lights of the night city.

      Знаете, судьба иногда устраивает настоящие побоища. Ей нравится примерять на себе роль режиссёра‑садиста, который запирает в одной клетке трёх хищников и с холодным любопытством наблюдает: «А что же из этого выйдет?» Именно так всё и выглядело в этот момент.       Ландо застывает как вкопанный, едва переступив порог палаты. Перед ним два взгляда, два полюса, две вселенные: тёплые, но пронзительные карие глаза Кими, и ледяные, немигающие льдины Ферстаппена. Воздух между ними наэлектризован до предела, будто ещё секунда, и проскочит искра, а за ней последует взрыв.       — Эй, Ландо! — раздаётся резкий окрик Антонелли.       Итальянец молниеносно вцепляется в руку британца, которую тот уже занес для удара. Макс даже не дёргается. Стоит себе спокойно, словно высеченный из камня, позволяя кулаку Ландо лишь скользнуть по скуле. Он медленно проводит пальцами по месту удара, будто оценивая ущерб, а затем переводит взгляд на Норриса — холодный, расчётливый, почти научный.       Клетка захлопнулась. Окончательно и бесповоротно.       — Отпусти меня, Камикадзе, — хрипло бросает Ландо, но Кими лишь усиливает хватку на его запястье. — Ты оглох?! Я сказал, блять, отпустить!       — Я боюсь, что Оскар не переживёт, если ты загремишь в соседнюю палату, — спокойно, но твёрдо отвечает итальянец.       Имя. Всего одно имя действует как холодный душ. Оно заземляет, вырывает из водоворота ярости, заставляет сделать глубокий, судорожный вдох. Ландо медленно расслабляет плечи, и только тогда Кими осторожно ослабляет хватку, отпуская его руку. Макс наблюдает за этой сценой с отстранённым интересом учёного, который наткнулся на редкий, удивительный вид дикой фауны. Его вечно плотно сжатые губы растягиваются в усмешке — не весёлой, а скорее хищной, оценивающей.       — Что смешного, клоун?! — взрывается Ландо, голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Весело тебе, сука?! Там, — он резко указывает пальцем на дверь палаты позади себя, — твой брат, вообще‑то. Которого ты, мразь, чуть не убил собственными руками!       — あなたは面白いです。, — спокойно отвечает Ферстаппен, сокращая дистанцию до неприлично близкого расстояния. Его голос опускается до шёпота: — Учусь у великих, не так ли, Норрис?       Кими инстинктивно дёргается, пытаясь разнять их, но его грубо отталкивают в сторону. Причём так резко, что он едва удерживает равновесие. В глазах итальянца мелькает смесь ярости и беспомощности: он понимает, что сейчас никакие слова не остановят эту бурю.       Ландо бьёт быстро, яростно, с такой силой, будто каждый удар — это вырвавшийся наружу крик годами копившейся боли. Первый удар приходится в плечо Ферстаппена — резкий, хлесткий, как пощёчина. Второй в грудь, заставляющий Макса отшатнуться. Третий прилетает уже в челюсть, короткий и точный, от которого голова голландца дёргается вбок.       Он прижимает Ферстаппена к холодной, безликой больничной стене с такой силой, что штукатурка едва не крошится под их весом. Пальцы Ландо впиваются в ткань рубашки Макса, сжимая её до хруста, будто пытаются разорвать вместе с ней и все нити, связывающие их в этом кошмаре. Его лицо останавливается в нескольких сантиметрах от лица Ферстаппена. Глаза горят неистовым огнём, в котором смешались ненависть, отчаяние и что‑то ещё — почти безумие от осознания, что он зашёл слишком далеко, но уже не может остановиться.       — Слушай, давай наконец‑то расставим все приоритеты, которые у нас копятся ещё с Японии. Я отдаю тебе «QUADRANT», — он резко отмахивается от Кими, который издаёт удивлённый хрип, — а ты оставляешь в покое Оскара.       — Ты просто так отдашь мне своё детище? — Макс выгибает бровь, явно пребывая в замешательстве. — Не играйся со мной, Норрис. Ты свою компанию оберегал все эти годы — и просто так отдашь?       — Все эти годы я примерял шкуру страуса, — Ландо неожиданно для себя усмехается, и в этой усмешке больше горечи, чем иронии. — И прикинь, решил наконец взять ответственность за свои поступки.       Ферстаппен резко отталкивает его — легко, почти небрежно. Он распрямляется, неторопливо отряхивает одежду, будто стряхивает невидимые пылинки, поправляет рубашку. Ещё раз окидывает взглядом взлохмаченного, взвинченного Норриса и хмыкает тихо, себе под нос.       — Недвижимость. Компания и недвижимость, Норрис.       — По рукам, ублюдок, — бросает Ландо без колебаний.       Макс, убедившись, что больше здесь ловить нечего, разворачивается на носках и уходит, чеканя каждый шаг, словно метроном, отсчитывающий конец этой сцены. Как только его фигура скрывается за поворотом, на Ландо обрушивается новая волна — на этот раз в виде разъярённого Кими. Итальянец хватает его за плечи, встряхивает, заглядывая в глаза с нескрываемым гневом:       — А теперь ты мне объяснишь всю ту хуйню, что сейчас произошла! — его голос звучит жёстко, требовательно. — Потому что я, блять, ничего не понимаю.       И Ландо пускается в рассказ.       Его речь — скупая, скомканная, будто он вырывает слова из себя с усилием, но при этом удивительно компактная, выверенная до последнего слога. Каждое предложение, как удар молотка по гвоздю: чётко, без лишних движений. Он не растекается мыслью, не погружается в детали, которые могли бы отвлечь от главного. Ему важно, чтобы Кими точно понял три вещи: Оскар в безопасности, пусть пока хрупкой, условной, но это уже не безнадёжность; грызня с Ферстаппеном окончена и точка поставлена, мосты сожжены, и назад пути нет; на горизонте маячит переезд, где будет не просто смена адреса, а целая новая реальность, где прежние правила больше не работают.       При этом о передаче компании Норрис даже не переживает. «QUADRANT», его детище, его гордость, его многолетняя битва, теперь кажется чем‑то далёким, почти чужим. Всё, что раньше имело вес — контракты, сделки, амбиции, — вдруг поблекло, потеряло смысл. Сейчас для него важны другие вещи: тихий вздох Оскара во сне, его привычка пить кофе без каких-либо подсластителей, неловкая улыбка, когда он пытается шутить. Ландо осознаёт: он ступает на ту сторону жизни, от которой столько времени бежал. Нет, не так. От которой устал бежать.       Он говорит негромко, почти монотонно, но в каждом слове скользит тяжесть принятого решения. Его взгляд не мечется по коридору, не ищет поддержки в стенах больницы. Он устремлён куда‑то внутрь, в ту точку, где закончилась одна глава и началась другая. Пальцы машинально сжимают край больничного халата, будто пытаются ухватиться за что-то реальное в этом вихре перемен. Кими слушает молча. Его лицо напоминает сейчас маску сдержанного шока: брови чуть приподняты, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах мелькает что‑то вроде «Это точно не сон?». Он не перебивает, не задаёт вопросов, просто впитывает информацию, пытаясь уложить её в голове.       Когда Ландо заканчивает, в коридоре повисает густая, почти осязаемая тишина. Слышно только отдалённый гул больничных лифтов и чей-то торопливый шаг за поворотом.       — Пиздец, — наконец выдавливает Антонелли, и в этом коротком слове — целый спектр эмоций: недоверие, шок, лёгкая паника и, возможно, даже восхищение. Он делает шаг назад, прислоняется к стене, будто ему вдруг стало трудно стоять. Его пальцы нервно барабанят по бедру, а взгляд то и дело возвращается к лицу Ландо. Он пытается найти там следы шутки, намёк на то, что всё это не всерьёз. Но видит лишь холодную, непоколебимую решимость.

⏭︎ ⏭︎ ⏭︎

      Вся следующая неделя превратилась в настоящий театр одного актёра, и этим актёром, без сомнения, был Ландо. Честно говоря, зрелище получалось одновременно трогательное и слегка абсурдное. Оскар не переставал удивляться, откуда у британца вдруг появилось столько свободного времени. Особенно с учётом тех обязательств, которые Ландо сам на себя взвалил. Австралиец, кажется, уже набил оскомину на вопросах о делах компании, каждый раз в ответ слыша одно и то же будничное: «Джордж и Шарль разберутся». Да‑да, владелец Ландо, а разгребать последствия его решений приходится друзьям.       — И это ещё полбеды, Кими! — восклицает Пиастри, прерывая тихий смех итальянца и вновь притягивая к себе внимание. — У меня иногда складывается ощущение, будто меня собираются перевезти на другую планету.       Кстати, об Антонелли.       Ему тоже удалось попасть в палату к Оскару в тот день. Поначалу они просто сидели в тишине — напряжённой, но не тягостной. Кими изо всех сил сдерживался, чтобы: а) не наорать на друга‑придурка, который всерьёз думал, что может так легко уйти из жизни; б) не задушить его в объятиях от той рвущейся наружу радости, что с этим самым другом‑придурком всё в порядке. Молчание тогда прервал сам Оскар. Он вдруг хрипло бросил:       — Лучше убей, но не смотри так.       Оба рассмеялись — тихо, чуть надломленно, но искренне. Этот смех словно стёр невидимую стену между ними, оставив только облегчение и теплоту.       Так вот, возвращаясь к ситуации с Норрисом.       Британец оказался… неожиданно трогательным. Не просто заботливым, а по‑настоящему нежным, внимательным, ласковым, почти трепетным. Оскар порой сдерживал себя, чтобы не фыркнуть и не назвать старшего «хорошим мальчиком» — настолько Ландо вёл себя как преданный пёс, готовый на всё ради того, кто ему дорог. Он приносил еду, именно ту, которую Оскар любил, даже если её приходилось искать по всему городу. Укрывал одеялом, когда в палате становилось прохладно, и делал это так аккуратно, будто боялся потревожить. Включал сериалы, которые австралиец обожал в детстве, и сидел рядом, комментируя самые смешные моменты. А однажды даже попытался станцевать возле койки — неуклюже, но с таким искренним желанием порадовать, что Оскар не смог сдержать улыбки.       «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», — мысленно усмехнулся Пиастри, наблюдая за этой картиной.       — Может, ему Макс что‑то повредил тогда, ты не заметил? — с напускной серьёзностью спрашивает Оскар у Кими, кивая в сторону Ландо, который в этот момент аккуратно раскладывал на тумбочке свежие фрукты.       — Да там скорее Ферстаппену требовалась экстренная госпитализация, чем Норрису, — ухмыляется Антонелли. Его рука мягко касается кисти австралийца в дружеском, поддерживающем жесте. — Это нормально, Оскар. Вы оба шли к этому столько времени. Пусть теперь этот индюк исполняет любой твой каприз.       В его голосе нет насмешки — только искренняя радость за друга. Он видит, как меняется Оскар: как в его глазах появляется свет, которого не было раньше, как расслабляются плечи, как даже дыхание становится глубже. И понимает — всё это не зря.       Ландо же, словно почувствовав, что речь идёт о нём, оборачивается. На его лице расплывается лёгкая улыбка, в которой смешались усталость, нежность и безмерная забота. Он не говорит ни слова, но его взгляд говорит больше любых фраз: «Я здесь. Я никуда не уйду».