Тайны умирают в лужах бензина

Чонвон вышел из круглосуточного магазина уже почти в полночь. Пакет в руке был тяжёлый и неприятно тянул запястье: лапша, что-то сладкое, бутылка воды и еще что-то, что он набрал, практически не глядя — он сам толком не помнил, зачем взял половину из этого. Просто не хотелось возвращаться с пустыми руками. Пустота сейчас вообще ощущалась слишком остро. Ночь была холодной, сырой. Фонари резали асфальт жёлтыми пятнами, и Чонвон шёл сквозь них, как через обрывки мыслей — одна за другой, без порядка, без тормозов. Джей. Его имя всплывало само, даже когда Чонвон пытался думать о чём угодно другом: о родителях, о грёбаной фотографии, о том, что отец сказал это своим привычным, ледяным голосом — «Не общайся с ним», будто речь шла не о человеке, а о плохой привычке. И поцелуй не выходил из головы. Не сам момент — не губы, не руки, не близость. А то, что было после. Тишина. Чонвон до сих пор чувствовал её кожей: Джей не оттолкнул, не сделал шаг назад, не попытался превратить всё в шутку. Он просто сидел рядом, слишком близко, и смотрел так, будто решал задачу — не сложную, но важную. И сегодня они говорили. Спокойно. Честно. Без истерик, без драмы, без привычного Чонвону взрыва. Это и пугало больше всего. Он привык, что всё, что ему важно, либо рушится, либо горит. Что чувства — это всегда боль, контроль, попытка удержать или вырваться. А тут было иначе. Тепло. Тупо, банально — тепло в груди и странная лёгкость в животе, будто кто-то тихо перевернул его внутренности и оставил там живых, трепещущих бабочек. Не тех, что перед дракой. Других. Непонятных. Неопасных. И именно поэтому страшных. Чонвон раздражённо сжал пакет, пластик жалобно хрустнул. — Чёрт, — пробормотал он себе под нос. Он не хотел влюбляться. Даже мысль об этом казалась почти оскорбительной. После измены, после всего этого контроля, после вечного ощущения, что его либо используют, либо бросают — влюблённость выглядела как добровольное подставление под удар. Но Джей не был похож ни на кого из его прошлого. Он не обещал. Не тянул. Не требовал. Он просто был. И от этого Чонвону хотелось то приблизиться ещё на шаг, то резко развернуться и убежать, пока не поздно. Он свернул на свою улицу, и именно здесь мысли наконец свернули в другую сторону — более жёсткую, более знакомую. Фотография. Старый снимок, потёртые края, слишком молодые лица. Родители Джея. Его собственные родители. Стоящие рядом так, будто это нормально. Будто их связывало нечто большее, чем случайная встреча. И отец. Отец, который редко повышал голос, но умел так ставить точки, что спорить с ним было бессмысленно. «Не общайся с Джеем». Не «почему». Не «будь осторожен». Не «я потом объясню». Запрет. Чонвон почувствовал, как внутри поднимается знакомое, злое, упрямое чувство — то самое, которое всегда включалось, когда его пытались загнать в рамки. Если отец так боится — значит, есть что скрывать. Если запрет такой резкий — значит, причина не мелкая. И Чонвон почти усмехнулся, идя к дому. — Ну конечно, — тихо сказал он в пустоту. — Теперь-то я точно докопаюсь. Он уже видел свой дом, когда заметил тень у двери. Сначала подумал, что показалось. Потом, что это какой-то пьяный сосед. Но когда подошёл ближе, сердце неприятно дёрнулось. Рики. Он сидел на корточках прямо у входа, обхватив колени руками, капюшон надвинут почти до глаз. Куртка была расстёгнута, будто он даже не чувствовал холода. Рядом валялся потухший окурок, хотя Нишимура вроде бы как клялся, что сигарету в рот больше не возьмёт. Чонвон остановился на секунду. Это было странно. И слишком знакомо. Рики редко выглядел таким тихим. — Ты издеваешься? — наконец сказал Чонвон, подходя ближе. — Ты что тут делаешь? Рики поднял голову медленно, будто это движение требовало усилий. Глаза блеснули в свете фонаря — не нагло, не дерзко, а как-то пусто. — А, — выдохнул он. — Я думал, ты уже не придёшь. Чонвон поставил пакет на землю, раздражение смешалось с тревогой. — Ты вообще время видел? Почему не написал? Я, если что, мог бы и вообще не прийти. Рики пожал плечами. — Телефон сел, а уходить не хотелось, дома слишком сложно находится. Он снова опустил взгляд, и Чонвон вдруг понял: что бы ни произошло сегодня с Джеем, с отцом, с этой грёбаной фотографией — ночь ещё не закончилась. И, судя по тому, как Рики сидел у его двери — впереди был разговор, от которого не получится отмахнуться шуткой или криком. Чонвон тяжело вздохнул и достал ключи. — Вставай, — сказал он тише. — Холодно. Поговорим дома. И сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. Дверь за ними закрылась глухо, отрезая уличный холод. В доме было темно и тихо — родители всё ещё где-то далеко, дом жил в режиме ожидания. Чонвон щёлкнул выключателем в прихожей, поставил пакет на тумбу и только тогда обернулся. Рики стоял чуть в стороне, всё ещё в куртке, будто не до конца верил, что можно остаться. Он медлил, теребил шнурок капюшона, избегал взгляда. — Ну? — Чонвон скрестил руки на груди. — Ты так и будешь молчать или всё-таки скажешь, зачем караулил меня у двери? Рики фыркнул, но без обычной дерзости. — Я ждал, — просто сказал он. — И да, мне интересно. Где ты был? Чонвон открыл холодильник, машинально проверяя, что внутри, хотя знал — пусто. Это давало пару секунд, чтобы собраться. — У Джея, — ответил он без особых интонаций. Рики замер. — У… Джея? — переспросил он, как будто имя нужно было попробовать на вкус. — Угу, — Чонвон закрыл холодильник и повернулся. — Разговаривали. Про поцелуй. Про всё это. Он ожидал сарказма, колкого комментария, шуточного «ну ты даёшь». Но Рики лишь тихо усмехнулся, почти беззвучно. — И? — И решили, что будем общаться, — Чонвон пожал плечами. — Нормально. Без драмы. На секунду в комнате повисла странная тишина. Потом Рики опустился на край пуфика и вдруг сказал, глядя в пол: — Значит… так просто от Сонхуна не отвяжешься. Чонвон нахмурился. — Чего? — он даже шагнул ближе. — Подожди. Ты сейчас вообще о чём? Рики медленно выдохнул, будто долго держал это в себе и теперь решался. — Ты не видел, — сказал он тихо. — Там, на дне рождения. Как Сонхун на Сону смотрел. И как Сону… отвечал. Чонвон поморщился в полнейшем непонимании о чём друг хочет ему сказать. — Между ними было какое-то напряжение, да. Но при чём тут я? И Джей? Рики поднял на него взгляд — резкий, колючий, но под этим взглядом было слишком много уязвимости. — При том, что меня это бесит, — резко сказал он. — Потому что Сону — мой. Понял? Не «мой» в смысле собственности, но… мой. Он всегда рядом, всегда со мной, а тут появляется этот спокойный, правильный Сонхун — и всё, Сону уже не смотрит так, как раньше. Что мне делать, а? Со мной Сону язвит, дерзит, колко говорит и смотрит как на врага с самого начала нашей дружбы, а на Сонхун-хёна он сразу повесился. Чонвон медленно выдохнул. — Рики… — И это ещё не всё, — перебил тот. — Джейк тоже. Он, может, сам этого не понимает, но ему Сонхун нравится. Не как друг. Я это вижу, мы общаемся долго и я понял всё по его манере движения и интонации. Милашничает, говорит слишком много для нашего Джейка. Чонвон на секунду растерялся. — Ты уверен? — Я не идиот, — Рики горько усмехнулся. — Я людей читаю по мелочам. По тому, как они замирают, как смотрят, как делают вид, что им всё равно, — он замолчал, сжав пальцы. — И выходит, что Сонхун теперь везде. У Сону в голове, у Джейка где-то под кожей… А ты у Джея. И я один. Ахуенно, — тихо добавил он, почти неслышно. Чонвон вдруг почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается. Не злость. Осознание. — Ты поэтому пришёл? — спросил он мягче. — Потому что не хотел быть один? Рики не ответил сразу. Потом кивнул. — Я не умею делиться, — сказал он честно. — И мне страшно, что в какой-то момент я просто стану лишним. Чонвон провёл рукой по лицу и сел рядом, тяжело опускаясь. — Ты не лишний, — сказал он твёрдо. — И если кто-то думает иначе — это их проблема. Рики усмехнулся, криво, но уже живее. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда, — Чонвон посмотрел на него внимательно. — Но если ты ревнуешь — не делай вид, что тебе всё равно. Это всегда вылезает боком. Рики наконец поднял взгляд. — А ты? — спросил он вдруг. — Ты не боишься? Чонвон на секунду задумался. Перед глазами снова мелькнул Джей — спокойный, внимательный, настоящий. — Боюсь, — честно ответил он. — Но иногда страх — не повод отступать. Рики кивнул, будто запоминая это. В квартире было тихо. Но эта тишина больше не давила — она просто ждала, что будет дальше. Чонвон поставил кастрюлю на плиту почти автоматически — движения были отработаны годами одиночных ночей. Вода зашумела, поднимаясь, как будто тоже спешила сказать что-то важное, и этот звук заполнил кухню лучше любого разговора. Рики уселся за стол, наконец стянул куртку и кинул её на спинку стула. Он больше не выглядел так, будто вот-вот исчезнет, но напряжение всё ещё сидело в плечах, в том, как он сжимал ладони, как смотрел в одну точку, пока Чонвон рылся в пакете. Лапша. Две пачки. Острая. «Как всегда», — мелькнуло у Чонвона. Он не стал спрашивать, будет ли Рики. Это и так было понятно. Он высыпал содержимое пакетов в кипящую воду, и запах специй мгновенно разошёлся по кухне — резкий, тёплый, приземляющий. Такой, который возвращает в тело, когда мысли улетают слишком далеко. А мысли улетали. Фотография всплывала перед глазами снова и снова, будто кто-то нарочно держал её перед ним, не давая отвернуться. Лица, улыбки, слишком близкое расстояние между родителями Джея и его собственными. И отец. Его голос. Этот запрет, прозвучавший так, словно Чонвон уже почти сделал что-то непоправимое. Он помешал лапшу чуть резче, чем нужно. Ложка стукнулась о стенку кастрюли. «Сказать или нет?» Рики — не тот, кто молчит. Он тот, кто чувствует слишком много и слишком быстро. Если Чонвон расскажет, это перестанет быть только его проблемой. Это станет общей точкой напряжения, общей тайной. А он не был уверен, что имеет право втягивать Рики во что-то, что пахнет старыми семейными делами, ложью и, возможно, грязью. Но и держать это в себе было тяжело. Чонвон устал быть единственным, кто знает. Устал носить в голове куски пазла, которые пока не складывались, но уже резали изнутри. Он выключил плиту, разложил лапшу по тарелкам с дурацким узором, который напоминал цирковой шатер, добавил зелёный лук, слишком много, как всегда, и поставил их на стол. Они сели друг напротив друга. Рики тут же потянулся за палочками, будто это был единственный безопасный якорь в этот вечер. Чонвон смотрел, как он ест первую порцию… вторую… и понимал, что если не скажет сейчас — не скажет вообще. — Рики, — произнёс он наконец. Тот поднял глаза, уже с набитым ртом. — Мм? Чонвон на секунду замолчал. Потом выдохнул. — Я у Джея сегодня задержался не из-за поцелуя. Точнее… не только поэтому. Рики нахмурился, но жевать не перестал. — А из-за чего ещё? Переспали? Чонвон сжал палочки в пальцах. — Чего? Нет… Мы нашли фотографию. — Какую? — спросил Рики, уже медленнее, заинтересовавшись. — Старую. У него дома. Родители Джея… и мои. Вместе. Рики замер. — В смысле вместе? — В прямом, — Чонвон посмотрел ему в глаза. — Стоят рядом. Молодые. Как друзья. Или как… — он замялся, — как люди, которые давно друг друга знают. И мой отец запретил мне общаться с хёном. Рики моргнул. — Подожди, — сказал он и тут же вдохнул слишком резко. В следующую секунду он закашлялся. — Твою… — Рики резко отставил миску, схватился за горло, кашляя так, что глаза заслезились. — Чонвон! Ты не можешь вот так говорить, когда я ем! Чонвон вскочил, хлопнул его по спине. — Я думал, ты прожуёшь! — Я думал, ты скажешь что-то вроде «добавки нет»! — прохрипел Рики, наконец отдышавшись. — А не это! — он откинулся на спинку стула, уставился в потолок. — Подожди. Подожди. То есть… — он снова посмотрел на Чонвона, уже серьёзно. — Родители Джея и твои родители знали друг друга. И твой отец после этого запретил тебе с ним общаться? Чонвон медленно кивнул. — Прямо так. Без объяснений. Рики тихо присвистнул. — Это уже не совпадение, — сказал он. — Это какой-то сюжет из плохого триллера. Чонвон усмехнулся, но в улыбке не было веселья. — Вот и я о том же. Он опустил взгляд в миску, лапша уже остыла, но есть всё равно не хотелось. — И если он так резко отреагировал, — продолжил Чонвон тише, — значит, дело не в нас. А в том, что было раньше. Рики кивнул, медленно, вдумчиво. — Значит, ты прав, — сказал он наконец. — Ты должен докопаться, — он взял палочки снова. — Только в следующий раз, — добавил он, — предупреждай, если собираешься взорвать мне мозг. И горло. Чонвон фыркнул и наконец тоже начал есть. Лапша была острой, обжигающей, реальной. И на фоне этой простой, земной еды его решение внутри становилось всё чётче: назад дороги уже не было.

***

После того как за Чонвоном закрылась дверь, квартира снова стала слишком большой. Джей не сразу это заметил. Он ещё какое-то время стоял в прихожей, прислушиваясь к тишине, как будто ожидал, что шаги вернутся, что щёлкнет замок, что вечер внезапно передумает заканчиваться. Но ничего не произошло. Только старые часы на стене мерно отсчитывали секунды — слишком громко для такого маленького пространства. Он прошёл на кухню, машинально поставил чашку в раковину, вытер стол, хотя тот был чистым. Руки искали работу, голова — нет. И всё же мысли пришли. Не Чонвон — не сразу. Сначала фотография. Она лежала теперь отдельно, у стены в его комнате, как улика. Джей ловил себя на том, что обходит её взглядом, будто если не смотреть — она перестанет существовать. Но каждый раз, проходя мимо, ощущал лёгкое давление в груди, как при резком перепаде высоты. Родители. Он не помнил их смерти. Это всегда звучало для него почти как чужая история: слова взрослых, официальные формулировки, отсутствие деталей. Несчастный случай — так говорили. Так было записано. Так он научился повторять, не задавая вопросов. До сегодняшнего дня. Теперь в этой истории появился лишний элемент — отец Чонвона. Его резкий, почти панический запрет. Не просьба, не осторожность, не вежливое дистанцирование. Яростное «не общайся», сказанное так, словно Джей сам по себе был опасен. Почему? Джей сел на диван, опёрся локтями о колени и уставился в пол. В голове всплывали обрывки мыслей, которые не хотели складываться в чёткую картину: лица на фотографии, слишком близкие позы, то, как бабушка никогда не любила говорить о прошлом, как всегда переводила разговор, стоило ему задать вопрос о родителях. Он вдруг понял, что раньше считал это заботой. А теперь — сомневался. Чонвон. Только после этого имя действительно оформилось в его мыслях. Ему нравился Чонвон. Это было глупо отрицать, почти смешно — как если бы он попытался убедить себя, что не слышит шум, когда рядом взрывается фейерверк. Чонвон был именно таким: шумным, взрывным, резким, живым до болезненности. Его сложность не отталкивала, а она притягивала. Его странный характер, постоянное движение, дерзость, за которой пряталась уязвимость. Его хитрые, кошачьи глаза, которые смотрели так, будто всё вокруг — игра, но ставки в ней настоящие. Джею нравился даже этот хаос. Нравилось, что рядом с Чонвоном он чувствовал себя живым. Не только собранным, не только ответственным, не только правильным. И именно поэтому сейчас внутри что-то начинало ломаться. Слишком много узлов. Слишком много прошлого, которое внезапно протянуло к нему руки, хотя он не просил. Слишком много чужих решений, принятых задолго до того, как он вообще мог что-то понять или выбрать. Он поднялся и подошёл к полке. Дневник бабушки лежал там, где он оставил его утром. Аккуратный, старый, с потёртым корешком. Он знал: стоит открыть и назад дороги не будет. Страницы хранили ответы. Или новые вопросы. Или вещи, к которым он был не готов. Или вообще ничего. Джей протянул руку… и остановился. Нет. Не сейчас. Он взял фотографию бабушки — ту самую, где она улыбалась мягко и чуть устало, сидя на скамейке в парке. Провёл пальцем по краю, по знакомым линиям лица. — Ты что-то знала? — тихо спросил он, почти шёпотом, словно боялся, что слова могут отскочить от стен. — Почему ты ничего не говорила мне? — он сжал фотографию чуть крепче, затем медленно выдохнул. — Или ты тоже не знала? — добавил он уже тише. Ответа, конечно, не было. Только тишина. И ощущение, что простая жизнь, к которой он так долго стремился, начинает трескаться, обнажая под собой что-то гораздо более опасное и глубокое, чем он когда-либо хотел знать. Дверь в квартиру открылась почти бесшумно. Джей этого не услышал. Он всё ещё стоял у полки, держа фотографию бабушки, когда за спиной вдруг раздался смех — живой, тёплый, слишком настоящий для его мыслей. — Я тебе говорю, это было не смешно! — голос Хисына ворвался в комнату первым. — Я реально думал, что это кто-то за мной идёт. — Да конечно, — фыркнул Сонхун. — Ты сам заорал, как в фильме ужасов. — Потому что ты выскочил из-за угла! — А ты поскользнулся, — спокойно добавил Сонхун, — и сел прямо в лужу. Причём красиво. С разворотом. Хисын уже смеялся, заходя в комнату, но смех оборвался на полуслове. Сонхун вошёл следом — с чуть мокрым низом джинсов, всё ещё с остатками улыбки на лице. И тоже замер. Джей стоял к ним вполоборота, с фотографией в руках, слишком неподвижный. Не тот Джей, которого они знали — не собранный, не спокойный, не контролирующий пространство. Скорее… потерянный. — Эй, — Хисын тут же стал серьёзным. — Что случилось? Сонхун ничего не сказал, но его взгляд стал внимательным, цепким, как всегда, когда что-то шло не так. Джей медленно опустил фотографию, будто только сейчас понял, что его застали врасплох. — Вы когда зашли? — спросил он глухо. — Только что, — ответил Сонхун. — Ты нас вообще не слышал. Это был не вопрос. Джей покачал головой. — Нет. Он посмотрел на них — на этих двух людей, с которыми делил пространство, еду, тишину и молчаливые договорённости. Семья. Он никогда не называл их так вслух, но знал — если мир начнёт рушиться, они будут стоять рядом. И именно поэтому стало ещё тяжелее. — Это бабушка, — сказал он наконец, подняв фотографию чуть выше. — Просто… — он замолчал, подбирая слова, которые не резали бы слишком сильно. Хисын шагнул ближе, сел на край стола. — «Просто» — это не так ты обычно выглядишь, — мягко заметил он. Сонхун остался стоять, скрестив руки, но взгляд не отрывал от Джея. — Приходил Чонвон, — выдохнул Джей. Тишина упала почти физически. Хисын первым отреагировал — не удивлением, а вниманием. — И? Джей провёл рукой по лицу. — Мы говорили. Про поцелуй. Про… нас. — Он коротко усмехнулся. — И это было не самым сложным. Сонхун чуть нахмурился. — Тогда что? Джей медленно положил фотографию на стол, рядом с дневником бабушки, и наконец посмотрел им в глаза. — Я нашёл фотографию моих родителей с ещё кем-то. Вместе. Старую. — Он сделал паузу. — Чонвон сказал, что это его родители. А потом отец Чонвона запретил ему со мной общаться. Жёстко. Без объяснений. Хисын выпрямился. — Запретил? — переспросил он тихо. — Да. Сонхун сжал челюсть, взгляд стал холоднее. — Это уже не про подростковые драмы, — сказал он ровно. — Это что-то другое. — Вот именно, — Джей кивнул. — И я не знаю, что с этим делать. Он опустился на стул, словно силы внезапно закончились. — Мне нравится Чонвон, — добавил он уже тише. — И отрицать это бессмысленно. Но всё становится слишком сложным. Как будто кто-то открыл дверь в прошлое, которое не должно было меня догнать. Хисын переглянулся с Сонхуном. — Значит, — сказал Хисын после паузы, — мы в этом вместе. Сонхун кивнул. — И сначала мы выясним, что именно скрывают взрослые, — добавил он. — А потом решим, что делать дальше. Джей посмотрел на них и впервые за этот вечер почувствовал, что дышать стало чуть легче. Они уселись в комнате Джея не по договорённости, а как это всегда у них происходило: Хисын на край стола, Сонхун у стены, Джей на стуле напротив, будто именно ему предстояло сдавать экзамен по собственной жизни. Фотография лежала между ними. Сонхун первым наклонился, внимательно рассматривая снимок. Он не трогал его, просто смотрел — долго, сосредоточенно, как на схему, в которой важно расстояние между объектами. — Они стоят слишком близко, — наконец сказал он. — Не как случайные знакомые. — И не как коллеги, — добавил Хисын. — Тут нет дистанции. Джей кивнул. Он и сам уже сотню раз прокрутил это в голове. — Я пытался вспомнить хоть что-нибудь, — сказал он тихо. — Любой обрывок. Запах. Голос. Комнату. Но… — он сжал пальцы, — ничего. Как будто память начинается уже после. После их смерти. После того, как мы с бабушкой остались вдвоём. Хисын мягко посмотрел на него. — Это нормально, — сказал он. — Ты был маленьким. Психика иногда просто… стирает. — Но если отец Чонвона так отреагировал, — вмешался Сонхун, — значит, там было нечто большее, чем просто дружба. — Или что-то пошло не так, — тихо добавил Джей. В комнате повисла тяжёлая пауза. Не драматичная — вдумчивая. Первым её разорвал Сонхун. — Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Про прошлое мы пока ничего не узнаем. Но давай о настоящем. Что именно ты сказал Чонвону? И что он сказал тебе? Джей поднял на него взгляд. И сам не заметил, как лицо его чуть смягчилось. — Мы говорили спокойно, — ответил он. — Без давления. Он сказал, что не жалеет. И что… — Джей на секунду запнулся, — что ему важно не убегать. Даже если страшно. Хисын чуть улыбнулся. — Он вообще не похож на человека, который умеет убегать. — Да, — согласился Джей. — Он шумный. Слишком. Иногда кажется, что он заполняет собой всё пространство. Но при этом… — он чуть повёл плечом, — рядом с ним невозможно притворяться. Сонхун прищурился. — Ты сейчас говоришь о нём так, — протянул он, — будто всё не так уж и плохо. Джей усмехнулся, почти смущённо. — Я и сам это понимаю. — Ну наконец-то, — хмыкнул Сонхун. — А то я уже начал думать, что ты до тридцати лет будешь целоваться исключительно с людьми по имени Ли Хисын. Он не успел договорить. — Сонхун, — предупредил Хисын и тут же отвесил ему лёгкий, но точный подзатыльник. — Ай! — возмутился тот, отступая на шаг. — За что?! — За тупые шутки в чувствительный момент. Сонхун фыркнул. — У меня, между прочим, травма, — заявил он. — Я пару раз приходил домой и видел, как вы сидите слишком близко и выглядите так, будто я помешал чему-то, что мне видеть не стоило. А один раз застукал вас, когда Джей сидел у тебя на коленях, нормально?! Я вообще тогда умирал от неловкости еще месяц! Джей кашлянул, отводя взгляд. — Это было давно… — И всё равно, — не унимался Сонхун. — Я до сих пор не знаю, куда смотреть в такие моменты — на стену, под ноги или сразу уходить. Хисын закатил глаза. — Драматизируешь. — Ничуть, — парировал Сонхун, но уголки губ уже дрогнули. Напряжение в комнате медленно отступало. Не исчезало совсем — просто переставало душить. Джей смотрел на них и чувствовал, как внутри выстраивается что-то новое. Не ответы. Скорее опора. Прошлое по-прежнему оставалось мутным и тревожным. Настоящее — сложным и рискованным. Но теперь он знал: он не один. И, возможно, именно поэтому всё это имело смысл. Он посмотрел на фотографию ещё раз и аккуратно убрал её в дневник бабушки, не открывая. Пока нет. Эта ночь не дала ответов. Но она дала направление.