Тысяча хитростей моей болезненной шицзунь

Переводчицы:

Байхэ завод [тг канал]

Иногда, когда глава секты приходил в павильон Цзянь посмотреть, как младшие ученики тренируются с мечом, его взгляд сразу же останавливался на Цин Чжоусюэ. Она размахивала мечом, но в каждом её движении смутно угадывалась рассеянность, а к тому же и тревога. Глава секты долго наблюдал, потом покачал головой и остановил её: — Если каждый выпад не достигает точки, то привычка только во вред. Лучше уж не тренироваться. Иди отдохни. Цин Чжоусюэ опомнилась, до этого она так глубоко погрузилась в свои мысли, что даже не заметила прихода главы секты. — …Да. Так она вложила меч обратно в ножны, нашла тихое место и села, всё так же задумчивая. На её лице обычно почти не отражалось никаких эмоций, и потому скрывать переживания она вовсе не умела. Стоило ей задуматься, всё сразу бросалось в глаза. — В последнее время что-то не даёт тебе покоя? — глава секты чувствовал, что с ней что-то не так: она выглядела как сухая трава поздней осенью — без сил и без духа. Цин Чжоусюэ покачала головой и лишь сказала: — Эта ученица плохо спала прошлой ночью. Сбоку младший ученик тихонько пробормотал: — Она уже неделю как толком не спит. Глава секты нахмурился и вздохнул: — Идём со мной. Цин Чжоусюэ последовала за ним в главный зал. Глава секты вёл себя совсем не как строгий старший и даже подал ей чашку чая. Она взяла её в руки, поблагодарила и снова замолчала. — Ты что, в последнее время поссорилась со своей шицзунь? При упоминании Юнь Шучэнь взгляд Цин Чжоусюэ чуть дрогнул, едва заметно. Глава секты уловил это и тяжело вздохнул: — Раз ты молчишь, то мне трудно понять. Может быть, тогда… — Одинокий старый мечник и одинокая маленькая мечница разговаривают по душам, что тут можно выяснить? — вдруг раздался смех снаружи. Цин Чжоусюэ обернулась, и в зал вошла старейшина Юэ, с улыбкой на губах, убрав руку от лица. Глава секты недовольно отступил назад: — Зачем ты здесь? Если снова хочешь получить жалованье на следующий месяц заранее, то даже не начинай. — Сердце шисюна по-прежнему слишком ограничено и он совсем не похож на человека, прошедшего через бури и испытания. Старейшина Юэ косо взглянула на него: — Думаешь, я беру только на один месяц? — Мне нужен весь будущий год! Она развернула ладонь прямо перед его глазами и помахала ею. — Год?! — лицо главы секты оставалось непроницаемым. — Почему бы тебе просто не спуститься с гор и не ограбить кого-нибудь? Только он это сказал, сразу пожалел. Юэ Чангэ театрально сложила руки, откуда-то достала платочек, вытерла несуществующие слёзы и с притворным рыданием протянула: — Но ведь сердце этой шимэй доброе, я не могу грабить людей внизу. Придётся ночью подсыпать немного лекарства самому главе секты, связать и продать в бордель, так первый золотой вывесочный знак Тайчуцзина прогремит на весь мир. — «…» Глава секты глядел на неё так, словно перед ним было самое грязное создание на свете. Юэ Чангэ, видя его равнодушие, бросила платочек, шагнула ближе: — Старый глава секты, как говорится, босой не боится обутого. А я сейчас в отчаянном положении: убивать, жечь, грабить — на всё готова, лишь бы получилось! Плечо Цин Чжоусюэ дрогнуло, её тут же схватила отчаянная шишу и приложила ребром ладони к её шее. Щёлкнув языком, Юэ Чангэ похлопала её по щеке и с притворным сожалением сказала: — Шисюн, если ты ещё будешь тянуть, то твоя многообещающая шичжи, надежда всего павильона Цзянь, вот-вот погибнет. О, небеса, за что такая несправедливость! В голове Цин Чжоусюэ раздался голос шишу, это была передача мысли: «Ну? Ты хоть звук издай?» И тогда Цин Чжоусюэ спокойно произнесла: — Спасите. Глава секты, обычно сдержанный и благородный, так разозлился, что едва не выплюнул кровь. Он выхватил тяжёлый мешочек и бросил его в сторону Юэ Чангэ: — Забирай и катись отсюда как можно дальше! У входа в зал несколько девчонок, любопытно выглядывавших из-за угла, увидели, как их шицзунь отпустила Цин Чжоусюэ, а сама грациозно поймала мешочек. Белые изящные пальцы зацепили верёвочку, мешочек слегка качнулся и вся её фигура тут же засияла. Девчонки радостно вскрикнули, хлопнули в ладоши и, быстро подбежав, шёпотом попросили: — Шицзунь, хотим фрукты! Глава секты стоял с мрачным лицом, мысленно вздыхая о несчастье своей секты, но сделал вид, что ничего не слышит. Юэ Чангэ спрятала мешочек за пазуху, весело улыбаясь, потрепала несколько маленьких девочек по голове и уже собиралась уйти с видом полной победы. Но за спиной раздался голос шисюна: — Подожди. Она остановилась. Только что обманом выпросила у главы секты деньги, и сейчас уже было неловко отказаться. — У этой девочки в последнее время есть какие-то переживания, — сказал он, — ты любишь веселиться, так возьми её с собой, развей немного. — О? — Юэ Чангэ бросила взгляд на бесстрастное лицо шичжи, слегка улыбнулась. — Похоже, это девичьи мысли? А девичьи мысли… пожалуй, только женщина и может понять. Но одиночество куда труднее развеять. Юнь Шучэнь в эти дни всё чаще ощущала на пике тишину. Ветер шелестел по кронам, птицы щебетали и больше никаких звуков. Наверное, потому что её ученица давно уже не приходила и не сказала ей ни слова, словно камень упал в воду, даже всплеска не было. Да и раньше, если они не ночевали в одной комнате, разговоров между ними почти не случалось, могли месяцами не пересекаться. Разные жизненные пути. Это невольно напомнило Юнь Шучэнь времена, когда Цин-эр была ещё маленькой, и они не были так близки. В этот день она сидела одна в беседке. Дел не было, заснуть тоже не могла, и она разложила перед собой рисовую бумагу, взяла кисть и начала рисовать. Несколько мазков тушью и дальние горы уже проступили отчётливо. Стоило оставить немного пустоты, и туман вокруг казался настоящим. Теперь уже было начало лета, кругом пылали алые цветы. Чем ярче краски, тем наряднее картина. Но Юнь Шучэнь не любила пестроту. Ей милее был белоснежный зимний пейзаж — чистый и ясный. И именно поэтому, даже при слабом здоровье, когда холод мог повредить, она выбрала своим домом пик Хэ И, где почти всегда шли дожди и падал снег. Она рисовала не ради цели, что кисть выводила, то и выходило. Вот и нарисовала горы, небо и реки, но пейзаж показался ей слишком пустынным и она добавила женскую фигуру. Она вовсе не собиралась рисовать Цин Чжоусюэ, но чем дальше выводила линии, тем больше черты становились похожими. Будто сама кисть вытягивала из памяти её образ. В итоге Юнь Шучэнь уже намеренно стала воссоздавать её черты, прорисовывая позу, словно ученица держит меч. Вьюга кружит вокруг острия, и в этом силуэте величественность и отрешённость, будто в безбрежном мире парит олицетворение журавля. А если ещё немного подрастёт, станет взрослой… Юнь Шучэнь сама не заметила, как кончик кисти потёк тушью. Что же за ослепительная красота тогда проявится? Эта мысль принесла ей не радость, но и не печаль. Скорее, как будто в супе перепутали приправы и получилась липкая каша, от которой во рту смешались все вкусы сразу. В этот момент за спиной послышался сильный аромат вина. Юнь Шучэнь отложила кисть и обернувшись на мгновение замерла. Юэ Чангэ шла издалека, а на её плече висела белая фигура. Она с трудом удерживала её и толкнула вперёд: — Ну же, поторопись, забери эту девчонку. Лицо Юнь Шучэнь похолодело. Она подняла руку, сложила печать, и вода собралась в тонкие линии, сплетаясь в густую сеть. Та окутала Цин Чжоусюэ и мягко втянула её обратно в объятия. Юнь Шучэнь коснулась её лица и сразу почувствовала пылающий жар, ученица была уже совсем без сознания. — Юэ Чангэ. Голос её был холоден: — Что значит спаивать мою ученицу до такого состояния? — Всего лишь хотела, чтобы она расслабилась и выговорилась за чашкой вина. Но не думала, что она рухнет сразу же, едва приступив. Совсем неинтересно. — Ты разве не заметила, что твоя ученица последние дни сама не своя? — Юэ Чангэ в упор посмотрела на Юнь Шучэнь. Та мельком взглянула на неё и снова опустила глаза на Цин Чжоусюэ, спящую у себя на коленях. — Даже старый глава секты уже понял, что что-то не так. Она усмехнулась, с ноткой насмешки, и, заложив руки за спину, пошла прочь. Но на ходу вздохнула: — Как бы ни старалась шишу Юэ, как бы ни заботился глава секты — всё это не сравнится с одним мягким словом от шицзунь… Передаю её тебе. Юнь Шучэнь молча глянула на неё и промолчала. Заклинание рассеялось, и вода каплями стекла в землю. Тело Цин Чжоусюэ мягко обмякло прямо в её объятиях. Когда Юэ Чангэ ушла, Юнь Шучэнь долго смотрела на спящее лицо своей ученицы. Потом едва заметно улыбнулась. — Цин-эр всегда… невольно выводит из себя. — она убрала прядь с её виска и тихо вздохнула, скорее самой себе: — Но, в конце концов, вины твоей тут нет. Её пальцы скользнули по щеке ученицы, мягкой и нежной. Она сжимала её так некоторое время, а затем подтянула ближе и постепенно крепче обняла за талию. Давно так не держала её в объятиях. И стоило прижать её к себе, как какая-то пустота внутри неожиданно заполнилась теплом. — Шицзунь… что ты говоришь?.. Прямо у уха раздался тихий шёпот. Юнь Шучэнь опомнилась, чуть ослабила руки и склонилась, заглянув вниз: — Когда ты проснулась? Цин Чжоусюэ чуть шевельнулась, отвернула голову и попыталась подняться. Но вино Юэ Чангэ оказалось слишком крепким и выпив всего несколько чашек, она чувствовала себя так, будто земля и небо перевернулись, а ноги пропали вовсе. Тело казалось невесомым, словно она призрак. Юнь Шучэнь тоже поднялась, поддержала её и беспомощно сказала: — В таком состоянии ты ещё хочешь куда-то одна? Лицо девушки, обычно белое как снег, было полностью окрашено румянцем. Она тёрла виски, явно страдая от головной боли. Прищурилась и, глядя на шицзунь, протянула руку назад и произнесла только одно слово: — Купаться. — После вина купаться нельзя. Юнь Шучэнь стёрла печать пальцами и попыталась с помощью духовной силы рассеять опьянение, но Цин Чжоусюэ упрямо зашагала к купальне. Она вздохнула: — Ты и вправду хочешь туда? Ответом ей стали пьяные, но необычайно твёрдые шаги ученицы. Юнь Шучэнь невольно сравнила её с тем прошлым разом, когда она тоже напилась. Тогда Цин Чжоусюэ была тихой и послушной: куда поведут туда и пойдёт, что скажет шицзунь — то и сделает. Но сейчас… совсем иначе, неспокойно. Она поддерживала ученицу одной рукой, и та, с полуприкрытыми глазами, вскоре почувствовала влажный жар пара. Цин Чжоусюэ с облегчением вздохнула, потянулась рукой к поясу, долго возилась, и, всё-таки сорвала завязки.