Тайны умирают в лужах бензина

Неделя началась так, будто кто-то выключил звук. Джей взял больничный почти машинально. Он смотрел на экран телефона, перечитывал короткое сообщение, которое собирался отправить в мастерскую, и несколько раз стирал его, потому что каждое слово казалось либо слишком честным, либо слишком живым. В итоге осталось сухое: «Нужен больничный на неделю. Вернусь позже». Ни объяснений. Ни «извините». Он нажал «отправить» и почувствовал странное облегчение — как будто отрезал ещё одну нитку, связывавшую его с реальностью. Он не был болен в привычном смысле. У него не болела голова, не ломило тело. Он мог встать, умыться, одеться. Его руки не дрожали. Сердце билось ровно. И именно это пугало сильнее всего, потому что внутри всё было выжжено, но снаружи он выглядел нормально. Слишком нормально. Комната стала единственным местом, где можно было не держать лицо. Джей закрыл дверь не резко, не демонстративно. Просто перестал её открывать. Он сел на край кровати, потом лёг, потом снова сел, не находя положения, в котором стало бы легче. В голове снова и снова всплывала фотография, лица на которой стали внезапно слишком знакомыми после прочтения дневника. Родители. Улыбки. Чужая молодость. Чужая жизнь. И подпись в дневнике бабушки, написанная её аккуратным, чуть дрожащим почерком, как приговор, от которого нельзя отмахнуться. Он чувствовал вину, хотя не понимал, перед кем именно. Перед бабушкой — за то, что узнал правду так поздно. Перед собой — за то, что не заметил раньше. Перед Хисыном и Сонхуном — за молчание. Перед Чонвоном — за всё сразу. Именно поэтому он не выходил. Хисын постучал в первый день. Спокойно, как всегда. — Джей. Джей сидел на полу, спиной к двери, и сжимал ладони так сильно, что ногти оставляли полумесяцы на коже. Он слышал голос, понимал слова, но не мог заставить себя ответить. Любой звук означал бы, что он всё ещё здесь, что он не развалился окончательно. — Я сделал поесть, — продолжил Хисын после паузы. — Оставлю у двери на столике. Шаги. Тишина. Через час Джей всё-таки открыл дверь, быстро, будто боялся, что его поймают в этот момент. Тарелка стояла аккуратно, как всегда. Он ел стоя, не чувствуя вкуса, просто чтобы не упасть. Поставил тарелку обратно и снова закрылся. Сонхун не задавал вопросов. Он вообще ничего не говорил. Просто иногда проходил мимо двери, и Джей чувствовал это — не звук, не шаги, а присутствие. Оно не давило, но и не отпускало. На второй день Хисын попытался ещё раз. Его голос был твёрже. — Ты не обязан всё держать в себе. Джей почти рассмеялся — беззвучно, горько. Он всегда был обязан. — Но ты обязан есть, — добавил Хисын, и это было уже не просьбой, а заботой, от которой хотелось спрятаться ещё глубже. Джей вышел. Сел за стол. Ел быстро, механически, глядя в одну точку. Он чувствовал взгляд Хисына, знал, что тот видит слишком много, и это заставляло держаться ещё жёстче. Когда Хисын хотел что-то сказать, Джей встал и ушёл, не дождавшись слов. Это не было игнорированием. Это было выживанием. Он не умел быть сломленным при других. Слишком рано понял, что, если показать трещину — её обязательно попробуют заделать. Слишком грубо. Слишком не вовремя. И он не выдержит. Чонвон писал тоже. Сообщения приходили одно за другим, сначала резкие, живые: Ты где? Джей? Ответь. Потом короче. Тише. Я волнуюсь. Пожалуйста. Джей читал их все. Экран загорался в темноте комнаты, освещая его лицо, и он каждый раз переворачивал телефон экраном вниз, будто так мог заставить имя исчезнуть. Чонвон был слишком реальным. Слишком тёплым. Слишком связанным с тем, что теперь болело сильнее всего. Он не отвечал не из злости. И не из равнодушия. Он не отвечал, потому что если ответит — сорвётся. Скажет лишнее. Скажет правду. А правда сейчас была оружием, которое ранило всех подряд. Джей сразу, как успокоился после прочтения дневника решил, что Ян никогда не узнает об этом. Джей продолжит общаться с Чонвоном, потому что не хочет заканчивать то, что и не успело начаться. Когда Чонвон написал Хисыну, Джей узнал об этом по короткому стуку в дверь и спокойному голосу: — Я сказал ему, чтобы пока не лез. Джей закрыл глаза. Это было правильно. И от этого становилось только хуже. Ночами он почти не спал. Лежал, уставившись в потолок, и прокручивал одно и то же: бабушка на кухне, её руки, запах чая; фотография; строки в дневнике; Чонвон, целующий его так, будто будущее не страшно; и голос отца Чонвона — холодный, обрывающий всё на полуслове. Он не позволял себе злость. Злость дала бы направление, дала бы выход. Но вместо неё было решение — тихое, окончательное, страшное. Если он сейчас выйдет — он разрушит. Если он сейчас скажет — он потеряет. Поэтому он молчал. На пятый день Хисын сел у двери. — Я здесь, — сказал он просто. — Не чтобы говорить. Просто… чтобы ты знал. Джей медленно сполз по стене на пол и упёрся лбом в холодную поверхность двери. Он не открыл. Но и не ушёл. Эта неделя не была бегством. Это была пауза, в которой Джей впервые в жизни позволил себе не быть сильным, хотя бы внутри. И где-то за пределами этой тишины Чонвон ждал, не зная, что именно сейчас между ними формируется самая болезненная, самая хрупкая точка, после которой уже нельзя будет притворяться, что всё просто. На шестой день дверь открылась резко. Не стуком. Не паузой. Не предупреждением. Хисын вошёл первым — быстро, слишком решительно для человека, который обычно никогда не врывается. Сонхун закрыл дверь за ними и остался у неё, будто отрезая пути к отступлению. — Слушай нас, — сразу сказал Хисын. Не повышая голоса, но слишком быстро, чтобы Джей успел спрятаться. — Не перебивай. Просто слушай, хорошо? Джей сидел на кровати с ноутбуком на коленях, который он даже не включил. Он дёрнулся, как от резкого света, и сразу закрыл экран, будто его поймали на чём-то запрещённом. Сердце ударило глухо, тяжело. В голове вспыхнуло одно-единственное: поздно. — Мы не будем вытягивать из тебя слова, — продолжил Хисын, делая шаг ближе. — Не сегодня. Сонхун кивнул молчаливо. Джей медленно встал. Он уже чувствовал это состояние — когда тело принимает решение быстрее головы. Пальцы начали дрожать, дыхание стало короче, в висках запульсировало. — Сегодня два года, — сказал Хисын, и только тут его голос слегка изменился. Слова повисли в воздухе. Джей моргнул. Один раз. Второй. И что-то внутри него сдвинулось, будто пол под ногами стал жидким. Сегодня. Он забыл. Не вытеснил. Не отказался помнить. Просто не отметил в голове дату, потому что последние дни вообще не существовали как время. Всё стало сплошным серым куском. Его бабушка умерла два года назад. Руки внезапно стали холодными. Он посмотрел на них, будто они были чужими. — Джей, — тихо сказал Сонхун. Он всё ещё стоял у двери. — Посмотри на меня. Джей не смог. — Это не обвинение, — быстро добавил Хисын, заметив, как у того дёрнулась челюсть. — Слышишь? Не обвинение. Ты ничего не сделал неправильно. Джей кивнул, слишком резко, как человек, который соглашается, не понимая слов. В груди стало тесно. Слишком тесно для воздуха. — Мы едем к ней сейчас, Джей, собирайся, — сказал Хисын почти приказом. Это было всё слишком. Слишком, чтобы Пак реагировал нормально. Слишком, чтобы он смог удержать лицо. Джей резко развернулся к шкафу. Открыл его. Начал доставать вещи — не глядя, хватая первое, что попадалось под руку. Куртка. Свитер. Зарядка. Телефон. Он действовал быстро, лихорадочно, будто если остановится — что-то внутри окончательно прорвётся. — Джей, — снова Хисын, уже ближе. — Не убегай. — Я не… — он замолчал на полуслове. Голос не вышел. Он сглотнул и покачал головой, будто отрицая сам факт разговора. Он не мог объяснять, что с ним происходит. Не мог раскладывать это по словам. Если он начнёт — всё развалится: бабушка, родители, фотография, Чонвон, дневник, кровь, выборы, которых у него не было. — Всё нормально, — выдохнул он наконец, слишком быстро. — Я просто… нам надо выйти. Сонхун сделал шаг вперёд. — Мы идём с тобой. Джей замер с курткой в руках. Его пальцы сжались на ткани так сильно, что побелели. — Не надо, — почти прошептал он. — Надо, — спокойно ответил Сонхун. Хисын положил ладонь Джею на плечо — легко, без давления, но этого хватило, чтобы Джей вздрогнул всем телом. — Ты не обязан говорить, — сказал Хисын мягче, чем за всю эту неделю. — Но ты обязан быть не один. Хотя бы сегодня. Она для нас тоже родной человек. Джей закрыл глаза. В голове всплыло бабушкино лицо — не из последних дней, а из детства. Тёплое. Улыбчивое. То, каким он позволял себе её помнить. Он кивнул. Не потому, что согласился. А потому, что больше не мог сопротивляться. В такси было тихо. Не той неловкой тишиной, когда люди не знают, о чём говорить, а другой — плотной, наполненной тем, что словами всё равно не передашь. Машина ехала ровно, шины шуршали по мокрому асфальту, за окном проплывали серые дома, остановки, редкие прохожие, укутанные в пальто. Город жил своей обычной жизнью, и от этого становилось особенно странно — будто Джей выпал из общего ритма, остался где-то между датами, между прошлым и настоящим. Он сидел на заднем сиденье, по центру. Сонхун — справа, Хисын — слева. Никто не прижимался, но и расстояния не было. Их присутствие ощущалось физически — как две опоры, между которыми он удерживался, чтобы не рассыпаться. Джей смотрел прямо перед собой, на подголовник водительского кресла. Его руки были в карманах куртки, кулаки сжаты до боли. Он не расслаблял пальцы — будто боялся, что, если отпустит напряжение, вместе с ним выйдет всё остальное. Горло сжималось время от времени, дыхание сбивалось, но он каждый раз брал себя в руки, заставляя вдох быть ровным, почти правильным. Два года. Цифра не укладывалась в голове. Она была слишком абстрактной. Внутри всё ещё было ощущение, что бабушка просто ушла в другую комнату, задержалась, вышла за хлебом и вот-вот вернётся. Иногда Джей ловил себя на том, что хочет написать ей — коротко, по делу, как всегда: «Я задержусь», «Всё нормально», «Не жди». И только потом вспоминал. Хисын смотрел в окно. Его лицо было спокойным, собранным, но в этом спокойствии не было холодности. Скорее уважение. Он не лез в чужую боль, не пытался её разобрать. Он просто был рядом, как человек, который понимает, что некоторые вещи нельзя ускорять. Сонхун сидел неподвижно, положив руки на колени. Он время от времени бросал короткий взгляд на Джея — не пристальный, не тревожный, а проверяющий. Как будто считал дыхание, пульс, само присутствие. Такси остановилось у кладбища слишком быстро. Выйдя из машины, Джей почувствовал холод сразу не столько от воздуха, сколько от пространства. Кладбище всегда было тише, чем город, но сегодня эта тишина казалась почти оглушающей. Снег лежал неровно, местами подтаявший, местами хрустящий под ногами. Белый цвет был везде — на земле, на памятниках, в небе. Белые цветы Хисын нёс осторожно, двумя руками, словно они могли рассыпаться. Простые, без лент и украшений. Ничего лишнего. Именно такие бабушка бы одобрила. Джей шёл чуть позади. Каждый шаг давался труднее предыдущего. Чем ближе они подходили, тем сильнее сжималось внутри, тем настойчивее тело хотело остановиться, развернуться, уйти. Он знал это ощущение — граница, за которой контроль начинает трещать. Могила была аккуратной. Ухоженной. Снег с краёв был убран, земля ровная. Имя на камне — знакомое до боли. Слишком настоящее. Джей остановился. Хисын и Сонхун — тоже. Никто не торопился. Ли первым сделал шаг вперёд, присел, аккуратно поставил цветы. Его движения были точными, выверенными, будто он делал это не впервые — и, возможно, так и было. Он выпрямился и несколько секунд просто стоял, глядя на камень. — Здравствуйте, — сказал он спокойно. Без пафоса. Без надрыва. — Это Ваш Хисын-и… Мы пришли навестить Вас, — пауза, Хисын начинает моргать чаще, сбивая слёзы. — Джей редко говорит о вас, — продолжил он, и в его голосе появилась мягкость. — Но всё, что в нём есть хорошего… это видно. Спасибо Вам за это. Я скучаю, — голос срывается, он отходит на пару шагов и кутается в шарф больше. Сонхун шагнул ближе. Он не приседал, просто стоял, ровно, сдержанно, как всегда. — Это Сонхун, — сказал он. — Я рядом с ними до сих пор. И они все ещё невыносимые придурки. Мы… стараемся жить, бабушка. Всё еще вместе. Надеюсь, что Вы счастливы и не болеете больше. Хотя, может быть, мы были бы очень рады, если бы лечили Вас снова, а Вы отказывались. Он не стал говорить больше. Ему и не нужно было. Его присутствие говорило за него. Джей стоял чуть в стороне. Его кулаки всё ещё были в карманах, пальцы онемели от напряжения. Он смотрел на цветы, на имя, на даты — и чувствовал, как что-то внутри медленно поднимается, давит на грудную клетку изнутри. Ему хотелось сказать что-нибудь. Хоть слово. Хоть «прости». Но горло сжималось, и голос застревал где-то глубоко внутри, не находя выхода. Он боялся открыть рот — боялся, что вместо слов выйдет звук, который он уже не сможет остановить. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился прямо перед могилой. Джей не опустился на колени. Не прикоснулся к камню. Он просто стоял, сгорбившись чуть сильнее обычного, и смотрел. — Я… — начал он и замолчал. Стиснул кулаки ещё сильнее. В голове всплывали обрывки: бабушка на кухне, запах супа, её привычка поправлять очки, её голос, когда она говорила: «Ешь медленнее», «Не всё нужно решать одному», «Ты имеешь право устать». Глаза защипало. Он моргнул. Раз. Второй. — Я здесь, — выдохнул он наконец, почти беззвучно. — Я… пришёл. Это было всё, на что его хватило. И этого оказалось достаточно. Хисын и Сонхун не смотрели на него в этот момент. Они дали ему пространство — не пустоту, а тишину, в которой можно было дышать. Снег медленно падал, оседая на плечах, на цветах, на земле. Белый цвет не был холодным. Он был спокойным. Джей стоял, пока дрожь в теле не стала тише. Он всё ещё держался. Но теперь — не один. Пак простоял ещё несколько секунд, глядя на цветы, на снег, на имя, будто собирался с силами. Потом медленно выдохнул и повернул голову. — Хисын… — голос сорвался уже на первом слоге. Он прочистил горло. — Сонхун. Они сразу посмотрели на него. Джей с трудом поднял руку из кармана куртки и сделал короткий жест в сторону — неуверенный, почти извиняющийся. — Можно… — он запнулся, вдохнул. — Можно вы отойдёте? Немного. Пожалуйста. Хисын понял сразу. Он не стал задавать вопросов, не стал уточнять, насколько далеко. Просто кивнул — спокойно, уверенно, так, будто это было само собой разумеющееся. — Мы будем там, — сказал он и показал взглядом на дорожку между деревьями. Сонхун тоже кивнул. Его взгляд задержался на Джее чуть дольше — проверяюще, почти охранно. — Если что — мы рядом. Они отошли достаточно далеко, чтобы не слышать слов, но не настолько, чтобы исчезнуть совсем. Джей видел их спины, тёмные силуэты на фоне снега, и от этого внутри стало чуть менее страшно. Он снова остался перед могилой. Один. Только теперь это «один» было другим. Джей медленно опустился на колени. Снег сразу пропитал ткань брюк холодом, но он не обратил на это внимания. Локти упёрлись в ноги, плечи ссутулились сильнее, будто тело наконец позволило себе согнуться. Он долго молчал. Слишком долго. А потом заговорил — тихо, с трудом, словно каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Я познакомился с одним человеком, — начал он, не поднимая глаз. — Его зовут Ян Чонвон, — имя прозвучало неровно, но тепло. — Он… — Джей выдохнул. — Он странный. Шумный. Невыносимо живой. Он всё делает слишком: смеётся слишком громко, злится слишком быстро, чувствует так, будто у него нет кожи, — он сглотнул. — И он мне понравился. Сразу. Это было… — Джей качнул головой. — Глупо. Как в плохом фильме. Один взгляд — и всё. Я даже разозлился на себя за это, — он коротко усмехнулся сквозь боль. — Я подумал, что мне просто показалось. Что это не по-настоящему. Но каждый раз, когда он рядом, мне хочется… остаться. Не убегать. Не держать дистанцию. Я с ним чувствую себя… живым. И это пугает, — он замолчал, дыхание сбилось. Снег тихо падал, оседая на его волосах, на плечах, на цветах у камня. — Бабушка, я наконец прочитал дневник, — сказал он после паузы. Гораздо тише. — Весь, — слова застряли в горле, и ему пришлось сделать несколько резких вдохов, чтобы продолжить. — Я помню, как ты говорила прочитать его после твоей смерти, но я не мог. Не мог пока не решился разобрать твои вещи и нашёл фотографию родителей. Чонвон сказал, что это его родители. И я прочитал твои записи. Понял, почему мои родители умерли. Понял, что за люди родители Чонвона. Понял, как тяжело тебе было жить, — руки дрогнули. Он сжал их, спрятав пальцы в рукава. — Я не злюсь, — поспешно добавил он, будто боялся, что его неправильно поймут. — Правда. Я не виню тебя. Ни за твою жизнь. Ни за их. Ни за то, как всё сложилось, — он поднял глаза на камень, и в них стояли слёзы. — Ты жила, как могла. Ты выживала. Ты защищала меня так, как умела. Я знаю это. Я всегда знал, — голос предательски надломился. — Я знаю, что тебе было страшно. Что ты осталась одна после смерти моих родителей. Что ты несла это всё годами, молча, и всё равно умудрялась варить мне суп, спрашивать, сделал ли я уроки, и говорить, что я хороший, — слёзы наконец потекли — не резко, а медленно, тяжело. — Но теперь я не знаю, что мне делать, — прошептал он. — Я правда не знаю, — Пак согнулся сильнее, почти складываясь пополам. — Я нашёл человека, который мне важен. И оказалось, что он… связан со всем этим. С тем, от чего ты меня защищала. С тем, что убило моих родителей, — его плечи задрожали. — Я не могу ненавидеть его. Я не могу его отпустить. И я не могу сделать вид, что этого не знаю, — Джей всхлипнул, резко, некрасиво, и закрыл лицо ладонями. — Я так устал быть тем, кто всё выдерживает, — вырвалось у него. — Я так устал решать. Я просто хочу, чтобы ты сказала мне, что делать. Слёзы уже не останавливались. Он плакал так, как давно себе не позволял — глухо, сдавленно, с короткими, рваными вдохами. Кажется, последний раз он рыдал так последний раз, когда осознал, что бабушку похоронили. Хисын и Сонхун стояли все ещё на том же месте, смотрели на рыдающего друга и не могли никак помочь. Ли закрывал рот рукой, не давая вырваться крику и всхлипам, Пак же просто тихо плакал и приобнимал старшего за плечо. Они не слышали, что именно говорил их друг, но чувствовали его боль. — Пожалуйста… — голос Джея сорвался почти в детский. — Вернись ко мне, — он покачал головой, будто отрицая собственные слова, но продолжил: — Ты нужна мне. Я не справляюсь. Я не знаю, как жить с этим одному. Он прижался лбом к коленям, сжимая себя, как будто это могло удержать его от окончательного распада. Снег падал всё так же тихо. А вдалеке, на дорожке, Хисын и Сонхун стояли, не подходя — давая ему то, чего он просил. Момент, в котором боль наконец получила право быть услышанной. К вечеру город снова наполнился шумом. Такси остановилось у знакомого подъезда, и Джей на мгновение замер, прежде чем открыть дверь. Он чувствовал себя опустошённым и оглушённым — не легче, не спокойнее, а именно пустым, будто из него вылилось слишком много, и теперь внутри оставалось только эхо. Глаза жгло, веки были тяжёлыми, лицо — чужим, стянутым. Он знал, что выглядит плохо, и знал, что сейчас ему совсем не хочется, чтобы его таким видел кто-то ещё. Дверь захлопнулась за спиной, и холодный вечерний воздух ударил в лицо. И сразу стало видно чужие силуэты у подъезда, которые увидел Сонхун. Джей заметил их не сразу. Сначала голос. Слишком знакомый, слишком живой, неуместный в этой усталой тишине. — Ты где вообще был?! Чонвон двинулся к нему резко, почти на бегу, даже не оглядываясь, видят ли его друзья. Он остановился прямо перед Джеем, слишком близко, нарушая все возможные границы. — Ты пропал. Ты не отвечал. Ты знаешь, сколько дней прошло? — слова вылетали одно за другим, сбивчиво, громко. — Я писал тебе, я звонил, я уже не знал, что думать! — Джей моргнул. Звук будто ударил по ушам. — Ты мог хотя бы написать «я жив»! — продолжал Чонвон. — Это вообще нормально? — он даже не дал Джею открыть рот. — У тебя что, телефон сломался? Или ты просто решил… — Чонвон махнул рукой, не находя слова. — Просто исчезнуть?! Джей открыл рот, но ничего не сказал. Он стоял, опустив плечи, слишком уставший, чтобы защищаться, чтобы объяснять, чтобы соответствовать этому напору. Хисын шагнул вперёд почти сразу, вставая чуть сбоку, между ними. — Эй, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Полегче. Чонвон резко повернулся к нему. — А ты вообще кто, чтобы решать, как мне говорить? — резко бросил он. — Это не твоё дело. Уже не твоё дело. В это время Джейк неловко подошёл к Сонхуну и Хисыну с другой стороны, остановился, сунул руки в карманы. — Простите, — сказал он тихо, искренне. — Это… это мы, наверное, зря. Чонвон переживает, притащил меня сюда. Он… — Джейк запнулся. — Он не умеет по-другому, а я не мог его отпустить. Сонхун посмотрел на него внимательно, оценивающе, и чуть кивнул. — Пойдём ко мне, попьём чай, — сказал он просто. — Мы тут лишние. Всё равно не поможем, только получим, как Хисын-хён. Он сделал шаг в сторону, увлекая Джейка за собой, подальше от центра сцены. Их голоса вскоре стали приглушёнными, растворились в вечернем шуме. Чонвон же не собирался останавливаться. — Ты с ним был всё это время? — спросил он Хисына, прищурившись. — Ты вообще понимаешь, что он исчез и мне ничего не сказал? Ты мне тоже ответил, чтобы я не лез! Это что за приколы такие ебаные у вас? — Понимаю, — ответил Хисын ровно. — Но ты сейчас на него давишь. — А ты его защищаешь? — Чонвон усмехнулся резко. — Удобно, да? — в его голосе впервые прорезалась ревность — неровная, злая, плохо замаскированная. — Отойди, — сказал он уже грубее. — Я с Джеем разговариваю. — Сейчас ты разговариваешь со мной, — спокойно ответил Хисын, не двигаясь с места. Чонвон шагнул ближе, почти вплотную. — Ты ему кто вообще? — выплюнул он. — Очередной тот, кто решает за него? Джей дёрнулся. — Хён, — тихо сказал он, обращаясь к Ли. Голос был хриплым, надломленным. — Пожалуйста. Хисын обернулся, встретился с ним взглядом — и в этот момент увидел всё: покрасневшие глаза, следы слёз, усталость, которая была глубже обычной. Он кивнул, понимая, что делает сейчас только хуже, пытаясь защитить и помочь. Если бы не день и не состояние Пака, то Хисын, возможно, продолжил ругаться с Яном из-за его криков и бурной реакции на Джея. — Ладно, — сказал он Чонвону, делая шаг назад. — Сонхун и Джейк, видимо, ушли к нам домой. Тебя, Чонвон, не жду, напишешь, когда Джейку выходить. Чонвон хотел что-то сказать ещё, нагрубить, послать далеко и надолго, но замер. Он наконец посмотрел на Джея внимательнее. Не как на объект своего беспокойства. А как на человека. — Ты… — голос сбился. — Ты плакал? Джей отвёл взгляд. Секунда тянулась бесконечно. Чонвон выдохнул резко, как будто только сейчас до него дошло, что он всё это время кричал на того, кто едва держится на ногах. — Джей… — сказал он уже тише, пальцами хватаясь за чужую куртку. — Что с тобой случилось? И этот вопрос, впервые за весь вечер, прозвучал не как нападение, а как страх. — Всё нормально, — сказал Джей первым. Слова вышли автоматически, как рефлекс, выученный за годы. Он даже сам поморщился от того, насколько неправдоподобно это прозвучало, но не стал исправляться сразу. Чонвон смотрел на него пристально, слишком внимательно. В этот раз не перебивал. — Я просто… пропал из-за личных проблем, — продолжил Джей, опуская взгляд. — Мне нужно было время. — Ты мог сказать, — тихо, почти обиженно ответил Чонвон. Джей кивнул. — Мог. Но не смог, — он помолчал пару секунд, собираясь с силами, потом выдохнул и всё же поднял глаза. — Сегодня два года со смерти моей бабушки. Чонвон замер. Слова будто резко сбили его с ног — вся резкость, вся злость, весь шум в нём погасли разом. Он моргнул, растерянно, и голос, когда он заговорил, стал другим. — Я… я не знал. — Я тоже забыл, — признался Джей. — До сегодняшнего утра, — он коротко усмехнулся — без радости. — Глупо, да? — Нет, — сразу сказал Чонвон. — Это не глупо, — он сделал шаг ближе, но остановился, словно не был уверен, имеет ли право. — Мы были у неё, — добавил Джей. — На кладбище. Чонвон кивнул, медленно, осторожно, как человек, который боится спугнуть момент. — Я… — Джей запнулся, снова опустил взгляд, потом всё же заставил себя продолжить. — Я с ней говорил. Чонвон нахмурился. — В смысле? — В смысле… — Джей сглотнул. — Я рассказал ей про тебя. Тишина между ними стала почти ощутимой. — Про меня? — переспросил Чонвон, неуверенно. Джей кивнул. — Да, — он глубже засунул руки в карманы, будто пытался удержать себя на месте. — Я сказал ей, что познакомился с тобой. Что ты странный, шумный и невыносимый. Чонвон хмыкнул — коротко, нервно. — Спасибо. — И что ты мне нравишься, — добавил Джей почти шёпотом. Слова повисли в воздухе — хрупкие, необратимые. Чонвон не сразу понял, что должен что-то ответить. Он смотрел на Джея так, будто тот только что вытащил из него дыхание. — Ты… — он запнулся. — Ты серьёзно? Джей кивнул ещё раз. — Я не стал бы врать ей. Никогда, — он поднял глаза — покрасневшие, уставшие, слишком честные. — Это не было… специально. Я не планировал. Просто понял, что, если не скажу — пожалею. Хотя бы там. Чонвон сглотнул. Его голос, когда он заговорил, стал ниже, тише. — Ты мне тоже нравишься. Джей вздрогнул — едва заметно, но Чонвон это увидел. — Не «нравишься, потому что момент», — продолжил Чонвон, сбивчиво, но искренне. — Не потому, что я волнуюсь или ревную или злюсь. А просто… ты мне важен. С самого начала, — он нервно провёл рукой по волосам. — Я просто не умею молчать, когда мне страшно. Прости, что накинулся. Джей покачал головой. — Всё нормально. На этот раз это прозвучало иначе. Они стояли друг напротив друга, слишком близко, но не касаясь. Вечер вокруг продолжал жить — где-то хлопнула дверь, проехала машина, зажёгся свет в окнах. А между ними было тихо. — Ты рассказал о мне бабушке, — тихо сказал Чонвон. — Это… много. — Она бы тебе понравилась, — ответил Джей. — Ты бы её раздражал. Но она бы тебя защищала. Чонвон коротко усмехнулся, а потом стал серьёзным. — Я рад, что ты вернулся, — сказал он. — Даже если тебе нужно ещё время. Джей кивнул. — Мне нужно. Но… — он на секунду замялся. — Я не хочу пропадать снова. Чонвон посмотрел на него долго, внимательно. — Тогда не пропадай. Даже если молчишь. Джей впервые за весь вечер позволил себе чуть расслабиться. И между ними, впервые по-настоящему, стало ясно: это уже не просто что-то случайное. Это чувство, которое они оба наконец произнесли вслух. И оно реальное. Влюблённость между ними сопровождалась искрами, огнем, бабочками в животе, которые бьются о стенки желудка. А еще тайнами, которые никто их них не раскрыл до конца и даже дневник не является правдой обо всём.