Желанные и проклятые

Он не знал, где они… Где они… Были… Где… Почему?.. Зачем… Он… Он, казалось, забыл как дышать. Как будто удавку надели на шею и затягивали, затягивали, затягивали… Пока воздух не кончился. Пока мир не сузился до крохотной точки, размывая зрение по краям. Пока он не перестал слышать всё, кроме звона в ушах. Он только помнил, как распрощался и мягко начал закрывать за собой дверь, не давая понять, что только что случилось. Внутри него всё заледенело. Света поймала его за руку, когда он уходил. Твердо и мягко; её неаккуратно накрашенные ногти блестели в приглушенном свете. — Всё хорошо? Хорошо? Хорошо, блять? Это была она, первая кто… — А тебе какое дело? — спросил он резче, чем хотел. Она нахмурилась. Её зелёные глаза светились каким-то чувством… Которое он бы никогда не понял. Он перестал её понимать, казалось, целую жизнь назад, когда всё закончилось. Слишком давно. Он не понимал её и сейчас — ни её действия, ни её мотивы. Да и зачем ему это было нужно? Он прекрасно осознавал, почему всё случилось так, как случилось. Прошло уже четыре года. Только вот это не отменяло… всего, что случилось после. Илья вдруг осознал, что его грудь тяжело вздымалась, как будто он отбегал марафон — и приказал себе успокоиться. Запихнуть все чувства куда подальше — он не был нюней и не собирался ей становиться. Его не этому учили. Папа всегда был прав. — Отпусти, — сказал он твердо, на грани грубости, если такая грань вообще существовала — ему часто говорили, что он слишком груб и резок, что с ним слишком неприятно общаться — и опустил взгляд на её белую кофту, не желая смотреть в её проницательные глаза. У него не было сил сюсюкаться с ней, объясняться ей. Если подумать — у него вообще не было сил ни на что. Он хотел лишь… Её рука мгновенно разжалась, как будто у куклы обрезали все нитки. Он резко выдернул свою руку из её ослабевшей хватки и попытался натянуть улыбку, лживую и приторную, только вот понял — он не может. Уголки губ просто не слушались. Илья понял, что не может пошевелись лицом в принципе, как будто оно просто… Застыло. Как будто все его мышцы просто отказались работать. Но он… прикрыл глаза на мгновение, найдя в глубине себя потухший огонек, крохотный и неяркий — это всё равно было лучше, чем ничего — как самые дешевые свечки из церкви, те, которые чрезвычайно легко ломались одним неверным движением — и смог выдавить из себя: — Пока, Свет. И передай привет твоему папе. Я его не разочарую. Когда дверь наконец закрылась, Илья услышал хлопок — резче, чем нужно было — и, наконец, натянул на себя куртку, шапку и пошёл — скорее побежал — вниз по ступенькам. Прочь, прочь, прочь. Может быть, какой-то частью мозга он понимал, что происходило но… Его сердце. Не. Понимало. Зачем? Зачем?.. Первым делом — едва ли вообще чувствуя свое собственное тело — он пошел в знакомый ларёк за сигаретами. Потом он подумал подольше и, решив, что этого недостаточно, зашел в другой знакомый магазинчик, положив крупные купюры перед кассиршей. Та лишь подняла вопросительную бровь, но без вопросов поставила перед ним коньяк — крепкий. Взятки всегда дорого обходились, но и окупались соответственно. Никто бы не помог ему. Никто. Он был совершенно один — да и объяснить бы не смог, как бы не пытался. Это было… непередаваемо ужасающе. Если это была одна из тех потерянных ночей… то. Что ж. Это могло быть что угодно. Он уже терял ночи, но это никогда не было так страшно. Ведь это было весело, в моменте. А знать, что всё это закончилось вот так… Что… Всё изменится, не так ли? Он не знал, как именно, но. Но. Коньяк он не тронул, решив начать с сигарет. В последнее время он почти не курил. Да и пить не пил уже пару месяцев как. Что ж, теперь повод появился. Первая. Вторая. Третья. Четверная. Пятая. Но это ведь он виноват, да? Шестая. Ему следовало… Седьмая. …Быть умнее. Восьмая. Папа часто такое ему говорил… говорил, что он тупой — и у него натерлась своего рода мозоль к таким оскорблениям. Может, он всегда был прав с самого начала. Девятая. Папа был прав. Десятая. Лёша тоже был прав. Одиннадцатая. Ему следовало… Двенадцатая. Все твои решения имеют последствия, говорил папа. Будь мужчиной, говорил папа, принимай ответственность на себя за свои решения. Ох, если бы отец только знал… Тринадцатая. Илья просчитался. Четырнадцатая. Проще было было выделить пару положительных моментов в его жизни, нежели чем все отрицательные — настолько много их было. Догорая, сигарета зацепила пальцы горячим. Илья едва ли почувствовал ожог и легко скинул её на снег, как будто ничего не произошло. Пятнадцатая. Ему вдруг показалось, что он больше никогда не сможет улыбнуться. Его лицо просто окоченело — и не от холода на улице. Его сердце… Теперь он вообще не был уверен, билось ли оно еще в груди. Шестнадцатая. Он так себя ненавидел. И Лёша был абсолютно прав, ненавидя его. Илье даже показалось, что тот ненавидел его слишком мало за то, кем он являлся. Семнадцатая. Слёз не было. Да и плакать не хотелось. Илья не плакал со смерти мамы и в ближайшем будущем этого делать не собирался. Восемнадцатая. Он не хотел идти домой и видеть лица отца и брата. Ему было хорошо и тут, на улице. Москва не была такой опасной, как в его детстве, но это не значило, что Илья не мог помечтать о ноже в бочину. Девятнадцатая. Он так себя ненавидел. Ну почему же он таким родился? Если мама сама выбрала гореть в аду, то он принадлежал аду просто по праву рождения. Это просто… Нечестно. Почему он был таким? Двадцатая. Дрожащие руки едва не уронили сигарету, вытаскивая из пачки. Илья приложил её к губам, крепко зажав и боясь выронить. Один взгляд вниз дал ему понять, что это была последняя. Блять. Ему казалось, что он уже был в аду. Только вот когда он успел умереть и оказаться там? Он так себя ненавидел. До дрожи. До рвоты. До глубины души — если она вообще была у таких, как он. Сигарета догорала, он смотрел и смотрел на неё. Дым поднимался в морозный воздух, растворяясь в бесконечности. Долго не думая, он скинул с себя куртку — и небрежно бросил её на снег, хрен бы с ней — и закатал рукав кофты, почти не чувствуя мороза. Он не доверял себе, поэтому сделал единственное разумное действие в его ситуации — опустил горячий бычок на предплечье. Вот так просто, без раздумий. И… Ему сразу стало легко — пару миллисекунд, пока не пришла боль. Но, впрочем, даже её он ждал с нетерпением. О, да. Было больно — адски больно. Так больно, что он почувствовал непроизвольную влагу — которую он не хотел — в глазах. Он прикусил щеку во рту до крови, металлический вкус наполнил рот. Крови было так много, что это всё, что он чувствовал. Мамин крестик на шее ощущался неподъёмным весом, придавливающим его к земле. Он хотел просто лечь прямо там, на асфальте, и прирасти к нему. Слиться в одно целое. Навсегда. Навечно. Ему было интересно, смог бы вес креста заставить его провалиться под землю. Прямо в ад, где ему было обещано место. В жар. В вечное пекло. Он не убирал бычок, а просто смотрел, как краснеет кожа по краям. Он смотрел на это и смотрел, и смотрел… Глаза вдруг ослепил свет фар, заставляя зажмуриться. Даже с закрытыми глазами темнота не пришла — настолько сильным был свет. Он вспомнил, что находился не в глухом лесу, а в городе. Большая дорога была так близко. Его взгляд упал на перекрёсток с большим потоком машин. Хм. Он отстраненно подумал, что если бы он сделал двадцать шагов вперед и шагнул на проезжую часть — по нему бы никто не скучал. Никто. Никто, кроме… Илья провел окурком вниз, вдавливая сигарету сильнее. Было так больно, что он буквально не смог больше стоять на месте и, попятившись назад и зацепившись за бордюр, упал на клумбу, на которую бросил куртку. Приземление на копчик было неприятным и запустило тревожные лампочки в его голове. Ты правильно приземлился? Не повреди позвоночник, ты не сможешь играть в хоккей. Он старательно проигнорировал их все и прислушался к боли в руке. Ощущение, как будто он прижал руку к горячей сковороде и не убирал её долгое время. Илья заслужил только такое. Он не заслуживал вообще ничего. Он не понимал, как можно так сильно проебаться в этой жизни. Это было больно. И даже не физически. Болела душа — если такая у него вообще была. Болело всё его существо. Снег остужал его задницу, и он медленно начинал понимать, что у него появился высокий шанс заболеть. Не то чтобы ему было не всё равно. Илья наконец разжал пальцы — которые тоже были в ожогах — и выпустил окурок на асфальт. О. Ох. Выглядело уродливо. Но, впрочем, соответствовало тому, как он себя чувствовал. Это он был виноват. Это из-за него всё случилось. Он должен был думать головой. Он не должен был быть таким тупым. Он должен был… Илья подскочил на кровати, зажимая рот рукой. Он был весь в поту. Рвота сидела прямо в горле, и он — едва ли видя что-то в номере — неловко встал на нетвердые ноги и на ощупь пошел к туалету. Открыл дверь в полной темноте, чисто по памяти. И его вырвало.

***

Илья чувствовал, как желудочная кислота стекает по губам. Отвратное было ощущение. Он положил голову на унитаз, совершенно безразличный к тому, насколько тот был грязным. Илья прошелся рукой по своим коротким — слишком коротким — волосам, чувствуя пот на затылке. Он был таким мокрым, боже мой. Достаточно? спросило что-то внутри. Никогда не достаточно. Илья мысленно покачал головой и запихнул два пальца в рот, чтобы выдавить из себя всё, что в нём вообще было. Он хотел чувствовать боль, пока не забудет обо всём, кроме этой агонии. Он не хотел чувствовать совершенно ничего. Уже завтра ему нужно было уезжать из Монреаля в Оттаву.