Ссора

Се Лянь понял, что что-то не так, не сразу. Не было громких слов, не было резких движений или холода во взгляде. Напротив — всё выглядело почти как обычно. Слишком обычно. Хуа Чэн по-прежнему появлялся рядом, отвечал на вопросы, помогал, если нужно. Но исчезло одно — то самое неуловимое тепло, которое всегда было между ними, словно невидимая нить, натянутая, но никогда не рвущаяся. Теперь она будто ослабла. — Сань Лан, — позвал Се Лянь, когда они шли по узкой горной тропе. — Ты сегодня… молчалив. Хуа Чэн шёл чуть впереди. Его плащ колыхался от ветра, серебряные украшения тихо звенели. — Разве? — ответил он спокойно, не оборачиваясь. И в этом «спокойно» было что-то неправильное. Се Лянь замедлил шаг. Он слишком хорошо знал Хуа Чэна, чтобы не почувствовать — тот не зол, не раздражён, не обижен в привычном смысле. Он… отстранён. Это пугало сильнее всего. — Ты сердишься на меня? — спросил он прямо, без обходных путей. Хуа Чэн остановился. Медленно обернулся. Его лицо было таким же красивым и непроницаемым, как всегда, но взгляд — темнее. Глубже. Будто он долго что-то держал внутри и только сейчас позволил этому всплыть. — Ваше Высочество, — сказал он. — Я не смею сердиться на вас. Се Лянь вздрогнул. Это обращение. Редкое. Всегда — знак дистанции. — Тогда что происходит? — тихо спросил он. Хуа Чэн молчал несколько мгновений. Потом выдохнул — почти незаметно. — Вы снова сделали это. — Что именно? — Поставили себя под удар, — его голос оставался ровным, но в нём появилась твёрдость. — В одиночку. Даже не подумав сказать мне. Се Лянь опустил взгляд. Речь шла о недавнем деле — мелком, на первый взгляд. Он помог одному селению, приняв на себя проклятие, которое можно было снять позже. Ничего смертельного. Он не видел смысла тревожить Хуа Чэна. — Я не хотел тебя беспокоить, — честно сказал он. И это стало ошибкой. — Не хотели… меня беспокоить? — Хуа Чэн усмехнулся, но улыбка вышла пустой. — Значит, считаете, что я здесь для украшения? — Нет! Конечно нет. — Тогда почему каждый раз, — он сделал шаг ближе, — когда вам больно, опасно или тяжело, вы решаете, что должны справиться сами? Се Лянь растерялся. — Я просто… привык. — Я знаю, — резко ответил Хуа Чэн. — Вот в этом и проблема. Между ними повисла тишина. Ветер усилился, принеся запах хвои и сырой земли. — Вы пережили столько, — продолжил Хуа Чэн тише. — Вас предавали, забывали, бросали. Вы научились быть одним против всего мира. Но… Он замолчал, сжав пальцы. — Но рядом с вами я. И вы всё равно выбираете одиночество. Се Лянь поднял голову. В его глазах мелькнула боль — тихая, старая. — Я не выбираю одиночество, — сказал он. — Я просто не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Это прозвучало искренне. И именно поэтому ранило. Хуа Чэн рассмеялся — коротко, без радости. — Ваше Высочество… — он покачал головой. — Вы правда думаете, что можете защитить меня, отталкивая? Он сделал ещё шаг. Теперь между ними почти не было расстояния. — Я живу ради вас, — сказал он низко. — Я существую, потому что вы существуете. И вы считаете, что скрывать от меня свою боль — это забота? Се Лянь почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Я боюсь, — тихо признался он. Хуа Чэн замер. — Боюсь привыкнуть, — продолжил Се Лянь. — Боюсь однажды положиться на тебя полностью… и потерять. Эти слова повисли между ними, обнажённые и хрупкие. Хуа Чэн медленно закрыл глаза. Когда он открыл их снова, злости там не было. Только усталость и… страх. Тот самый, который он редко позволял себе показывать. — Вы не потеряете меня, — сказал он твёрдо. — Никогда. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — Хуа Чэн протянул руку и осторожно коснулся запястья Се Ляня. — Потому что, даже если мир снова отвернётся от вас, я останусь. Се Лянь закусил губу. — Тогда… — он колебался, — почему ты так злишься? Хуа Чэн посмотрел на него прямо. — Потому что вы не верите, — сказал он. — Не до конца. Это была правда. Се Лянь медленно выдохнул. — Прости меня, — сказал он наконец. — Я… учусь. Быть не одному. Хуа Чэн долго смотрел на него. Потом его рука мягко сжала ладонь Се Ляня. — Тогда учитесь не молчать, — сказал он тихо. — Даже если страшно. Се Лянь кивнул. Он сделал шаг вперёд и осторожно обнял Хуа Чэна. Неуверенно, будто проверяя, позволено ли. Хуа Чэн ответил сразу. Крепко. Надёжно. Как будто закрывал собой весь мир. — Я не уйду, — повторил он у самого уха Се Ляня. — Даже если вы будете пытаться прогнать меня. Се Лянь тихо рассмеялся сквозь выдох. — Тогда, боюсь, тебе придётся терпеть меня очень долго. — С радостью. Ссора не исчезла бесследно. Но между ними стало меньше недосказанности. *** Ночью. Ночью храм был особенно тих. Даже насекомые будто решили не нарушать покой. Лунный свет ложился на пол бледными полосами, скользил по колоннам, задерживался на краю алтаря. Се Лянь лежал с открытыми глазами и слушал это молчание — густое, почти осязаемое. Он не спал. Слишком много мыслей, слишком много чувств, которые не хотели утихать. Ссора не была бурной, но оттого казалась глубже — как трещина не на поверхности, а внутри. Рядом, совсем близко, Хуа Чэн сидел, прислонившись спиной к колонне. Он тоже не спал — Се Лянь чувствовал это, хотя не смотрел. Привычное присутствие, знакомое до боли. И всё же сегодня между ними оставалось что-то невысказанное. — Сань Лан, — тихо позвал Се Лянь, нарушая тишину. — М? — откликнулся тот сразу, будто ждал. Се Лянь приподнялся на локте и повернул голову. В лунном свете лицо Хуа Чэна казалось почти нереальным — резкие тени, спокойный взгляд, красный глаз, в котором отражалась ночь. — Ты злишься на меня? — спросил он снова, но уже иначе. Не с тревогой — с осторожной искренностью. Хуа Чэн посмотрел на него долго, прежде чем ответить. — Нет, — сказал он наконец. — Я… переживаю. Это было ближе к правде, чем любое другое слово. Се Лянь сел. Одеяло соскользнуло с плеч, но он не обратил на это внимания. — Я правда не хотел причинить тебе боль, — сказал он. — Просто иногда мне кажется, что если я начну делиться всем… это станет твоей ношей. Хуа Чэн усмехнулся, но без насмешки. — Ваше Высочество, — мягко сказал он, — вы давно стали моей ношей. И моим выбором. Он поднялся и подошёл ближе. Не сразу сел рядом — остановился напротив, словно давая Се Ляню возможность отстраниться. Тот не стал. — Я не боюсь боли, — продолжил Хуа Чэн. — Я боюсь быть лишним. Се Лянь замер. — Лишним? — Да, — Хуа Чэн опустился рядом, ближе, чем раньше. — Когда вы решаете всё сами… когда исчезаете в опасности, не оглядываясь… я чувствую, будто моё место — где-то в стороне. Как наблюдателя. Эти слова задели глубоко. Се Лянь опустил взгляд на свои руки. Он прожил слишком много жизней, где привык быть один. Даже рядом с теми, кто любил. — Я не умею по-другому сразу, — признался он. — Но я хочу научиться. Ради тебя. Хуа Чэн протянул руку и осторожно накрыл его пальцы своими. Тёплыми. Реальными. — Тогда начнём с малого, — сказал он. — С ночи. Се Лянь поднял на него взгляд. — С ночи? — Да, — в уголках губ Хуа Чэна появилась мягкая улыбка. — Просто побудьте не один. Се Лянь тихо рассмеялся. — Это, пожалуй, самое сложное. — Знаю. Они легли рядом. Не слишком близко, но и не на расстоянии. Лунный свет теперь падал на них обоих, объединяя в одну тень. Се Лянь долго молчал, потом вдруг сказал: — Когда ты сердишься… я боюсь, что ты уйдёшь. Хуа Чэн повернулся к нему. — Я могу злиться, — сказал он спокойно. — Могу спорить. Могу быть резким. Но уйти? — он покачал головой. — Никогда. Се Лянь закрыл глаза. Эти слова не исцеляли сразу — но оседали внутри, слой за слоем. Он осторожно придвинулся ближе. Его плечо коснулось плеча Хуа Чэна. Тот не шевельнулся. Только тихо выдохнул — разрешая. — Спасибо, — прошептал Се Лянь. — За что? — За то, что не сдаёшься. Хуа Чэн чуть наклонился и коснулся лбом его виска — жест простой, но невероятно интимный. — Я ждал вас восемьсот лет, — сказал он тихо. — Думаю, переживу и пару ссор. Се Лянь улыбнулся. По-настоящему. Ночь медленно тянулась, укутывая храм покоем. И в этот раз одиночество не возвращалось. Оно больше не имело здесь власти. Потому что иногда примирение — это не громкие слова. А просто остаться.