот открывает, заглатывая сразу на половину, и чутко следит за чужими эмоциями. Валера вновь едва не падает. Скребёт ногтями уже по стене позади себя, выстанывая до неприличного громкое:       — Бля-ять, а-ах..! — И толкается осторожно сам, хотя хочет иначе: хочет больно, так, чтобы из глаз, чужих или своих – неважно, текли слёзы.       Вахит давится, но стоически терпит: Валера важнее. Полумесяцы ногтей остаются на коже Турбо. Зима таким нехитрым образом за последнюю соломинку сознания цепляется, стараясь доставить удовольствие и банально не подавиться. В душе откровенно жарко. Язык по члену Туркина проходится, венки бугристые оглаживает, Вахит странность для себя отмечает: вкус. Специфический, омежий. Зималетдинов сглатывает, стараясь запомнить. Запаха всё ещё не чувствует, но вкус плотно оседает в памяти, буквально впечатываясь в неё несмываемой меткой. Турбо давно бы уже сполз по холодной стенке вниз, если бы его не придерживали чужие сильные руки. Омега, скрывающаяся под сердцем Валеры, стонет, изнывает, поддаётся крепким ладоням. Стонет, протяжно поскуливая, и сам Туркин: громко, прерывисто, трогательно.       — Ва-хи-ит… — зовёт он. Ещё несколько движений, несколько секунд – и Валера изливается в чужой горячий рот, практически крича имя альфы.       Зима глотает. Глотает раньше, чем успевает понять своё действие. Терпкий вкус въедается в рецепторы, давит, не давая забыть. Вкус его омеги. Вахит дышит тяжело, лбом горячим к бедру Туркина прижимается, стараясь вобрать в себя весь воздух, который вроде как ещё оставался в небольшом помещении.       Зималетдинов, кое-как отдышавшись, на ноги поднимается, смотря на отходняки Валеры: тот глаза закрытыми держит, да голову отводит в сторону.       — Валер-р? Пор-рядок?       Альфа невесомо целует в щёку, обращая на себя внимание. Туркин, также как и Зималетдинов, отдышаться пытается, сипит, пряча глаза за пушистыми ресницами.       — По… Порядок, — немного устало отзывается омега. Тяжело столько практически неподвижно стоять и столько же много чувствовать.       Вахит осматривает: Валера ему больше не союзник. Это видно: по прикрытым векам, по подрагивающим рукам, по взмыленному виду. Собственная рука член накрывает, сдавливает так, чтобы побыстрее закончить и отнести омегу на диван.       — Валер-р… Поцелуй, — Зима к губам тянется, всё ещё дышит тяжело, но старается не напрягать уставшее тело перед собой.       Названный слышит чужие слова, словно сквозь вату, но просьбу выполняет: приникает своими сухими губами к губам альфы, пока совсем легко и ненавязчиво. Зима также не углубляет. Просто отвлекает Туркина от своих действий. Рука по члену скользит, а Вахит задушено стонет, кончая на стену позади Валеры. Горячий лоб приземляется на этот раз на ключицу омеги, пока Зималетдинов очень старается соскрести себя с чужого тела. Омега по спине гладит, чуть вжимая в себя. Зима очухивается быстро, быстрее, чем Турбо, все ещё плавающий на волнах ушедшего оргазма.       — Пойдём, Валер-р… Я стоять стока не могу, — Зима под бёдра другого подхватывает, позволяя обвить себя длинными ногами, и несёт в сторону многострадального дивана, который повидал всё: и огонь, и воду, и голые жопы на себе. Валера за шею обнимает и ёрзает, поудобнее устраиваясь на тёплых сильных руках. Когда оба парня опускаются на диван, Валера лбом к чужому приникает, а затем об висок ласково трётся:       — Ты кот? — Вахит смеётся: чужое тело полностью нагое так правильно касается собственного. Валера теплый. Мягкий и податливый. Не Турбо, готовый раскрасить лицо любому, кто неправильно чихнёт в помещении. А Валерка — ребёнок, которого ещё поискать нужно, пытающийся играть в серьёзного взрослого.       В ответ Туркин только притворно-озлобленно шипит, демонстрируя зубы и в особенности клыки. Но омега меняет гнев на милость и уже через мгновение улыбается широко:       — Если хочешь, то да.       — Хочу, — Вахит сам улыбается и голову отворачивает. Показательно. Но молчит. То ли боится, то ли не решается просить, что тоже стоит рассматривать как страх.       — Чё ты? — Туркин в шею чужую утыкается: показывает, что рядом, что вникает, готовый услышать и понять: — Ну, допустим, мяу, — совсем невпопад, незаинтересованно лепечет омега.       — Укуси.       Зима в глаза напротив резко смотрит, ровно и со скрытым смущением на дне. Он сейчас связывает жизнь с Валерой до тривиального: пока смерть не разлучит их.       — А? — Турбо действительно замирает. На какую-то долю секунды альфе кажется, что тот и вовсе не дышит.       — Я хочу твою метку, — вновь повторяется Вахит, замечая, что Туркин глобально подвис.        Валера чуть приоткрывает рот от удивления и будто никак не может до конца переварить услышанное. Парень сглатывает шумно и смотрит с лёгкой опаской:       — Точно?       — Не, блять, пр-росто так тут звездой лежу-свечу голой жопой! — Вахит по чужому бедру легко хлопает и ржёт, как породистый конь. Нервное, видать.       Валера вздрагивает слегка от чужого беспокойного, почти истерического хохота. Смотрит внимательно, встревоженно. Непривычно для Зимы так реагировать:       — Успокойся. Всё нормально, — омега сам по чужой руке гладит, бережно сминая теплую кожу.       — Тур-рбо, я в нор-рме. Укуси, мне надо, — Вахит лицо ладонью протирает и вновь смотрит в глаза. Всё-таки страшно. Ничего. Не в первый раз ему такое проживать.       — Не угадал. Пока не решим нормально – ничего я делать не буду, — Туркин взглядом по лицу чужому скользит, по напряжённым плечам, по встревоженным родным глазам: — Ты боишься чего-то? Или чё?       — Поебаться–поебались, а метку поставить не можешь? — Вахит очень бережно спихивает с себя омегу. Нет, так нет: — Забудь… Я тебе одежду пр-ринесу, хор-рошо? — слова текут совсем спокойно, альфа не хочет нагнетать. Криков с Валеры и в жизни хватает. Омега смотрит растерянно, едва воздухом не давится, когда пытается заговорить.       — Да я же не… — Туркин на полуслове смолкает: наверное, не его это история. Не его: о таком спрашивать и обсуждать. На душе становится очень неуютно. Даже паршиво.       — …Хорошо, — тихо булькает курчавый, отворачиваясь спиной к альфе.       — Смот-три, не лопни, пока дуться будешь, — Вахит в щёку тыкает Туркина и вновь смеётся. Возможно, когда-нибудь он расскажет. Или добьётся своего. Как пойдёт, — Скор-ро вер-рнусь.       — Ага, — кратко и в своей привычной манере отзывается Турбо. Не следовало ему задавать лишние вопросы. Но ведь Зималетдинову реально было… Страшно? Валера что-то сделал не так? Неужели всё-таки не нужно было спрашивать?       — Сука… — тихо выдыхает Туркин, когда альфа выходит из зала. Никчёмный из него парень. Да и человек как бы тоже.       Зима возвращается через несколько минут уже в трусах и майке. В руках — старая растянутая футболка, вроде даже чистая.       — Возьми, — парень в старшего вещи кидает, да в ноги омеге усаживается. Руки бегут по голени, трепетно оглаживая косточку стопы.       — Угу, пасиба, — буркает в ответ Туркин. Через голову натягивает чужую вещь на себя, отворачивается к спинке дивана вновь, молчит и даже не смотрит в ответ. Вахит видит, что Туркин чем-то расстроен. Понять, правда, не может чем конкретно:       — А знаешь что? — альфа за спину укладывается, прижимаясь так, чтобы не упасть с узкого дивана. Не обнимает, потому что не уверен, разрешено ли ему: — Я запах твой почувствовал… Действительно на жвачку похож.       Валера молчит, внимательно вслушиваясь в чужие слова, тихонько усмехаясь в конце изречения:       — Вот как… Рад слышать. Понравилось хоть?       — Вкусный, — Зима в шею целует и всё-таки несмело обнимает поперек груди: — А тебе-то хоть понр-равилось?       — Понравилось, — отвечает Туркин, даже не передразнивая картавость другого парня. Сейчас не до того.       — А чё злой-то такой, будто и не тр-рахались? — Зима в шею нежно целует, сдавливая в руках податливое тело. Старается задобрить, чтобы разговор пошёл по пути наименьшего сопротивления.       — Будет тебе наговаривать тут ещё на меня, — с напускной лёгкостью и смешком отзывается Валера. От прикосновений не уходит, но напряжение всё ещё остаётся.       — Будет, если ты не скажешь пр-равду, — Вахит тело под собой переворачивает да за плечо к дивану придавливает, уверенно глядя в глаза. Туркин моментально напрягается, вжимаясь в плотную ткань под собой. Смотрит прямо, неотрывно, хотя хочется взгляд отвести:       — Блять, — выдыхает Туркин, прикрывая глаза, — ладно. Я завёлся в самом хуёвом смысле этого слова из-за того, что ты попросил поставить метку, но выглядел при этом пиздец напряжённо, а ещё я не смог с первого раза объяснить, почему начал медлить, и я вообще подумал, что эти мои допросы с пристрастием были хуйнёй лишней и…       Валера на взводе – это не человек, а цикада, которая стрекочет без остановки, пока воздуха в лёгких не перестанет хватать и на это простое действие.       — Тише-тише… — Зима над парнем склоняется, легко целуя в переносицу. — Пр-рости. Я просто подумал, что ты не хочешь… — Вахит смолкает, впервые в жизни осторожно подбирая слова: — Я тебе как-нибудь потом р-расскажу… А пока пр-рости... Не могу, — альфа на этот раз оставляет поцелуй на щеке и проводит носом по мягкой коже. Пацаны не извиняются, но для Валеры Зималетдинов готов наступить этим принципам на горло и извинятся столько, сколько будет нужно. Туркин, вопреки всему, продолжает что-то невразумительно тараторить, хоть это уже и не имеет смысла. Старший чуть пристыженно опускает взгляд светлых глаз и голову в противоположную сторону уводит:       — Да. Понял. Прости. Нормально всё…       — Тур-рбо, ну чё ты? — Зималетдинов подбородок чужой пальцами цепляет и заставляет смотреть на себя: — Укуси. Сейчас, — Зима голову отводит, демонстрируя место действия, а вместе с тем и свою навязчиваю идею.       — Ха… — быстро и рвано выдыхает омега. Сглатывает неуверенно, накрывая своей сухой ладонью чужую. — Вахит, я… Я истерику эту ёбаную начал не из-за того, что мне нужно тебе метку оставить, я просто… — Туркин замолкает, опять мнётся. — «Как девка», — про себя добавляет парень.       Младший осторожно на тело чужое укладывается, да длинными пальцами по плечу ведёт. А всё-таки Валера безумно красивый:       — Не хочешь со мной? Понимаю, поэтому и не кусаюсь, — Зима совсем невесело улыбается: была похожая история пару лет назад.       Валера выдыхает снова. Чуть ёрзает, укладываясь немного удобнее, но от прикосновений сбежать опять не стремится: просто не хочет.       — Совсем дурак? Нет, конечно, — произносит Туркин с каким-то странным… Трепетом? — Нет. Я… Я просто… Не знаю, напрягся из-за того, что ты как будто сам не свой был. Извини. — Все принципы улицы, пацанов, их банды забываются. Сейчас это уже ни к чему. Не тогда, когда они наедине. — Я хочу с тобой быть. Клянусь. Я… Я не стал бы с пацаном ради шутки или ещё зачем-то… Я только для тебя, — парень скомкано заканчивает, произнося последние слова чуть громче порога слышимости.       Вахит слушает, внимательно вникая в чужие мысли, будто они являются главной истиной его жизни:       — Какие слова ты знаешь, — Зималетдинов со смешком на грудь чужую опускается, спокойно выдыхая в конце: тепло. Валера вновь согрел, сам того не подозревая: — Забей, — Зима ворочается, пытаясь найти нужный удобный угол. — Потом как-нибудь разберёмся.       Валера молчит. Сам не до конца это осознавая, что он по итогу выдал, лишь прижимает альфу поближе к себе, утыкаясь носом в висок. На чужую подколку только легонько щипается: один раз не больно, но ощутимо и довольно неприятно.       — Ладно… Ладно. Пр-рости за это всё, — Вахит в воздухе рукой неопределенно машет и опять равномерно выдыхает: — Всё хор-рошо.       Зима слегка в бок сползает, оттесняя Туркина к стене, завешанной аляповатым ковром. Не может позволить себе Зималетдинов, чтобы омега мёрз.       — Подожди чуть-чуть, — Вахит с дивана поднимается, уходит из комнаты прохладной, а возвращается уже с пледом, которым вскоре укрывает Валеру. Альфа вновь укладывается рядом, обнимая поперёк живота:       — Люблю тебя, Валер-рка.       Туркин тут же в калачик сворачивается под тёплой материей, наслаждаясь приятной тяжестью пледа и родного тела рядом:       — Я тебя тоже. Тоже люблю, — тут же отзывается Туркин.