Echoes of You

Это утро началось для Хёнджина иначе — и он понял это ещё до того, как открыл глаза. Он проснулся раньше будильника, в той редкой, почти невесомой тишине, когда город за окнами общежития ещё не набрал привычный шум, а сознание только-только поднимается из глубины сна. Несколько секунд он просто лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному дыханию и к странному теплу, разлившемуся внутри, будто кто-то оставил в его груди маленький источник света. И только потом воспоминание вернулось — не резко, не вспышкой, а мягкой волной. Юрин. Её голос, дрогнувший, когда она сказала, что любит его. Её пальцы, осторожно сжавшие ткань его футболки. Тот взгляд — открытый до невозможности, доверчивый, почти хрупкий. Хёнджин медленно провёл ладонью по лицу и тихо выдохнул в подушку. Это правда произошло… Она правда моя. Со мной. Он перевернулся на спину и уставился в потолок, позволяя себе то, чего почти никогда не позволял — просто чувствовать, без анализа, без привычной попытки всё разложить по полкам и взять под контроль. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он обычно держал запертым на десятки замков, было непривычно спокойно. И это пугало. Потому что спокойствие означало — теперь ему есть что терять. Если с ней что-то случится… если её заберут из проекта… если нам запретят даже говорить… Мысль оборвалась раньше, чем оформилась до конца. Он резко сел на кровати, провёл пальцами по волосам. — Не начинай, — тихо сказал он сам себе. Он слишком хорошо знал эту сторону своего характера — склонность заранее проживать катастрофы, которые ещё не произошли. Но сегодня страх не мог пересилить другое чувство. Счастье. Тихое, глубокое, почти взрослое. Не эйфорию — нет, он давно не был мальчишкой, которого кружит от влюблённости. Это было что-то гораздо серьёзнее. Устойчивее. Словно внутри него наконец встал на место недостающий элемент. Телефон лежал рядом. Экран загорелся от одного касания. Сообщений не было. И всё же он поймал себя на том, что улыбается. Спит, наверное… Моя хорошая. От этой мысли в груди стало мягко — так мягко, что ему пришлось закрыть глаза на секунду. Конец недели прошёл для него странно — как будто мир остался прежним, но краски в нём стали чуть насыщеннее. Он по-прежнему уставал на репетициях. По-прежнему злился на себя, если движение не выходило идеально. По-прежнему задерживался в зале дольше остальных, отрабатывая повороты до той грани, где мышцы начинали дрожать. Он не стал другим. Но что-то в нём всё же изменилось. Иногда, ловя своё отражение в зеркале танцевального зала, он вдруг замечал почти незнакомое выражение лица — мягкость в глазах, которой раньше не было. И это смущало его сильнее, чем любая ошибка в хореографии. Соберись. Ты не на свидании — ты на работе. Но даже эта привычная требовательность к себе теперь звучала иначе — без прежней жестокости. Словно внутри появился кто-то, кто осторожно удерживал его от того, чтобы снова разорвать себя на части. Он чаще проверял телефон — не навязчиво, нет, скорее машинально. Между подходами, в лифте, в коридорах компании. Иногда там было короткое сообщение. Иногда — просто смайлик. Один раз — фотография неба, мутного и серого. И внизу подпись:  Сегодня похоже на невыспавшийся капучино. Он смотрел на неё дольше, чем хотел бы признать. Как можно быть такой… настоящей? Он почти не писал длинных ответов — не умел. Но каждое его сообщение было точным, как касание. Поешь. Надень шарф. Не перерабатывай. И неизменно: Я рядом. Даже если физически — совсем нет. Ночи стали опаснее. Он понял это уже на второй день, когда, вернувшись в пустую комнату, машинально вдохнул и вдруг ясно вспомнил запах её волос, тепло её кожи, то, как она тихо произносила его имя — не сценическое, не привычное для фанатов, а домашнее, почти ласковое. Джинни. Он закрыл глаза и усмехнулся. Если кто-нибудь из мемберов это услышит — мне конец. Но внутри что-то предательски таяло каждый раз, когда он вспоминал. Иногда ему хотелось сорваться — написать, позвонить, увидеть её хотя бы на пять минут. Но он не делал этого. Контроль был частью его природы. Любовь — нет. И он только учился держать их в равновесии. Не дави. Не спеши. Ей и так тяжело. Эта мысль возвращала ему привычную собранность. Юрин была не просто девушкой, в которую он влюбился. Она была человеком на грани — между мечтой и вылетом, между силой и уязвимостью. И если уж он оказался рядом, то должен быть тем, кто поддержит, а не тем, кто станет ещё одним испытанием. От этого чувства ответственности его любовь становилась ещё глубже. Тише. Серьёзнее. К концу недели изменения стали заметны даже со стороны — хотя сам Хёнджин искренне полагал, что ведёт себя как обычно. В тот вечер они собрались всем составом в общежитии — редкая передышка между расписаниями. Кто-то заказал еду, пакеты шуршали на кухонном столе, в воздухе смешались запах жареного мяса и сладкого соуса, телевизор негромко бормотал что-то фоном. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смеялся с очередной шутки Сынмина — открыто, не пряча улыбку в ладони, как делал часто раньше. — Ты чего такой довольный? — прищурился Минхо, внимательно разглядывая его. — Премию дали, а мы не знаем? — Или ты наконец начал нормально спать? — подхватил Феликс. Хёнджин фыркнул, качнув головой. — Отстаньте. Но улыбка предательски осталась. Он потянулся за стаканом, легко толкнул Хана плечом, вступил в спор о какой-то ерунде — и вдруг поймал себя на том, что говорит больше обычного. Реагирует быстрее. Почти не уходит в себя. Словно внутреннее напряжение, сопровождавшее его годами, слегка ослабило хватку. Он поднял взгляд — и встретился с внимательными глазами лидера. Тот ничего не сказал. Только чуть заметно усмехнулся, будто сделал какой-то свой вывод, и вернулся к разговору. Хёнджин отвёл взгляд, но тепло в груди стало сильнее. Неужели так заметно?.. Телефон тихо вибрировал рядом. Он украдкой посмотрел на экран. Сообщение. От неё. Всего три слова: Юрин: Ты поел, Джинни? Он опустил голову, и улыбка сама собой коснулась губ — мягкая, почти невозможная для того Хёнджина, каким он был ещё несколько недель назад. Пальцы быстро набрали ответ. Хёнджин: Да. А ты? Он на секунду задержал экран в ладони, потом заблокировал телефон и вернулся к разговору, но ощущение осталось — тонкая, невидимая нить, протянутая через вечер, через город, через их занятые жизни. И вдруг он ясно понял одну простую вещь. Раньше общежитие было просто местом, куда он возвращался спать между расписаниями. Теперь же где-то в этом огромном городе был человек, к которому он по-настоящему хотел возвращаться. Хёнджин откинул голову на диван и прикрыл глаза, позволяя шуму голосов раствориться вокруг. Как же я жил без неё раньше…

***

Раздевалка ещё была почти пустой — утренние тренировки всегда собирали людей медленно, будто само здание компании тоже не до конца проснулось. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые шаги, звон вешалок, но здесь пока стояла та самая редкая тишина, в которой слишком хорошо слышны собственные мысли. Юрин остановилась перед зеркалом, медленно стягивая худи через голову. И замерла. На коже — чуть выше ключицы — всё ещё оставался след. Почти исчезающий, размытый, но достаточно живой, чтобы память отозвалась мгновенно, без предупреждения. Её пальцы сами поднялись к нему. Юрин осторожно коснулась его пальцами. Кожа там всё ещё была чуть чувствительнее, чем обычно. Лёгкое прикосновение — и по телу прошла тонкая волна тепла. И память сразу же отозвалась. Его губы. Тёплое дыхание. Тот момент, когда он на секунду замер, словно сам не ожидал, что позволит себе оставить этот знак.  Воспоминания не возвращались вспышками — они растекались мягко, волнами, пробираясь под кожу. Особенно голос. Низкий, хрипловатый, когда он говорил совсем близко. Когда почти не говорил — выдыхал слова ей в шею, и от этого обычные фразы звучали так, будто в них было спрятано что-то гораздо большее. Моя хорошая… Сердце забилось быстрее — не от смущения даже, а от того, насколько живо тело помнило то, что разум ещё не успел разложить по полочкам. Его руки.  То, как уверенно они держали её — не сжимая, но так, что становилось ясно: он рядом, он не отпустит. Иногда Юрин казалось, что кожа запоминает такие вещи лучше разума, потому что стоило закрыть глаза — и она почти чувствовала это снова. Тяжесть его ладони на её талии. Медленное движение пальцев по спине. Тепло, от которого внутри становилось тихо. В груди стало тихо-тихо, как бывает только в моменты абсолютной безопасности.  Он правда есть. Это не сон. Но вместе с этим пришло другое чувство — более взрослое, более глубокое. Её тело больше не было просто её. Оно теперь знало его прикосновения. И реагировало на одни лишь воспоминания. Юрин быстро взяла телефон, пока чувство ещё не растворилось в утре, пока его можно было поймать словами. Юрин: Я всё ещё чувствую твои руки на себе… Она перечитала сообщение. Сердце стукнуло сильнее — глупо, по-девичьи, слишком нежно для человека, который вообще-то должен сейчас думать о тренировке. Палец завис над кнопкой отправки. Отправила. И на секунду позволила себе просто постоять, глядя в зеркало уже совсем другим взглядом — мягким, почти растерянным. Я правда не одна… Но именно в этот момент дверь раздевалки резко открылась. — Юрин, ты уже здесь? Тренер сказал сегодня начать раньше! Голос ударил по реальности слишком громко. Она вздрогнула — буквально физически — будто кто-то выдернул её из тёплой воды на холодный воздух. Мир вернулся сразу весь. Графики. Съёмки. Оценки. Конкуренция. Камеры, которые могли включиться в любую секунду. Юрин опустила взгляд на своё отражение — и выражение её лица медленно изменилось, собралась та самая привычная сосредоточенность, которую она носила как вторую кожу. Никого не волнует, что я вчера призналась в любви. Эта мысль прозвучала неожиданно спокойно. Не горько — просто фактом. Здесь не было паузы на чувства. Не было выходных для сердца. Никто не скажет: «Отдохни, ты переживаешь важный момент». Мир не станет мягче только потому, что внутри у неё всё перевернулось. Она быстро натянула тренировочную футболку, спрятав след под тканью — и вместе с ним то утреннее тепло. Телефон коротко завибрировал. Ответ. Юрин рефлекторно посмотрела на экран — и ей пришлось сделать маленькое усилие, чтобы не улыбнуться слишком явно. Хёнджин: Я весь день буду думать о том, где именно ты всё ещё меня чувствуешь… И это очень мешает мне быть нормальным. Потом. Она убрала телефон в шкафчик. Сейчас — не Юрин, которая вспоминает его голос. Сейчас — трейни. Когда она вышла в зал, яркий свет ударил в глаза, музыка уже гремела из колонок, девочки разминались у зеркал, и всё вокруг двигалось в том быстром, требовательном ритме, в котором нельзя выпадать ни на секунду. Юрин заняла своё место в построении. — С начала! — хлопнул тренер. Музыка включилась. Тело двигалось правильно — отточенно, автоматически — годы тренировок не подводили. Но где-то глубоко внутри всё ещё оставалось другое ощущение. Тепло чужих ладоней. И странная, взрослая мысль, которая теперь шла с ней рядом: Любовь — это не пауза в жизни. Это то, с чем нужно научиться идти вперёд. За два дня до съёмок время перестало быть чем-то, что просто проходит. Оно стало командовать. Не текло — приказывало. Встать. В зал. Ещё раз. Сначала. Юрин поймала себя на мысли, что больше не помнит, какое сегодня число. И даже день недели расплывался — будто кто-то стёр подписи у календаря, оставив только бесконечные квадраты с одинаковым содержимым. Прогон. Разбор. Прогон. Ещё раз. — Стоп. Руки выше. Синхрон позже. Сначала. Сначала. Иногда ей казалось, что если они начнут сначала ещё хоть раз, она просто не сможет остановиться — будет продолжать двигаться даже тогда, когда музыка выключится. Даже когда зал опустеет. Тело уже не спрашивало разрешения. Оно существовало отдельно — как инструмент, который просто обязаны настроить идеально. Она больше не чувствовала усталость привычным образом. Усталость стала фоном, как шум кондиционера — постоянным, монотонным, почти незаметным, пока не прислушаешься. А если прислушаться — оглушает. Зеркала в тренировочном зале отражали их десятки раз, и иногда Юрин смотрела на это бесконечное повторение девочек в одинаковой форме и думала, что они правда похожи на конвейер. Движение за движением. Поворот. Шаг. Взгляд. Ещё раз. Она начала замечать мелочи, которые раньше ускользали. Мина почти перестала разговаривать. Не из холодности — она словно экономила каждое слово, как экономят заряд на телефоне, когда остаётся два процента. Отвечала коротко, кивала вместо фраз, даже смеялась без звука — только плечи слегка вздрагивали. Ханби смеялась слишком много. Не над шутками — их почти не было. Она могла вдруг тихо хихикнуть, когда хореограф отворачивался, или закрыть лицо ладонями, будто пытаясь спрятать эту улыбку. Так смеются не от веселья. Так смеются, когда внутри слишком натянуто. Юрин однажды поймала её взгляд в зеркале — и смех мгновенно погас, будто его выключили. В глазах осталось только прозрачное, почти детское испугавшееся выражение. Соми начала ронять вещи. Бутылку. Телефон. Наушники. Её пальцы едва заметно дрожали, и она каждый раз быстро оглядывалась, проверяя, заметил ли кто-нибудь. Конечно, все замечали. Но никто ничего не говорил. Сэбин уснула сидя — прямо во время короткого перерыва. Просто прислонилась спиной к стене, скрестила руки на коленях и закрыла глаза. Юрин сначала подумала, что она просто отдыхает. Потом увидела, как медленно клонится её голова. Никто не стал её будить. Они вообще стали удивительно бережными друг к другу. — Ты первая возьми воду. — Ничего, я подожду. — Прости, ты не ушиблась? — Всё нормально. Слишком вежливо. Слишком мягко. Как будто любое резкое слово могло расколоть воздух. И вдруг Юрин поняла: они все на грани. Не громко. Без истерик. Без слёз посреди зала. На грани тихого перелома, который происходит внутри и почти не виден снаружи. Она смотрела на их отражения и думала — если сейчас кто-нибудь скажет: «Мне страшно», остальные, возможно, просто выдохнут. Но никто не говорил. Потому что признать страх — значит допустить мысль, что ты можешь не справиться. А этого здесь не позволяли даже мысленно. — Сначала! Музыка снова ударила по залу. Юрин подняла руки. И на долю секунды ей захотелось просто опустить их. Сказать: Я больше не могу. Не драматично. Просто честно. Но вместо этого она поймала своё отражение — ровную спину, сосредоточенный взгляд, идеальную линию плеч — и вдруг ясно почувствовала, как внутри сжимается пружина. Туже. Ещё туже. Она справится. Конечно справится. Она всегда справлялась. Вопрос был в другом — что произойдёт, если эта пружина однажды резко разожмётся. Мысль мелькнула и тут же исчезла. Думать об этом было слишком опасно. Поэтому Юрин просто сделала шаг вперёд. Ещё раз. Юрин не спала уже вторые сутки. Сначала это даже не пугало — просто казалось частью подготовки, естественным фоном перед чем-то большим, почти неизбежным. Нервы всегда приходят раньше важных событий, тело напрягается, мысли становятся громче, и сон уходит куда-то на периферию, словно понимая, что сейчас ему здесь не место. Но ко второй ночи усталость перестаёт быть просто усталостью. Тело будто перегревается изнутри — не ломается, а существует на какой-то болезненно высокой частоте, словно лампа, которую забыли выключить и которая теперь светит слишком ярко, слишком долго. Юрин лежала в темноте общежития, глядя в потолок, и слушала, как дышат девочки. Ровно. Глубоко. Спокойно. Их сон звучал почти осязаемо — как доказательство того, что организм всё ещё умеет останавливаться. У неё — не получалось. Стоило прикрыть глаза, как в голове включался трек. Счёт. Поворот. Шаг. Взгляд в камеру. Улыбка. Лицо пустое. Ты должна влюблять. Её глаза резко открылись. Потолок вдруг показался ниже, чем обычно, воздух — плотнее, а тишина — слишком напряжённой, будто даже она чего-то от неё ждала.

***

— Ещё раз. Хореограф никогда не кричал. Именно поэтому становилось страшнее. Спокойный голос резал точнее любого окрика. — Ты можешь лучше. Музыка обрывается. Снова сначала. Пол зеркально отражает их движения — пять фигур, синхронных почти до пугающей аккуратности. Почти. — Юрин. Она поднимает взгляд. — Лицо пустое. Ты должна влюблять. Фраза звучит без раздражения, без злости — как медицинский факт. От этого она впивается глубже. Юрин кивает раньше, чем успевает подумать. Горло сухое, но она даже не замечает этого — тело автоматически занимает исходную позицию. Музыка снова бьёт по залу. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Время перестало делиться на утро и вечер — теперь оно измерялось прогонами, разборами, правками, короткими глотками воды и редкими минутами, когда можно было просто прислониться к стене. Иногда ей казалось, что они попали в конвейер, который не умеет останавливаться. — Сначала восьмёрку. Потом сразу переход. — Не проваливай плечо. — Камера будет справа, помни об этом. — Ещё раз. Сэбин не давила — она направляла. Голос оставался ровным, профессиональным, без намёка на раздражение. И от этого хотелось стараться ещё сильнее. Подвести её казалось почти невозможным. Подвести группу — страшным. Юрин чувствовала, как мышцы начинают гореть уже к середине прогона, но не позволяла себе замедлиться. Боль становилась просто частью движения — как дыхание, как ритм. — Хорошо, — коротко говорит хореограф. — Теперь сделайте так же. Но лучше. Лучше. Всегда есть это «лучше». Ты должна влюблять. Фраза застряла в голове, как заноза, к которой невозможно не прикасаться снова и снова. Что значит — влюблять? Глазами? Улыбкой? Наклоном головы? Или просто исчезнуть как человек и стать образом? В костюмерной пахло паром, новой тканью и чем-то металлическим. Юрин стояла на невысоком подиуме, пока вокруг неё двигались чужие руки — быстрые, точные, уверенные. Ткань тянули. Фиксировали. Подкалывали. Отмечали мелом. — Не двигайся. Она и не двигалась. В какой-то момент ей показалось, что её собирают заново — аккуратно, профессионально, почти красиво. Новую версию неё. — Здесь чуть уже. — Поднимем линию. — Так камера любит больше. Иголка скользнула вдоль шва, почти не касаясь кожи, но Юрин всё равно почувствовала укол — короткий, острый. Странно. Боль была совсем маленькой, почти символической. Но внутри отозвалась сильнее. Иногда ей казалось, что её тело принадлежит всем, кроме неё. Хореографам — чтобы двигалось правильно. Стилистам — чтобы выглядело нужным. Менеджерам — чтобы не подводило. Зрителям — чтобы однажды стало их. А ей оставалась только обязанность выдержать. Под кожей словно собирались маленькие точки напряжения — такие же, как эти иголки. Незаметные по отдельности, но вместе создающие ощущение постоянной натянутости. — Готово. Почти идеально. Идеально. Юрин посмотрела на своё отражение. Милая. Лёгкая. Почти хрупкая. Такой образ должен влюблять. Она провела пальцами по ткани, вдруг с ясной мыслью понимая, что не помнит, когда в последний раз чувствовала своё тело просто своим — не инструментом, не проектом, не чьей-то задумкой. К концу второго дня мир начал слегка плыть по краям. Не драматично — почти незаметно. Просто движения становились чуть автоматичнее, а паузы между мыслями — длиннее. Она ловила себя на том, что иногда смотрит в одну точку дольше, чем нужно. Что забывает, за чем потянулась. Что музыка на секунду звучит будто издалека.  И всё же она молчала. Не писала ему о бессоннице. Не рассказывала, как хореографы гоняют их часами. Как Сэбин заставляет повторять переход, пока он не станет безупречным. Как по вечерам она стоит перед зеркалом и тренирует мимику — снова и снова пытаясь найти ту самую эмоцию, которую от неё требуют. — Ты слишком спокойная, — сказали ей. — Камера любит тех, кто горит. Поэтому она училась гореть. Даже если внутри оставалось всё меньше воздуха. Хёнджин сейчас был счастлив — она слышала это в его голосе, чувствовала в каждом сообщении, в каждом тёплом слове. И Юрин не могла заставить себя принести в этот свет свою усталость. Не потому что не доверяла. Потому что боялась. Их счастье пока было таким новым, почти хрупким — словно стекло, которое ещё не проверяли на прочность. Ей хотелось быть для него лёгкой. Нежной. Той, к кому хочется возвращаться, а не той, кого нужно спасать. Поэтому она писала: Ты поел? Отдохни сегодня. Не задерживайся на практике. И никогда — о том, что сама не спит. Иногда любовь проявляется не в словах. А в том, о чём ты решаешь промолчать. И только стоя поздно вечером в пустом коридоре компании, Юрин вдруг позволила себе на секунду закрыть глаза и прислониться лбом к прохладной стене. Ночь перед съёмками была странной — не совсем ночью, не совсем отдыхом, а чем-то подвешенным между тревогой и ожиданием. Общежитие давно стихло: где-то за стеной мерно шумел кондиционер, иногда в коридоре скрипела дверь, но даже эти звуки казались приглушёнными, словно здание тоже пыталось не тревожить завтрашний день. Юрин лежала на спине, глядя в потолок, на котором едва заметно дрожала полоска света от уличного фонаря. Глаза щипало от усталости, тело ныло после бесконечных прогонов, но сон упрямо не приходил — будто кто-то внутри держал её за плечо и не позволял провалиться в темноту. Завтра всё решится… хоть немного. Мысль должна была напугать сильнее, но вместо этого она чувствовала только странную пустоту и натянутость, как струна, которую перетянули чуть больше нужного. Телефон, лежавший рядом на подушке, вдруг мягко завибрировал. Экран вспыхнул. Джинни. Одного этого имени оказалось достаточно, чтобы внутри что-то едва заметно потеплело. Она открыла сообщение. Хёнджин: Не спишь? Юрин невольно выдохнула — даже не заметила, что задерживала дыхание. Пальцы медленно коснулись клавиатуры. Юрин: Пытаюсь. Получается плохо. Ответ пришёл почти сразу, будто он и не выпускал телефон из рук. Хёнджин: Я так и думал. Нервничаешь? Юрин усмехнулась — тихо, почти беззвучно. Юрин: А у меня есть выбор? Три точки появились мгновенно. Исчезли. Снова появились. Хёнджин: Ты справишься. Ты всегда справляешься. Она долго смотрела на эти слова. В них не было пафоса, не было громких обещаний — только спокойная уверенность, от которой почему-то становилось легче дышать. Но следующая строчка заставила её сердце сбиться с ритма. Хёнджин: Не могу перестать думать о тебе. Щёки мгновенно потеплели. Юрин перевернулась на бок, подтянув одеяло к подбородку. Юрин: Это плохая идея — думать обо мне перед сном. Хёнджин: Почему? Она задержала пальцы над экраном, прежде чем напечатать: Юрин: Потому что ты начинаешь говорить вещи, от которых мне ещё сложнее заснуть. Несколько секунд — и ответ: Хёнджин: Тогда скажу честно: я сейчас лежу и представляю, как ты хмуришься, глядя в телефон. Её губы дрогнули. Юрин: Не хмурюсь. Хёнджин: Врёшь. Ты всегда так делаешь, когда волнуешься. Юрин замерла. Он правда её уже так хорошо знает? Я не волнуюсь, — написала она, хотя сама почувствовала, как это неправдоподобно звучит. Три точки мигнули почти сразу. Хёнджин:  Юрин. Если бы я мог — забрал бы у тебя половину этого напряжения. Сердце мягко сжалось. Она уставилась в экран дольше, чем собиралась. Юрин закрыла глаза, позволяя улыбке коснуться губ. В груди вдруг стало спокойнее — словно среди этого бесконечного давления, чужих ожиданий, строгих голосов и зеркал, в которых она всё чаще искала не себя, а нужный образ, был кто-то, кто видел её настоящую. Следующее сообщение появилось неожиданно мягким. Хёнджин: Просто завтра будь осторожна с собой, — пришло следующее сообщение. Не выкладывайся так, чтобы потом не осталось сил дышать. Она невольно улыбнулась — устало, но тепло. Юрин: Это клип, Джинни. Там нельзя наполовину. Ответ появился быстро: Хёнджин: Я знаю. Поэтому и переживаю. Пауза. А потом: Хёнджин: Напиши мне сразу, как всё закончится. Неважно во сколько. Юрин прикусила губу. Юрин: Даже если будет три ночи? Хёнджин: Особенно если будет три ночи. Тишина комнаты вдруг стала уютнее. Безопаснее. Она провела пальцем по краю телефона. Юрин: Жаль, что ты не рядом. Сообщение отправилось прежде, чем она успела его обдумать. Несколько секунд — ничего. Потом экран снова загорелся. Хёнджин: Если бы я был рядом, ты бы точно не спала. Её дыхание сбилось. Юрин: Джинни… Хёнджин: Я серьёзно, — добавил он. Я бы сейчас целовал тебя до тех пор, пока все твои мысли не исчезли бы. Жар медленно растёкся под кожей. Юрин зажмурилась, уткнувшись носом в подушку. Юрин: Ты невыносим. Хёнджин: Но ты же любишь меня. Сердце ударилось сильнее. Она не ответила сразу. Просто позволила этой фразе немного пожить внутри. Юрин: Очень, — напечатала наконец. Телефон завибрировал почти нетерпеливо. Хёнджин: Повтори это, когда всё закончится. Хочу услышать твой голос. Её грудь наполнилась чем-то мягким и светлым. Юрин: Договорились. Пауза. И последнее сообщение: Хёнджин:  Спи, моя хорошая. Тебе завтра покорять свой первый мир. Юрин медленно погасила экран, но телефон не выпустила из рук. Тревога никуда не исчезла. Завтрашний день всё ещё стоял перед ней огромной стеной, за которой было слишком много неизвестного. Но теперь эта стена уже не казалась такой холодной. Она закрыла глаза. И впервые за последние двое суток почувствовала, как тело понемногу отпускает напряжение. Я не одна. Мысль пришла тихо — и осталась. А где-то далеко Хёнджин, возможно, тоже лежал без сна, глядя в потолок с едва заметной улыбкой. И даже расстояние сейчас не казалось чем-то страшным. Потому что между ними уже было нечто большее, чем просто возможность быть рядом.