Тайны умирают в лужах бензина

Квартира встречает Чонвона тишиной, которая не лечит, а давит. Он просыпается резко, не потому что выспался, а потому что тело больше не может лежать неподвижно. Потолок над ним чужой и слишком белый. Несколько секунд он просто смотрит в него, пытаясь понять, какое сейчас время и где именно он вчера потерял контроль. Память возвращается рывками. Как он кричал. Как хлопнула дверь. Как Рики орал в ответ, Сону пытался что-то объяснить, Джейк держал его за плечо мягко, но настойчиво. Как Чонвон сорвался и выгнал всех. Не потому, что не хотел их видеть, а потому что не мог выдержать ничьих глаз. Он переворачивается на бок и тут же тянется к телефону. Экран загорается слишком ярко. Сообщения. Сону: Ты живой? Ответь, пожалуйста. Рики: Я перегнул. Но ты тоже. Напиши. Джейк: Мы рядом. Всегда. Чонвон пролистывает их, не отвечая. Пальцы будто ватные. Он ищет не это. Имя Джея. Чат пустой. Последнее сообщение ещё ночью. И больше ничего. Чонвон сглатывает. — Чёрт… — шепчет он, и голос звучит хрипло, как будто он долго кричал. Он проверяет время. Почти вечер. Он не был на парах. Не ел. Не пил воды. Не вставал вообще. Его тело существовало где-то отдельно, на автопилоте, пока мысли снова и снова возвращались к одному и тому же моменту. Лицо Джея. То, каким оно стало за секунду. Не злым. Не холодным. Испуганным. Как будто в него ударили чем-то старым и очень точным. Чонвон резко садится на кровати. Голову ведёт, но ему всё равно. Он вспоминает, как Джей смотрел на отца. Как не сказал ни слова. Как будто в нём что-то захлопнулось тихо, без истерики, но навсегда. И как он убежал. Не хлопнув дверью. Не бросив обвинений. Просто исчез. — Почему ты ничего не сказал… — выдыхает Чонвон в пустоту. Он идёт в ванную только потому, что тело требует. В зеркале его встречает помятый, бледный парень с воспалёнными глазами. Волосы торчат в разные стороны. На шее невидимый след от вчерашнего поцелуя, который оставил Джей. Он касается его пальцами и тут же отдёргивает руку, будто обжёгся. Перед глазами всплывает другое воспоминание. Джей сидит рядом. Слишком близко. Тепло. Его пальцы в волосах Чонвона — медленно, почти нерешительно, будто он каждый раз спрашивает разрешение, даже не словами, а паузами между движениями. От этого воспоминания у Чонвона перехватывает дыхание. Ему хочется этого снова. Хочется говорить не о родителях, не о прошлом, не о скандалах. Хочется говорить с Джеем. О чём угодно. О глупостях. О страхах. О том, как странно и страшно вдруг стало, когда один человек за такой короткий срок превратился в точку опоры. — Ты стал всем миром так быстро… — тихо говорит он, опираясь руками о раковину. И это пугает. Чонвон всегда жил на скорости. Люди появлялись ярко и громко, но так же исчезали. Он не держался. Не позволял себе. А Джей… Джей вошёл тихо. Без давления. Без требований. Просто был рядом и этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри сместилось. Ему хочется, чтобы Джей сейчас был здесь. Чтобы сел рядом, молча. Чтобы обнял — не крепко, не защищающе, а просто так, как обнимают, когда не нужно ничего доказывать. Чтобы снова перебирал его волосы и в этот момент мир был бы меньше, тише, безопаснее. Но вместо этого тишина и пустой чат. Чонвон возвращается в комнату и падает обратно на кровать, утыкаясь лицом в подушку. Злость поднимается волной — не на Джея, а на себя. На родителей. На этот дом. На слова, которые прозвучали, как приговор, и на то, что он так и не понял — что именно сломалось. — Я даже не знаю, в чём виноват… — бормочет он в ткань. Он тянется к телефону снова. Пишет. Стирает. Пишет. Стирает. «Ты в порядке?» — слишком сухо. «Почему ты ушёл?» — звучит как обвинение. «Я волнуюсь» — слишком уязвимо. Экран гаснет, так и не отправив сообщение. Чонвон лежит, уставившись в стену, и впервые за долгое время чувствует не ярость и не бунт, а чистый, липкий страх. Страх, что он снова потеряет. Не из-за измены. Не из-за драки. А из-за того, чего ему не объяснили. И от этого страхa хочется не кричать и не ломать вещи, а просто, чтобы Джей ответил. Одним словом. Одним знаком, что он ещё здесь. Пусть отправит хотя бы точку. Хотя бы тупой смайлик с единорогом. Телефон в руке кажется слишком тяжёлым. Чонвон смотрит на имя Джея на экране так, будто оно может исчезнуть, если моргнуть. Палец зависает над кнопкой вызова — секунду, две, пять. Он уже почти решает не звонить, почти убеждает себя, что нельзя давить, что нужно быть взрослым, сдержанным, что так будет правильно. Но внутри всё кричит. Он нажимает. Гудки тянутся мучительно долго. Один. Второй. Третий. На четвёртом Чонвон уже жалеет. На пятом сердце колотится так, что отдаёт в горле. Он почти уверен, что сейчас услышит автоответчик, тишину или сброс. Но трубку всё-таки берут. — Алло. Голос Джея хриплый. Не тот спокойный, ровный, знакомый до мелочей. В нём будто песок. И на фоне — глухие звуки: кто-то что-то говорит, металл стучит о металл, приглушённый гул помещения. Работа. Мастерская. Жизнь, которая продолжается без Чонвона. — Хён… — Чонвон выдыхает это слово, как будто держал дыхание весь день. Несколько секунд Джей молчит, потом тихо отзывается: — Да, Чонвон. И от того, как осторожно он произносит его имя, Чонвону становится больнее. — Ты… ты на работе? — спрашивает он, хотя ответ очевиден. Просто чтобы не молчать. Просто чтобы удержать линию. — Да. Я… — Джей делает паузу, словно подбирает слова. — Я сейчас занят. Чонвон сжимает телефон сильнее. Костяшки белеют. — Я понял. Я просто… — он сглатывает. — Я хотел увидеться. Поговорить. Хотя бы недолго. Снова пауза. Слишком длинная. Такая, в которой рождаются решения, о которых не говорят вслух. — Сейчас не получится, — наконец говорит Джей. — И… на ближайшую неделю тоже вряд ли. У нас пришёл крупный проект. Много работы. Чонвон чувствует это мгновенно. Ложь. Не грубую, не очевидную, а аккуратную, обёрнутую в заботу. Такую, какую говорят, когда правда слишком тяжёлая, чтобы её вынести вдвоём. Он не разоблачает. Не спрашивает. Не спорит. Он просто молчит. Тишина между ними становится густой, вязкой. Чонвон смотрит в окно, на серое небо, на чужие балконы, на жизнь, в которой сейчас нет места для него. — Хорошо… — наконец говорит он тихо. Ещё секунда и он добавляет, уже почти шёпотом. — Пока, хён. Я буду ждать тебя, — голос дрожит, но он не останавливается. — Прости меня… Я… я правда не знаю, что случилось. Но я не буду требовать. Я не буду давить. Ты только… — он судорожно втягивает воздух. — Ты только пойми, что я уже скучаю по тебе, — горло сжимается. Он всхлипывает, но упрямо продолжает, будто если договорит, то не развалится. — Это глупо, да… Но ты мне очень нужен. Только ты. Просто скажи, когда будешь свободен. Я подожду сколько угодно. На том конце снова молчание. Чонвон слышит дыхание Джея громкое, неровное, как будто он держит себя из последних сил. Как будто там, по ту сторону, происходит своя тихая катастрофа. — Всё хорошо, кот, — наконец говорит Джей. И от этого ласкового, непривычного слова внутри что-то рвётся. — Я правда просто занят. Прости, что убежал тогда. Я… не был в состоянии остаться. Он не говорит «из-за твоего отца». Не говорит «из-за прошлого». Не говорит ничего, что можно было бы ухватить и разобрать. — Хорошо, — Чонвон кивает, хотя Джей этого не видит. — Тогда… работай. Я не буду мешать. — Береги себя, — тихо отвечает Джей. Связь обрывается. Чонвон ещё несколько секунд смотрит на погасший экран, будто надеется, что разговор продолжится сам собой. Потом телефон медленно опускается на кровать. И вот тогда он начинает плакать. Не резко. Не истерично. А так, как болит что-то очень глубоко и давно — тихо, сдавленно, с комом в груди. Он прижимает ладонь к лицу, но слёзы всё равно просачиваются между пальцами. Почему так больно? Он ведь не ранен. Его не ударили. Ему не отказали прямо. Но ощущение такое, будто у него забрали что-то жизненно важное — не навсегда, нет, но ровно настолько, чтобы он почувствовал пустоту. Больно от неопределённости. От недосказанности. От того, что человек, ставший всем миром, вдруг оказался на расстоянии вытянутой руки — и при этом бесконечно далеко. Больно от собственной беспомощности. От того, что впервые он не может ни накричать, ни сломать, ни сбежать вперёд. Здесь нельзя бунтовать. Здесь можно только ждать. А ждать — страшнее всего. Чонвон сворачивается на кровати, обнимая себя за плечи, и сквозь слёзы думает, что если это и есть любовь, то она чертовски жестокая. И всё равно — он будет ждать. Мысль приходит внезапно, почти случайно — как вспышка среди тумана. Чонвон уже лежит, уткнувшись лицом в подушку, когда в голове щёлкает: приложение. Он медленно переворачивается на спину, вытирает щёку рукавом и тянется к телефону. Экран загорается слишком ярко — глаза режет. Несколько секунд он просто смотрит на хаотичный ряд иконок, будто видит их впервые, потом находит нужную. То самое приложение. Он ставил его три года назад — под видом заботы. «Чтобы вы знали, где я», «чтобы я знал, где вы», «на всякий случай». Тогда это казалось почти игрой, удобством. На деле единственный способ понимать, когда дом безопасен для его жизни, а когда нет. Когда можно привести друзей. Когда можно дышать свободно. Приложение загружается. Точка матери. Точка отца. Чонвон замирает. Обе — не дома. Обе — в офисном здании. Он выдыхает так резко, что у него слегка кружится голова. Сердце начинает биться быстрее не от паники, а от странного, колючего облегчения. Шанс. Забрать вещи. Остатки жизни, которые он не успел унести ночью. Вторую куртку, старый рюкзак, зарядку, пару футболок, документы. Всё то, что формально «мелочи», но без чего он чувствует себя временным, чужим даже самому себе. Он садится на край кровати и мир тут же плывёт. Чонвон морщится, опускает голову между колен. Желудок сводит болезненным спазмом. Он вдруг осознаёт: он почти не ел сутки. — Чёрт… — шепчет он хрипло. Встать оказывается сложнее, чем он ожидал. Ноги ватные, движения замедленные, будто тело протестует против любого действия. Он всё же натягивает худи, засовывает телефон в карман, кое-как зашнуровывает кроссовки и надевает куртку. К зеркалу он не подходит. Он знает, что увидит: красные глаза, бледную кожу, лицо, на котором боль написана слишком явно. Мотоцикл ждёт внизу, холодный. Чонвон садится на него почти машинально, заводит двигатель — звук кажется слишком громким в тишине двора. Руки дрожат, но он сжимает руль крепче. Он выезжает и почти сразу тормозит. Желудок снова сжимается, на этот раз сильнее. Перед глазами темнеет. — Так не доеду, — сквозь зубы бросает он сам себе. Он разворачивается и едет в сторону ближайшего кафе — того самого, куда они иногда забегали с Сону после пар. Ничего особенного: тёплый свет, запах кофе и теста, старые деревянные столы. Внутри тепло бьёт в лицо, и Чонвон на секунду застывает у входа, будто не ожидал, что мир может быть таким обычным. Люди смеются, кто-то листает телефон, бариста переговариваются за стойкой. Он чувствует себя чужим. Слишком громким внутри для этого спокойствия. Он заказывает первое, что видит: горячий американо и сэндвич. Голос звучит глухо, бариста кивает, не задавая лишних вопросов. Чонвон садится у окна. Руки всё ещё дрожат, когда он берёт стакан. Первый глоток обжигает язык, но это почти приятно — боль, которая возвращает в тело. Он ест медленно, хотя голод дикий, почти злой. Каждый кусок даётся с усилием, но с каждым глотком в голове становится чуть яснее. Мысли снова упрямо возвращаются к Джею. К его голосу по телефону. К слову «кот». К тому, как легко он перебирал его волосы так, будто это было самым естественным жестом в мире. Чонвон стискивает зубы и смотрит в окно, чтобы не разреветься снова. — Я просто заберу вещи, — шепчет он себе. — И всё. Он допивает кофе, встаёт, чувствует слабость, но уже не такую оглушающую. На выходе на секунду задерживается, глубоко вдыхает холодный воздух. Потом надевает шлем, садится на мотоцикл и едет к дому родителей не как сын. Как человек, который пришёл забрать то, что осталось от него самого. Дом встречает его светом. Чонвон тормозит у ворот резко, почти дёргано, и первое желание — развернуться. Просто уехать. Сделать вид, что этого дома больше не существует, что он не знает этого подъезда, этих окон, этого аккуратного, вылизанного фасада, за которым всегда было слишком холодно. Свет горит в гостиной. И на втором этаже тоже. — Да блять… — выдыхает он в шлем. Родители должны были быть в офисе. Он же видел. Он проверял. Мысль колется тревогой, но отступать поздно. Документы. Футболка. Глупо, но именно о футболке он думает сильнее всего. Потёртая, с выцветшим принтом, старая — Джейк как-то сказал, что она «пахнет домом». Чонвон тогда только усмехнулся, но с тех пор носил её почти как талисман. Он глушит мотоцикл, снимает шлем и несколько секунд просто стоит, глядя на дом. В груди снова начинает ныть тупо, тяжело. Ян заходит тихо, почти на цыпочках, как в детстве, когда возвращался позже разрешённого. Ключ поворачивается бесшумно — он знает, под каким углом. Внутри тепло. Запах чистоты, дорогого парфюма, дерева. Всё так знакомо, что от этого становится только хуже. Чонвон снимает кроссовки, оставляет их у входа и скользит по коридору. Его цель — лестница. Десять шагов. Может, двенадцать. Он уже видит тень перил, когда из гостиной доносится голос матери. — Ты вообще понимаешь, чем это может закончиться?! Он замирает. Голос отца — ниже, спокойнее, но напряжённый. — Потише. — Не затыкай меня! — резко отвечает мать. — Мы не можем просто закрыть на это глаза. Не после Мартина. Имя звучит чуждо. Неровно. Как что-то, что не должно было быть произнесено вслух. Чонвон хмурится, замирая у стены. — Это было давно, — говорит отец. — Всё уже решено. — Решено для кого? — почти срывается мать. — Для нас? Или для него? Ты видел, во что это всё снова превращается? — В её голосе — злость, страх, что-то надломленное. Она повышает голос, но не на отца — будто на саму ситуацию, на прошлое, которое внезапно снова подало голос. — Мы не можем позволить этому мальчику быть рядом, — продолжает она. — Если всплывёт хоть что-то… — Ничего не всплывёт, — резко обрывает отец. — Если Чонвон будет держаться подальше. Имя Чонвона звучит холодно. Практично. Как пункт в списке. Он чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается. — Ты уверен? — мать почти шепчет. — Потому что я — нет. Тишина тянется, густая, липкая. Чонвон делает шаг назад — медленно, осторожно… и задевает локтем вазу на тумбе. Едва заметный звук. Сдвиг. Стекло о дерево. Но этого хватает. — Чонвон? — голос матери мгновенно меняется. Тёплый. Контролируемый. Сердце у него ухает вниз. Он выпрямляется и выходит из тени, не прячась больше. — Я, — бросает он. — Не хотел мешать вашим… тайным советам. Родители выходят в коридор почти одновременно. Лица идеально собранные. Ни следа той напряжённости, что была секунду назад. — Ты должен был предупредить, — говорит отец спокойно. — А вы должны были быть в офисе, — огрызается Чонвон. — Но вот мы все тут. Мать делает шаг к нему, оглядывает — слишком внимательно. — Ты выглядишь плохо. — Спасибо, я старался, — криво усмехается он. — Я за вещами. Документы и футболка. И я уйду. — Зачем этот тон? — холодно спрашивает отец. Чонвон вдруг смеётся — коротко, без радости. — Тон? — он поднимает взгляд. — Вы правда не понимаете? — он делает шаг вперёд, и голос становится громче, резче, живее. — Вы всё испортили. Всё. Вы даже не представляете, насколько. Мать напрягается. — О чём ты? — О Джее, — выплёвывает он. — О человеке, который за пару недель стал для меня ближе, чем вы за всю жизнь. Отец хмурится. — Мы говорили тебе держаться от него подальше. — А я не послушал, — Чонвон пожимает плечами. — Представляете? Потому что с ним… — он запинается на долю секунды, злится на себя за это. — С ним я впервые чувствовал, что мне не нужно защищаться. Тишина снова сгущается. — Он не для тебя, — жёстко говорит отец. Чонвон сжимает кулаки. — И вы не для меня, — тихо, но с яростью отвечает он. — И если он ушёл из-за вас… — голос на мгновение дрожит, но он удерживает его. — Этого я вам не прощу. Он разворачивается, не дожидаясь ответа, и идёт к лестнице. Ему нужны документы. И футболка. А правда… правда уже слишком близко дышит ему в спину. Комната встречает его полумраком и знакомым беспорядком — таким, каким он её оставил в последний раз. Чонвон закрывает дверь почти бесшумно и прислоняется к ней спиной на секунду, переводя дыхание. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро, будто он не по лестнице поднялся, а убегал. Рюкзак лежит на стуле. Он кидает его на кровать, расстёгивает молнию, начинает складывать вещи резко, без системы: документы в карман, зарядку туда же, футболку с выцветшим принтом он берёт последней. Сжимает в руках чуть дольше, чем нужно, и всё-таки аккуратно складывает. Он почти закончил, когда дверь за его спиной открывается. — Я так и знал, — голос отца звучит ровно, но в этой ровности — сталь. — Ты здесь из-за него. Чонвон не оборачивается сразу. Только застёгивает рюкзак и перекидывает лямку через плечо. — Я здесь из-за своих вещей, — отвечает он. — Не надо всё сводить к Джею. — Надо, — отец заходит глубже в комнату, закрывает дверь. — Потому что Джей и его семья — не те люди, с которыми тебе стоит иметь хоть что-то общее. Чонвон резко поворачивается. — Не смей. — Ты слишком наивен, — продолжает отец, не повышая голоса. — Ты видел фотографию и уже решил, что всё знаешь. Но ты понятия не имеешь, с кем связался. — Тогда объясни, — зло бросает Чонвон. — Давай. Я слушаю. Отец вздыхает, будто делает одолжение. — Его родители были связаны с людьми, которые разрушали жизни. Они умели втираться в доверие, изображать дружбу, а потом… — он делает паузу. — Потом предавали. Мы думали, что они союзники. Ошиблись. Они втянули нас в грязь, из которой мы потом долго выбирались. — Это ложь, — резко отвечает Чонвон. — Ты сейчас просто лепишь удобную версию. — Это правда, — отрезает отец. — И, если ты думаешь, что их сын лучше — ты ошибаешься. Такие вещи не исчезают просто так. — Ты его даже не знаешь! — Чонвон срывается. — Ты видел его хоть раз как человека, а не как чью-то фамилию?! — Мне достаточно знать, откуда он, — жёстко отвечает отец. — Я не позволю тебе разрушить свою жизнь из-за… — Из-за любви? — Чонвон смеётся, но в смехе больше боли, чем насмешки. — Прости, забыл, у нас в семье это не считается уважительной причиной. Отец делает шаг вперёд. — Да почему ты такой идиот, Чонвон?! — впервые за вечер он срывается. — Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо! — Хорошо — по твоим правилам?! — Чонвон кричит в ответ. — Под контролем, под замком, без права чувствовать?! — Я защищаю тебя! — Нет! — Чонвон почти задыхается. — Ты защищаешь свою версию мира, где мне нет места! Следующее происходит слишком быстро. Резкое движение. Звук. Ладонь отца бьёт по щеке. Чонвон отшатывается на шаг, рюкзак соскальзывает с плеча. В ушах звенит. Он смотрит на отца широко раскрытыми глазами не от боли даже, а от шока. Этого никогда не было. Мать появляется в дверях, замирает. — Ты… — Чонвон медленно поднимает руку к щеке. — Ты правда это сделал? Отец молчит. И в этом молчании что-то окончательно ломается. Чонвон поднимает рюкзак, закидывает его на плечо и идёт к выходу, не оглядываясь. — Вы не имеете права меня воспитывать, — бросает он уже в коридоре. — Не тогда, когда я вырос один. Он хлопает дверью так, что дрожат стёкла, выбегает на улицу, почти падая на ступенях. Шлем, ключ, мотоцикл — всё на автомате. Двигатель рычит. И через секунду он срывается с места, унося с собой злость, боль и вопрос, на который ему всё равно придётся найти ответ.

***

Рабочий день закончился слишком резко, как будто его просто выдернули из шума и света и оставили на холодной улице без инструкции, что делать дальше. Джей выходит из мастерской, плотнее застёгивает куртку и на секунду замирает у входа. Воздух режет лёгкие, город дышит вечерним металлом и выхлопами, а внутри — всё ещё тот же гул, что не стихает уже несколько дней. Он идёт пешком, не включая музыку. Шаги глухо отдаются в голове. Мысли снова и снова возвращаются туда, откуда он так старательно пытался уйти: дом Янов, лицо Чонвона, испуг в его глазах, крик, который Джей так и не смог остановить. Телефон тяжелеет в кармане, будто он там не из стекла и металла, а из свинца. Джей знает, что не должен. Он тысячу раз это знает. Знает, как правильно: отдалиться, замолчать, исчезнуть — так, как он делал всегда. Так безопаснее. Так никто не задевает старые шрамы. Но сегодня пальцы сами вытаскивают телефон. Экран загорается. Имя Чонвона будто удар под рёбра. Джей печатает медленно, стирая слова по два раза. «На улице холодно, но я почти дома. Ты как?» Он отправляет сообщение и почти сразу жалеет. Сердце сжимается не от радости, не от облегчения, а от осознания, что пути назад уже нет. Что он снова сделал шаг туда, где больно. Почему он не может просто отпустить? С другими было легко. Не потому, что они были плохими — просто он не пускал их глубже поверхности. Он мог быть внимательным, заботливым, даже тёплым, но всегда держал дистанцию. Если начинало тянуть, то он отходил. Если чувствовал зависимость — обрывал. Это был выученный механизм выживания. Даже с Хисыном. С ним было… по-другому, но не так. Там было много шума, много совпадений по времени и возрасту, много желания не быть одному в период, когда всё внутри только формировалось и путалось. Это была близость, да. Поддержка. Привычка. Но не то чувство, от которого мир меняет угол наклона. С Чонвоном всё случилось иначе — сразу и слишком глубоко. Он не заслуживал эту любовь, по внутренним меркам Джея. Она была слишком простой. Слишком прямой. Чонвон тянулся к нему без расчёта, без условий, без «если». Не за ум, не за полезность, не за умение держать всё под контролем просто, потому что ему было хорошо рядом. Так смотрела бабушка, когда Джей приходил поздно и виновато улыбался. Так родители, которых он почти не помнит, но чьи лица иногда всплывают во сне — тёплые, не требующие доказательств. Чонвон не спрашивал, чем Джей может быть полезен. Он просто хотел, чтобы он был. И это пугало больше всего. Джей останавливается посреди тротуара, закрывает глаза. В груди снова поднимается тяжесть — не паника, нет, уже тише. Скорее усталость. Такая, от которой хочется сесть прямо на асфальт и не вставать. Телефон молчит. Он открывает приложение такси, но в последний момент отменяет заказ. Потом всё же вызывает. Машина подъезжает быстро. Джей садится на заднее сиденье и называет адрес ещё раз, от которого у него самого сжимается горло. Кладбище. Пак понимает это решение только тогда, когда машина трогается. Понимает и не останавливает себя. Ему нужно туда. Не потому, что кто-то ответит. А потому что больше не к кому. Они выходят из машины у ворот. Водитель бросает на него короткий взгляд, но ничего не говорит. Джей идёт по знакомой дорожке, считая шаги, как будто это может удержать его от развала. Земля влажная, холодная. Камни темнеют в сумерках. Могила бабушки аккуратная, простая. Он садится рядом, прямо на колени, не заботясь о том, как это выглядит. Снимает перчатки, кладёт ладони на колени. Руки дрожат. — Я не знаю, что делать, — говорит Джей тихо, почти шёпотом. — Я всегда знал, когда уходить. А сейчас — нет, — он смотрит на фотографию, на спокойное лицо, которое никогда не осуждало. — Мне страшно, — признаётся он. — Потому что если я останусь… это может уничтожить нас обоих. А если уйду — я потеряю то единственное, что было настоящим. Ветер шевелит сухую траву. Ничего не отвечает. И всё же говорить становится легче. — Я не прошу совета, — выдыхает Джей. — Просто… если ты где-то есть — знай, что я стараюсь. Правда стараюсь не сломать то, что ещё может быть живым. Он сидит так долго, пока не начинает мёрзнуть. Потом встаёт, кланяется чуть заметно — жест из детства — и уходит, унося с собой тишину, в которой всё ещё звучит один-единственный вопрос. Можно ли любить, зная, что прошлое — против тебя? Джей уже почти дошёл до выхода, когда понял, что что-то не так. Не звук, скорее отсутствие звука. Слишком плотная тишина, как перед ударом. Он успевает сделать ещё шаг, когда чья-то рука резко вжимает его в шершавую кору ближайшего дерева. Воздух выбивает из лёгких, спина больно встречается с холодным стволом, запястье мгновенно оказывается в железной хватке. — Тихо, — шипят ему почти в ухо. Запах — дорогой парфюм, табак. Знакомый. До боли знакомый. Мужчина наклоняется ближе, и в тусклом свете фонаря мелькает чёрная маска. Пальцы цепляются за ткань и она сдвигается вниз. Джей видит лицо. Внутри всё обрывается. Отец Чонвона. Ян Минхо смотрит на него спокойно, почти лениво, будто они столкнулись где-нибудь в коридоре офиса, а не на пустом кладбище. Губы кривятся в холодной, почти довольной усмешке. — Ну привет, — говорит он тихо, но каждое слово режет, как стекло. — Отродье Мартина и Сынгён, — он чуть сильнее сжимает пальцы на плече Джея. — Теперь поговорим наедине. Тут хоть кричи, хоть сдохни — никто не заметит. У Джея подкашиваются колени, но он удерживается. Сердце бьётся где-то в горле, но взгляд — неожиданно ровный. Страх есть, да. Но поверх него — злость. Тёмная, глухая. — Я знаю, — говорит Джей хрипло. — Всё знаю. Из дневника бабушки, — он дёргается, пытаясь освободиться. — Вы убили моих родителей. Хватка не слабеет. Наоборот, Ян Минхо наклоняется ближе, так, что их лица почти соприкасаются. — Умный мальчик, — произносит он спокойно. — Вы всегда такими были. Думаете, если узнали пару строк из старых записей, то поняли мир? Джей резко рвётся в сторону, вкладывая в движение всё, что у него есть. На секунду ему кажется, что получилось, но в следующий миг его снова прижимают, теперь уже сильнее, так, что дыхание сбивается. — Зря, — тихо говорит Минхо. — Зря ты полез в нашу семью снова, — он говорит это без крика. И от этого становится только хуже. — Твоя бабка была умной женщиной, — продолжает он, будто читает лекцию. — Она знала, как всё устроено. Знала цену выборам. А ты? — усмехается. — Ты решил влюбиться, — это слово он произносит с откровенным презрением. — Думаешь, Чонвон — исключение? — Ян Минхо чуть отстраняется, смотрит внимательно, изучающе. — Думаешь, он не такой, как мы? Не Ян? Каждая фраза — точно рассчитанный удар. Не по телу, но по тем местам, которые ещё не успели зажить. — Он мой сын, — продолжает Минхо. — Моя кровь. Моё продолжение. И ты правда решил, что можешь стоять рядом с ним? После всего? Джей молчит. Внутри поднимается знакомая пустота — та самая, из которой обычно рождаются решения. Не истерика. Не слёзы. Холод. — Я не прошу вашего разрешения, — говорит он наконец. — И мне плевать, кем вы меня считаете. Ян Минхо смотрит на него долго. Потом медленно кивает, будто подтверждая собственные мысли. — Вот в этом и твоя ошибка, — отвечает он. — Ты думаешь, что это про разрешение, — он наклоняется ближе, голос становится почти ласковым. — Это про последствия, — рука на плече Джея сжимается в последний раз, болезненно, предупреждающе. — Исчезни, — говорит Минхо. — Сам. Тихо. Потому что в следующий раз я не буду разговаривать, — он отступает так же внезапно, как появился. Делает шаг назад, снова надевает маску. — И передай своей бабушке, Пак Саран, верно? — бросает он уже на ходу, — что некоторые войны никогда не заканчиваются. Шаги растворяются в темноте. Джей остаётся один. Прислоняется лбом к дереву, закрывает глаза. Дышит медленно, считая вдохи — не потому что боится упасть, а потому что если сейчас сорвётся, может уже не собрать себя обратно. В голове — только одно имя. Чонвон. Шаги уже почти растворились в темноте, когда Джей позволил себе выдохнуть. И именно в этот момент они остановились. — Ах да, — голос Яна Минхо раздался снова, уже без спешки. — Есть ещё кое-что. Джей вздрагивает. Плечи сами напрягаются, будто тело знает раньше разума: будет хуже. Минхо возвращается медленно, нарочито спокойно, словно даёт время осознать — бежать бессмысленно. — Ты ведь думаешь, что всё понял, да? — он останавливается напротив. — Дневник, обрывки правды, слёзы. Красивая трагедия. Джей поднимает на него взгляд. В груди жжёт, будто туда насыпали горячий пепел. — Заткнитесь, — хрипло говорит он. — Я не хочу это слышать. Минхо усмехается коротко, без радости. — Хочешь ты или нет — уже неважно, — он делает шаг ближе. — Семья Ян и семья Пак никогда не были просто «людьми с плохими решениями», — продолжает он. — Это были структуры. Системы. Машины. Твои родители и твоя бабка были одними из самых эффективных убийц в одной из крупнейших группировок страны, — слова падают тяжёлыми камнями. — Они не были жертвами, Джей, — Минхо смотрит внимательно, почти с интересом. — Они были палачами. Умными. Жестокими. Всегда на шаг впереди. Джей мотает головой, будто это может вытолкнуть звук из головы. — Нет… — выдыхает он. — Перестаньте. Она… она была доброй. Она… — С тобой, — резко перебивает Минхо. — Да, — он наклоняется вперёд. — Со своими — они всегда добрые. Тишина между ними звенит. — Мы были в другой группировке, — продолжает Минхо уже ровно. — Чуть слабее. Чуть медленнее. И каждый раз, когда появлялся шанс вырваться вперёд — семья Пак оказывалась там первой. Заказы исчезали. Поставки перехватывались. Люди — пропадали, — он сжимает челюсть. — Мы ненавидели вас, — говорит он прямо. — Потому что вы были лучше. Джей чувствует, как внутри что-то ломается с сухим, беззвучным треском. — Единственный вариант был, — Минхо пожимает плечами. — Убрать конкурентов. Полностью, — он смотрит Джею прямо в глаза. — Это и было целью. — Вы… — голос Джея срывается. — Вы убили их. — Да, — спокойно отвечает Минхо. — И сделал бы это снова, — слова о бабушке он оставляет напоследок. Как контрольный выстрел. — Ты правда думал, что Пак Саран умерла спокойно? — тихо спрашивает он. — В постели, от возраста? Джей зажимает уши ладонями. — Хватит, — кричит он. — Пожалуйста, хватит! — Она мучилась, — Минхо не повышает голос. — Долго. Тело, которое ты хоронил, было не её. Просто похожая женщина. Сердце остановили препаратами, семье заплатили. А твою бабку сожгли. Слова будто разрывают воздух. — Заткнись! — Джей срывается на крик. — Заткнись, заткнись, заткнись! Он сползает по стволу дерева, хватаясь за кору, как за последнюю опору. Глаза жжёт, но слёз почти нет — только дикая, пустая боль. Минхо смотрит сверху вниз. — Теперь ты понимаешь? — спрашивает он тихо. — Это не роман. Не «запретная любовь». Это война, которая никогда не заканчивалась, — он выпрямляется. — Исчезни, Джей Пак, — говорит он холодно. — Исчезни сам. Потому что если нет — ты сдохнешь. Шаг ближе. — И не один, — добавляет он. — Твои друзья. Тот умный. Тот тихий. Все. Ли Хисын, последний курс, кажется, педагогического, работает в колл-центре. Пак Сонхун, бариста, заочник, — он разворачивается окончательно. — А Чонвон, — бросает уже через плечо, — переживёт. Мы позаботимся. Когда шаги исчезают во второй раз, тишина кладбища обрушивается на Джея целиком. Он остаётся сидеть у дерева, согнувшись, как сломанная фигура, и впервые в жизни думает не о том, как выжить, а о том, стоит ли вообще. Комната тонула в полумраке, когда он возвращается домой. Часы на стене давно перевалили за глубокую ночь, но Джей не спал. Он лежал на спине, потом на боку, потом снова на спине — простыни уже были смяты так, будто он провёл в этом бою с тишиной не часы, а годы. За стеной было тихо: Сонхун и Хисын спали. Это чувствовалось даже не по звукам, а по особой плотности воздуха, когда мир вокруг наконец сдаётся сну, а ты остаёшься один на один с собой. Джей смотрел в потолок. Мысли больше не неслись, как раньше. Они выстраивались в жёсткую, почти пугающе ясную линию. Да, его родители были убийцами. Да, бабушка была частью этого мира. Да, они делали ужасные вещи. Но их убили не потому, что они заслужили. Их убили, потому что кто-то захотел быть выше. Сильнее. Главнее. Потому что так было выгодно. И в этом месте внутри Джея что-то окончательно щёлкнуло. Он больше не плакал. Не дрожал. Не сжимал себя в комок. Гнев пришёл не как вспышка, как холод. — Вас убили просто потому, что вы мешали, — почти беззвучно прошептал он в темноту. И вместе с этим пришло другое, страшное и твёрдое осознание: его жизнь тоже была сломана не случайно. Его детство, его одиночество, его страхи, его попытки не привязываться ни к кому — всё это было эхом чужого решения. Пальцы медленно сжались в кулак. Он отомстит. Не сейчас. Не слепо. Не так, как хотели бы они. Он отомстит правильно — за семью, за бабушку, за себя. За ту жизнь, которую у него украли ещё до того, как он понял, что такое «нормально». Но одно он знал точно. Чонвон не должен быть частью этого. Ни при каких условиях. Джей повернул голову, уткнулся лицом в подушку, вдохнул запах собственного дома — знакомый, спокойный, живой. — Ты не виноват, — прошептал он, будто Чонвон мог это услышать. — Ни в чём. Он не позволит этому миру дотянуться до него. Не позволит фамилиям, крови, старым грехам раздавить того, кто просто… полюбил. Искренне. Без условий. И если Чонвон поймёт, если простит, они построят что-то своё. Новые тайны. Только их. Без фамилий. Без прошлого, которое им не принадлежало. Мир может гореть где-то там, за пределами их двоих. Но Чонвон останется в стороне. Живым. Светлым. Целым. Это было единственное условие, от которого Джей не отступит никогда. Он закрыл глаза. И впервые за эту ночь не от боли, а от решения.