Желанные и проклятые

Шейна легко было обмануть.  Илья видел как сильно тот устал за день и просто подождал, пока сон заберёт его. Ждать пришлось недолго.  Шейн быстро вырубился, все еще крепко обнимая его и прижимаясь к голове, а Илья мог думать лишь о том, как ему жаль. Окей. Еще пару минут на полежать и всё. И всё. Он больше не мог тянуть это. Он просто не мог.

***

Отрывать теплые и сильные руки крепко спящего Шейна от себя было так же болезненно, как тысяча порезов бумагой. Отрывать эти руки, обхватившие его полностью, держащие его даже во сне было действительно больно.  Илья медленно сполз с его груди вниз, прямо из-под руки, стараясь не нарушить его покой. Шейн буквально мертвой хваткой вцепился в него, и Илья еле смог выпутаться, не разбудив его.  Илья не хотел уходить, ведь он особо и не торопился, но... Так надо было. Он не торопился, он тянул время столько, сколько мог. Сколько было физически возможно. Илья сглотнул и засунул руки в задние карманы джинс. Он все еще мог чувствовать чужие ладони прямо в том же месте. Холландер выглядел умиротворённым во сне. Мягче. Он недовольно что-то промычал, когда Илья тихо встал с кровати, пытаясь быть максимально тихим. Но Илье нужно было кое-что... сделать.  Пока Шейн спал, потому что другого шанса у него не было.  Тогда, чуть раньше, ему объективно не хватило времени. Сейчас оно у него было. Время и тишина. Он не мог справиться с собой. Он просто не мог, и даже если бы солнце погасло ему надо было… Да, это было иррационально, но… Ему всего лишь надо было—

***

Илья ни в коем случае не мог позволить себе заснуть. Это было просто невозможно. Как бы он не хотел, как бы он этого не желал... Он просто не мог.

***

Весь недавний скандал заставил Илью задуматься о многом.  Он понял — еще раз, а может и в тысячный раз — его опасения были оправданы. И это не внушало надежды. Никакой надежды.

***

Уходя из комнаты, Илья еще раз посмотрел на спящего Шейна.  На улице за окном все еще стояла темнота — лишь городские огни горели, слабо освещая комнату. Теперь он был спокоен. Более-менее.  Может быть, где-то внутри него было желание... Желание подойти к нему, дотронуться до него. Поцеловать его в лоб. Взъерошить его смоляные короткие волосы. Полежать подольше на его мускулистой безволосой груди, со всех сторон охваченный горячими и такими-такими сильными руками. Руками которые были намного больше его собственных, — Илья запомнил их на своем члене, эта картина немедленно всплывала у него перед глазами, стоило только их закрыть.  Представить эти пальцы в... Но Илья не стал делать всего, что было у него на уме, как бы ему этого не хотелось. Он не мог рисковать разбудить Шейна.  Он просто не мог.

***

Он должен был всё исправить. Он должен был наладить отношения с Шейном, потому что иначе… То, что у него было сейчас, — это единственное, что у него будет. Единственное, что он будет чувствовать. Навсегда. И от этих мыслей его пульс учащался так сильно, что он переставал понимать где он и что он.

***

Время почти пришло. Оно было почти рядом. Его айпод был весь поцарапанным — ничего общего с тем, каким красивым он был пару лет назад, когда ему его только подарили. Илья перевернул его и включил. Рука привычно нашла альбом Dead by Sunrise. Больше ему ничего не нужно было.  Больше ничего.  Его взгляд зацепился за дату и время. Отсчет пошел.

***

Одну неделю спустя

Где-то над Атлантическим океаном

Ему снилось одновременно все и ничего.  В конце же, привычно, его ждало одно. То, что ждало его всегда.  Он вдруг переставал видеть в полном смысле этого слова.  Белый свет становился все ярче, и ярче, и ярче.  В какой то момент он становился ослепляюще ярким. Последнее, что Илья запоминал — белый, белый и белый, такой яркий и такой неизбежный.  Где-то далеко слышался тихий звук, но Илья не мог понять, какой именно. Что-то… Звук был знакомым и таким нереальным, но где-то глубоко внутри он знал — это была чистая ложь. Он точно знал, что это было. Он точно знал что это, и это было так противно. Так противно и неизбежно.

***

Илья медленно открыл глаза, пытаясь сфокусироваться. Его глаза все еще плохо видели после яркого сновидения. Во рту был вкус никотина. Илья даже не понимал, есть ли вообще в его рту что-то кроме горечи. Это были самые обычные сигареты — больше никаких вкусов. Вот это он немного покурил, пока ждал самолет, называется. Ха. Весь его рот был пропитан запахом сигарет, он чувствовал это даже в носу.  Он в полусне понюхал пальцы правой руки, конечно они резко пахли никотином. Опять. Илья нахмурился и отвел руку на расстояние, пытаясь рассмотреть, чистые ли у него были ногти. Зрение все еще расплывалось, и Илья проморгался, чтобы хоть как-то улучшить ситуацию. Хм. Вроде чистые. Потом он поднял глаза и осмотрелся. Длинный салон самолета был почти пуст. На сиденьях рядом уже никого не было.  Он отвернулся от прохода самолета и повернулся к иллюминатору. Его окошко было закрыто. Дрожащая рука потянула вверх люк иллюминатора, открывая его. Вот он, старый добрый аэропорт Шереметьево и цветастые автобусы от самолетов до терминалов. Ну привет, Москва.

***

Шейн не задавал вопросов, и Илья не мог этому не радоваться. Он спас его от того, что Илья никогда не смог бы ему объяснить.  Илья был ему невероятно благодарен. Намеренно ли Шейн молчал или нет — он избавил Илью от тяжести в горле. Может быть, он просто ничего не понял. А может быть, ему просто было неинтересно.  Так или иначе, Илья был рад, что Шейн промолчал. Он был очень и очень рад. Он готов был принять любую причину, почему Шейн не задавал вопросов. Илья был так благодарен, что тот ничего не спросил. Он был так, блять, этому рад.

***

Первым делом, Илья взял такси до дома папы.  Он прошелся рукой по подстриженным волосам.  В этот раз он сделал это сам, не дожидаясь угроз от папы. Только вот… Постриг он их не очень коротко, но достаточно, чтобы он него отъебались. Знакомые пейзажи Москвы мелькали перед ним. Он ездил везде много раз, обкатывая мотоцикл с шестнадцати лет. Жалко конечно, что нельзя было водить машину до восемнадцати, иначе он спокойно катался всю зиму и радовался, но, к его сожалению, законы были законами. Тупые законы, кстати. В Америке, как он слышал, можно водить с шестнадцати или даже раньше. Это было просто нечестно.  Они, что, думали, что на мотоцикле нельзя никого сбить так же, как на автомобиле? О, они сильно ошибались. Илья едва ли заметил как машина остановилась — таксист притормозил у знакомого поворота. Илья моргнул. Приехали.

***

Возвращаться к папе домой было… почти никак. Илья сомневался, что он что-то чувствовал, хорошее или плохое. Ключ вошел в замок, и он дернул за ручку. Окей. Окей. Все хорошо. Пока что.

***

Полина обняла его. Он немного поморщился, пряча от нее лицо. Он не понимал, чего она от него хочет. Ни он, ни Леша ее особо не признавали — Илья не понимал ее попыток его трогать. Это для вида? Ради папы? Чтобы у него была картинка семьи перед глазами, когда на самом деле от семьи давно ничего не осталось? Ей понравились его чеки, и она хочет быть к нему добрее? Леша хотя бы требовал за дело, за тяжелое детство — и Илья мог это понять, он прекрасно мог это понять — но она-то что? Деньги высылались отдельно Леше, отдельно папе — с чего вдруг доброта? С него что-то потребуют? Опять? Она не была особо теплой женщиной — скорее наоборот. И глубоко внутри Илья знал, что ей было плевать на них с Лешей. В конце концов, она же вышла замуж не за них и не ради них — она вышла замуж за довольно богатого полковника. Так зачем все это шоу? На самом деле, он не понимал, зачем она вышла замуж за папу. Деньги? Глупость по молодости? Статус? Что?  Впрочем, ему было абсолютно все равно. Он чувствовал иррациональную ненависть к ней, потому что как она смела стоять там, где стояла мама? Как она смела— В тот момент Леша зашел в коридор и остановился у огромных старинных часов, опираясь на них локтем, и стрельнул в него колким взглядом. Илья напрягся. Потом натянул что-то наподобие улыбки. Леша ответил тем же. Леша был в форме — видимо, освободился с работы пораньше. Что он вообще забыл у отца, когда должен быть с Аленой и Настей? Полина, наконец, разжала свои дурацкие объятия и отпустила его. Она что-то ему говорила, но Илья смотрел лишь на Лешу, стоящего так далеко — и чувствовалось это так же. Между ними была пропасть, рана, которую ничего не залечит.  Илья сглотнул и откинул эти дурацкие мысли — скучать по Леше было так же бесполезно как пытаться сосчитать звезды. Невозможно. Бесполезно. Раздались хлопки. Леша медленно и показушно хлопал в ладоши. — Смотрите-ка. Герой приехал, — сказал Леша, когда перестал хлопать.  — Каково это — быть невоспитанным говном? Илья автоматически оскалился. Блять, Леша слышать о скандале. Полина нахмурилась, зыркнула на Лешу и ушла, чувствуя, что она больше здесь ненужна.  Пусть идет. Пусть идет подальше. Она никогда не стояла между ними. Не разнимала. Не пыталась помирить, как делала это мама. Пустое серое пятно — вот кем она была для него. Спасибо хоть она забила на них достаточно, чтобы Илья делал все, что хотел и не оборачивался через плечо весь подростковый возраст. Проще говоря — ей было насрать. Как и ему. Как и Лёше. Опять раздался хлопок. Другой. Илья не смотрел ему в глаза. Он не хотел. Ему и так было стыдно. Реакция Монреаля была… не самой лучшей. Хлопок.  Хлопок—

***

—Дзынь. Дзынь.  И еще. Леша намеренно медленно размешивал чай, который уже давным давно остыл. Они сидели на кухне. Леша поймал его взгляд, пристально всматриваясь в него. Папы дома не было — и это было к лучшему. Полина ушла за продуктами в магазин.  Бесячие звуки помешивания чая, наконец, прекратились. Воцарилось молчание. — Ты хоть вернешься? — ехидно спросил он.  Илья поморщился. Что за глупый вопрос.  — Конечно.  Леша усмехнулся и кинул ложку на стол. Провел по рту большим пальцем а потом посмотрел на него, откидываясь на стул поудобнее. — Как хорошо иметь свою квартиру, верно?  Верно, подумал Илья. Верно. Если бы только я ей пользовался. И Леша, Илья был уверен, прекрасно знал о том, что на самом деле происходит. — Иди уже отсюда, Илья. Не мозоль глаза, ей богу. Пока Полина не вернулась. Кончик рта Ильи поднялся в невеселой усмешке.  Семья. Семья.  Имело ли это слово ещё хоть какой-то смысл?  Это он был виноват? Или просто так все случилось?  Глядя на ехидное лицо Леши, Илья не мог не думать о том, что тот был прав.  Леша был прав, а Илья его не послушал. Он его не послушал и— Знал бы только Леша… Илья хотел бы ему рассказать. Как он мог раньше, до мамы. Но теперь между ними были лишь пустое ничего, только и всего. Только и всего. Пустое ничего.  Только и всего. Он встал, стул громко прошелся по полу, заставляя Лешу нахмуриться от громкого звука. Его взгляд прошелся по Леше, отмечая тени под глазами, усталость. Его пальцы немного подрагивали, когда он мешал чай, и Илья подумал, как давно он не нюхал? А как давно пил? Или не пил? Впрочем, это было не его дело, прямо как его дела больше не были делами Леши. Их пути разошлись слишком давно, чтобы о чем-то грустить, и эти чувства были ни к чему. Совершенно ни к чему.

***

Илья присмотрелся к своему отражению в зеркале. Он провел пальцами по шее. Следов на его шее не осталось. Это вызвало какое-то расстроенное чувство внутри, которое он не хотел называть. О котором не хотел думать.  Он не стал поднимать майку и смотреть на синяки на талии и бедрах — и их, к несчастью, не осталось.  Илья перевел взгляд на свое лицо и немного подстриженные волосы.  Он забывался. К счастью, следов не осталось. К его большому и большому счастью. Все было так, как должно было быть.

***

Это была красивая сталинка, построенная в тридцатых. Илья поставил байк на ножку и дернулся, когда мимо него проехала пара громких детей на велосипедах. Блять. Долбоёбы, вас же здесь собьют. Он выдохнул и снял шлем, тряся тем, что осталось от его длинных кудрей.

***

Илья аккуратно отворил дверь в Сашину квартиру и тихо захлопнул её.  Саша жил один с шестнадцати — хотя и бывал периодически в папиной квартире ради приличия. И чтобы они могли встречаться более незаметно, конечно. Это была квартира в старом фонде, беднее чем у его отца (и, соответственно, тренера Ильи), но всё же... Это было их место. Больше Сашино, конечно. Здесь многое произошло.  Он прошёлся по коридору и поёжился.  На полу стояли новые картины — Сашины картины. Новые. Холсты в человеческий рост. Абстракция, которая пугала. Мрачные образы в тёмных красках, к которым Илья даже и не подумал бы прикоснуться, хотя это не имело логического объяснения — это были просто картины. Краска лежала тяжёлыми слоями, местами так густо, что казалась не краской, а чем-то выкопанным из земли. Цвета будто были намеренно приглушены. Чёрный. Тёмно-красный. Грязно-белый. Тусклое серебро, почти утонувшее в чёрном. Ничто не выделялось и ничто не цепляло взгляд. Казалось, стоит присмотреться — и из этих пятен сложится что-то понятное: человек, лицо или фигура. Но этого не происходило. Краски словно мешали друг другу, накладывались, скрывая то, что было под ними. И всё же из этого мрака проступало что-то, что не было фигурой и даже не лицом, а… намёком. Излом, похожий на плечо. Несколько светлых мазков — рёбра. Ребра? Или же просто полосы краски. На одном холсте будто угадывался человеческий силуэт, но взгляд соскальзывал раньше, чем ему удавалось рассмотреть. На другом виднелось что-то похожее на голову.  Только лица не было. Иногда казалось, что оно вот-вот появится. Что ещё секунда — и из тёмных мазков сложатся глаза, рот, хоть какие-то человеческие черты. Но всякий раз что-то… мешало ему. Полоска чёрной краски. Грубый мазок грязно-белого. Тень. Чем дольше Илья смотрел, тем меньше понимал, что именно он видел. Он понял, что замер и сам не заметил как. В коридоре было тихо — слишком тихо.  Илья медленно отвёл взгляд от многочисленных картин. Иногда, когда Саша рисовал его — Илья забирал рисунки себе, но то, что Саша рисовал для себя…  Он сглотнул. Илья не знал, как это назвать. Он просто не мог назвать, чем оно было. Пару шагов вперед. Пол заскрипел, и он наконец встал перед дверью в спальню, понимая, что тяжело дышит. Курить хотелось неимоверно, хотелось сделать хоть что-нибудь, хоть что-нибудь, но не… …быть здесь. Илья тряхнул головой, отгоняя бестолковые мысли.  Он выпрямился, расправляя спину. В ушах стояла тишина; холод тронул лопатки.  Как только рука легла на ручку двери, и он наконец открыл её — мир утонул в чёрном.

***

Как только Илья вошел в комнату, его глаза сразу зацепились за нее. За иконку, поблескивающую в свете люстры. Он видел ее так четко, так ярко. На его груди висела серебрянная иконка, которую Саше подарила его мама. Он носил её иначе, чем Илья свой крест от Иры. Саша носил её фанатично, с некоторым страхом снять даже на секунду. Давным-давно, лет в двеннадцать, когда они только начинали дружить, Илья часто тянул к иконке свои заинтересованные ручки. Тогда он ещё не носил свой крест, а просто прятал его в тайнике, иногда любуясь им. Тогда у него даже ещё не возникла мысль носить его. Тогда всё было просто и хорошо. Илья, наконец, посмотрел на Сашу. По-настоящему посмотрел на него.  Он стоял, опираясь задом на стол и глядя куда-то в пол. Его голова была опущена. Темная челка почти закрывала глаза — волосы сильно отросли от его привычной стрижки, напоминая короткий муллет. Он был в лёгкой черной водолазке с длинными рукавами — слишком жаркой для такой погоды, но кто такой Илья, чтобы судить его? Илье было интересно, сколько шрамов у него прибавилось в этот раз. И главный вопрос, осталось ли у него вообще нетронутое место на руках? Саша все еще не смотрел на него.  Илья услышал тихий щелчок двери за собой — сквозняк сделал свое дело — и только тогда глаза Саши, наконец, нашли его.

***

Когда-то он любил его.  Больше отца, больше брата, больше духа матери и воспоминаний о Свете.  Больше всего на свете. Только вот всему суждено было кончиться.  Кокаин до добра не доводит. К его большому сожалению.  Это было больно ещё и потому, что он видел, как эта дрянь пожирала его семью. Лёша раньше... У них всё было лучше.  Саша... Раньше... Всё было слишком хорошо. Но. Но.  И… Когда же он сам принимал, это... ну. Для него все кончилось очень-очень плохо.  Сука, вся его семья была в этой грязи. Он помнил, как Леше было тяжело. Он понял это только тогда, когда мамы не стало. Его глаза открылись. Только Лёша уже не хотел иметь ничего общего с ним.  Илья был слишком маленьким, чтобы понять. А когда понял, было поздно. Слишком поздно. Он хотел бы, чтобы всё кончилось по-другому. Со всеми.  Будь его воля, с Сашей было бы, как раньше, как два с половиной года назад. Только вот всё изменилось.  И он не мог отмотать время назад и всё исправить.  Он хотел бы целовать его, как раньше. Когда ему это по-настоящему нравилось. Когда это было лучшим чувством в его жизни. Но сейчас он должен был притвориться, что этого не было. Что того, что случилось — просто не было. Держать рот на замке. Делать вид, что у них всё хорошо.  Что он испытывает к нему те же чувства, что и тогда, когда только что остался совсем один, без мамы, без брата и без Светы. Как сильно он его любил.  Как сильно он любил его, и это было единственное правильное чувство в его жизни в тот тяжёлый момент, единственный якорь, сдерживающий его от падения вниз, от бесконечного одиночества и разрывающего на части горя. Но после того злополучного дня его любовь начала постепенно угасать. Только вот Саша всё ещё любил его. И Илья не понимал. Зачем тогда Саша сделал это, если так сильно любил его? Как вообще можно— Он приказал себе успокоиться. Он мог притворяться. Он делал это очень хорошо.  Сначала для отца. Потом для брата. Теперь к сожалению, и для Саши.  Для каждого из них у него была своя особенная маска. Когда-то для Саши ему не нужно было никаких масок. Но это время ушло. Этот навык костенел, когда он уезжал в Канаду, но... Он мог вспомнить.  И о, какая ирония, Илья почти точно мог назвать момент, когда выдернул Холландера из пучины незнания себя — и какая ирония была в том, что тогда на Илье была маска для Саши. Саша любил его таким напористым, и эти все совпадения были невероятно смешными. Может быть, он всё ещё хотел этого. А может и нет. Но это не было важно, учитывая, что от его… умений зависело его будущее.  Поэтому было так страшно.  Поэтому ему было плохо после пары месяцев в Москве прошлым летом.  Притворяться было... противно. Противоестественно. Ему это тяжело давалось. Это его истощало. Измождало. Высушивало досуха. Отпустить, забыть, смириться, и снова притворяться и притворяться. Но у него и правда, правда, не было выбора.  Он честно не хотел узнавать, что случится, если он перестанет.  Ведь вся его жизнь... зависела от этого. Он видел черты лица Саши как в тени. Он был уже другим человеком. Он изменился. До неузнаваемости. Илья как будто смотрел на него и одновременно видел незнакомца. Может быть, если бы он представлял незнакомца на его месте, ему было бы намного проще. Может быть, ему и следовало так сделать. Не думать о Саше, потому что его больше не было.  Проблема была в том, что Саша всегда принимал. С первого дня знакомства. С самого начала. Илья вряд ли помнил какой-то момент их отношений, когда Саша не употреблял что-либо.  Так были ли это наркотики в тот раз или просто… он? Что заставило его это сделать? Зачем? Сердце неприятно ударило в груди. Илья начинал чувствовать холод в том месте, где у него когда-то было сердце. Илья отдаленно чувствовал, как лед распространялся, замораживая каждую артерию и всю грудную клетку. Их прежних больше не было и не будет. Его прежнего тоже не было.  Он умер и родился заново в один день. Его сердце просто не смогло столько вынести. Но он всё равно был виноват, он был причастен просто по праву своего участия. Он был виноват еще и потому что— Ему было некого винить за всё это, кроме самого себя. Он даже не понял, как горячие слезы потекли по его щекам.  Сашины нежные пальцы сразу же их убрали, легко, как делали это всегда.  — Милый, не плачь, пожалуйста. Не плачь. Всё хорошо. Ничего не хорошо, подумал Илья. Саша давно не спрашивал его, почему он плакал. Когда их отношения только начались, он спрашивал каждый раз — и не называл его плаксой, как папа или Леша, и этого было достаточно — но Илья просто молчал, захлёбываясь слезами и держа язык за зубами. Он просто не мог выговорить всё, что было у него на уме. Все чувства, которые остались после самоубийства мамы. После того, как Света ушла. Со временем вопросы прекратились, потому что Илья просто не отвечал ему — и у Ильи не было силы воли попросить его спрашивать, что с ним не так. Сейчас же... Илья был рад, что Саша перестал спрашивать. О нет, он все еще мог спросить, но редко, потому что знал, что Илья ему не ответит. Илья не любил говорить о своих слезах с самого начала. То, что случилось два с половиной года этого не изменило этого. Он и правда устал от этого. Он не... не хотел этого. Не совсем.  Где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что он просто хотел обратно в Канаду к Ш— Вот и всё. А ещё он не хотел притворяться, что этого не было.   Не хотел. Только выбора у него нет, ведь так? Он был рад лишь тому, что этот перерыв продлится намного меньше, чем в прошлом году. Потерпеть всего две недели на этот раз. Он мог это сделать. Он мог.  Он мог. Илья едва ли почувствовал, как его колени подкосились, он упал на твердый пол — слезы всё ещё стояли в глазах — и потянулся к брюкам Саши, начиная расстёгивать ремень. Саша лишь нахмурился, обеспокоенно глядя на него. Опасно, подумал Илья, опасно, опасно.  Играй свою роль лучше, мудак. Притворяйся лучше. Нельзя чтобы Саша— — Это… я просто проиграл. Прости за них, — Илья провел свободной от ремня рукой по щеке, указывая на слёзы. — Ничего страшного. Ложь, ложь, и ещё раз ложь. Илья нигде не проигрывал, разве что полгода назад. Тогда это было действительно тяжело. Они играли против Бостона не раз и то выигрывали, то проигрывали, но все это было не так ярко, как проигрыш в январе. Он мог проиграть в одной из недавних некрупных игр, и он мог списать свои слезы на это. Только вот из-за такого он бы не плакал. Это все было так мелко и неважно и все это было важным опытом. Единственная игра, которая могла бы вызвать такую дикую грусть была только в январе. Только вот Саше это было знать не обязательно. Саша наплевал на хоккей миллион лет назад, когда его отец понял, что не сможет сделать из него хоккеиста. А ещё Илья знал, что его оправдание, каким бы лживым оно не было, сработает.  Саша не интересуется хоккеем — одна из незыблемых истин, которые Илья знал. И на это он мог рассчитывать. Он мог на это рассчитывать, верно? Лицо Саши стало более расслабленным, и Илья сразу же успокоился.  Верно. Всё было хорошо. Всё было под его контролем. Саша ничего не заметил. Саша не задавал лишних вопросов. А это было самым главным. Пока все было так, как было сейчас — Илья был в безопасности. Главное было собраться и делать что он делал всегда.  Притворяться. Ремень казался тяжелым под его пальцами. Холодная металлическая массивная пряжка контрастировала с его едва теплыми пальцами. Пальцы слушались плохо. Колени были совершенно бесчувственными даже после падения. Больно не было. А может ему и было больно. Илье было все равно. Все, что угодно, лишь бы отвлечься. Главным было то, что… Он мог это сделать. Вдох. Выдох. Всего две недели на этот раз. Он мог это сделать.