Двое против всего мира

В резиденции на Даунинг-стрит царило невероятное, почти подозрительное явление: воскресный покой. Ни саммитов, ни экстренных звонков, даже дождь за окном шёл тихо, не барабаня, а шелестя по стёклам. Уильям, в простой тёмной футболке и спортивных штанах, растянулся на диване в гостиной с книгой в руках. Книга, впрочем, уже десять минут как не перелистывалась. Он просто лежал, слушая тишину и редкие звуки с кухни. Пьер готовил. Вернее, делал вид, что готовит что-то, возясь с кофейной туркой и выкладывая на тарелку купленные утром круассаны. Он был босиком, в мягких лосинах и свитере Уильяма, который был на него явно велик и сползал с одного плеча. Свитер пах чистым хлопком, лондонским мылом и едва уловимым, знакомым запахом самого Уильяма — сандалом и холодным воздухом. Пьер подошёл к дивану, поставил поднос на низкий столик и без предупреждения устроился сверху, на Уильяма. Не садясь рядом, а именно укладываясь на него, прижавшись грудью к его груди, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Книга упала на пол. — Тяжелый, — беззлобно пробормотал Уильям, но его руки тут же обняли Пьера за спину, одна ладонь легла между лопаток. Широкая и тёплая. — Молчи, оurs — прошептал Пьер в его кожу. Он не двигался, просто впитывал тепло, слушал, как под его ухом ровно, мощно бьётся сердце. Так он проверял —живое, настоящее, его. Уильям не стал спорить. Он просто начал медленно водить ладонью вверх-вниз по его спине, прощупывая знакомый рельеф позвоночника, рёбер, мышц. Это был не эротический жест. Это было измерение. Картографирование. Утверждение факта: вот он, здесь, цел. Потом Пьер приподнялся, оперся на руки по обе стороны от головы Уильяма, и легким движением стащил надоедливые очки с его лица. Они смотрели друг на друга с расстояния в сантиметр. Никаких масок, никаких намёков на иронию. Просто взгляд. — Ты сегодня невыносимо домашний, — сказал Пьер, и его голос был тихим, чуть хриплым от утренней расслабленности. — А ты — нагло развалился на мне. — C'est mon droit légitime. Я завоевывал его веками кровопролитных боёв. Уильям фыркнул, но уголки его губ дрогнули. Он приподнял голову и поймал губы Пьера в лёгкий, почти невесомый поцелуй. Просто прикосновение. Подтверждение присутствия. Пьер ответил, замедляя его, делая мягче, слаще. Кофейное утро на языках. — Willey, иногда я хочу чтобы мы всегда так лежали, и ничего бы больше не было. Je veux me dissoudre en toi et ne jamais lâcher prise. — откровение прозвучавшее в тишине сразу же подавилось новыми поцелуями. В надежде спрятать его как нечто очень хрупкое и страшное, что нельзя дать услышать никому. Даже им самим. Он оторвался и принялся целовать Уильяма дальше — не в губы, а в уголок рта, в ту едва заметную морщинку, что пролегла к виску, в скулу, в веко. Каждый поцелуй был маленьким, тихим словом на языке, которого никто, кроме них, не знал. «Вот здесь ты устаёшь». «А здесь злишься». «Это — моё». Уильям закрыл глаза, позволив этому потоку нежности омывать его. Его собственные руки поднялись, чтобы запустить пальцы в тёмные, ещё не приглаженные волосы Пьера. Он не целовал в ответ. Он просто держал, позволяя, и в этом позволении была такая полная, абсолютная сдача, какой он не мог позволить себе нигде и никогда больше. Пьер сполз чуть ниже, снова прильнув ухом к его груди, обняв за талию. Уильям накрыл его своей рукой, прижимая ладонью к своему боку, к живому теплу под тонкой тканью футболки. — I hate you, peacock. — прошептал Уильям в тишину комнаты, глядя в потолок. — Знаю, — так же тихо отозвался Пьер, прижимаясь щекой к его груди. — Moi aussi, ours. Plus que tout. И в этой старой, привычной формуле не было сегодня ни капли правды. Была лишь её полная, сокрушительная противоположность, настолько огромная, что для неё не было слов. Только это объятие. Это дыхание. Этот простой воскресный покой, в котором не было Британии и Франции, не было истории и политики. Были только два тела, нашедшие, после столетних войн, единственное место, где можно было сложить оружие, в тепле кожи друг друга. Так они и лежали, пока кофе не остыл, а круассаны не зачерствели. Время остановилось, запертое в четырёх стенах этой комнаты, в круге их объятий. Всё остальное могло подождать.