Тайны умирают в лужах бензина

Ночь ложится в такси тяжёлым, вязким коконом. Город за окнами расплывается в грязные полосы света — фонари, витрины, редкие машины, отражения в мокром асфальте. Дворники лениво смахивают дождь, но стекло всё равно остаётся мутным, будто мир нарочно не хочет быть увиденным чётко. Джей сидит на заднем сиденье, прижавшись к Хисыну так близко, будто между ними нет воздуха. Его трясёт мелко, непрерывно, как от холода, хотя в салоне тепло. Пальцы вцепились в ткань куртки Хисына, сжимают её судорожно, без осознания, как утопающий хватается за край лодки. Хисын одной рукой обнимает его за плечи, второй держит за затылок, прижимая голову Джея к своей груди. Он не говорит ничего лишнего. Только иногда, очень тихо, почти шёпотом: — Я здесь. Всё. Я с тобой. Голос у него ровный, выученно-спокойный, но внутри он напряжён до предела. Он чувствует это сразу — слишком хорошо знает Джея, чтобы не понимать: это не просто срыв. Не просто плохой вечер. Джей никогда не дрожит так. Никогда не цепляется мёртвым хватом. Никогда не позволяет себе развалиться на глазах. Джей дышит рвано, будто всё ещё не может поймать ритм. Вдох — короткий, поверхностный. Выдох — со всхлипом, который он пытается проглотить, но тот всё равно вырывается. Иногда тело дёргается сильнее, и Хисын инстинктивно сжимает его крепче, как будто может удержать не только тело, но и то, что сейчас рвётся внутри. — Дыши со мной, — мягко говорит он, наклоняясь ближе. — Смотри. Раз… два… медленно. Джей кивает куда-то в грудь, не поднимая головы. Он пытается. Правда пытается. Но мысли всё равно бьются в голове, как птицы в закрытом помещении. Дом. Гостиная. Чужой голос. Слова, от которых мир треснул. Он не говорит об этом. Пока не может. Кажется, если он откроет рот, то из него выйдет не рассказ, а крик. Или пустота. Хисын ничего не требует. Он просто рядом. Такси поворачивает, притормаживает на светофоре. Водитель смотрит в зеркало, бросает быстрый, понимающий взгляд — ничего не спрашивает. Радио тихо бормочет что-то неразборчивое, и Хисын просит водителя убавить звук ещё немного. Джей вдруг судорожно втягивает воздух и шепчет, едва слышно: — Прости… Хисын замирает. — За что? — сразу отвечает он, без паузы. — Что… — Джей сглатывает. — Что позвонил. Что вот так… Хисын мягко, но уверенно прижимает его лицо к себе, не давая продолжать. — Даже не начинай, — говорит он тихо, но твёрдо. — Ты сделал ровно то, что нужно было сделать. Всё остальное потом. Джей снова кивает. Его плечи постепенно перестают дёргаться так сильно, дыхание становится чуть ровнее, хотя глаза всё ещё влажные, а внутри — пусто и больно. Хисын смотрит в окно, запоминая дорогу, номера домов, маршрут — всё автоматически, как он всегда делает в моменты кризиса. В голове он уже строит порядок: чай, тёплое одеяло, выключенный свет, тишина. Никаких вопросов до тех пор, пока Джей сам не сможет говорить. Он ещё не знает, что именно произошло в доме Янов. Не знает, какие слова были сказаны. Не знает, какую дверь сегодня захлопнули перед Джеем. Он знает только одно — человек, которого он считает своим, сейчас сломан. И он будет здесь сколько потребуется. Подъезд встречает их холодным светом ламп и запахом пыли. Хисын почти несёт Джея — не на руках, но всей своей фигурой, плечом, грудью, всем телом поддерживает его, потому что Джей идёт на автомате. Ноги двигаются, но будто не его. Он цепляется за Хисына, как за единственную точку реальности. Дверь квартиры открывается почти сразу. Сонхун стоит в проёме — в домашней одежде, с телефоном в руке, напряжённый до предела. Он окидывает их взглядом за долю секунды и всё понимает без слов: бледное лицо Джея, стеклянные глаза, сжатые губы Хисына. — Что случилось? — спрашивает он сразу, тихо, но резко. Хисын не успевает ответить. Джей вдруг вырывается — не резко, а как человек, который просто не может больше находиться рядом с кем бы то ни было. Он почти вваливается в коридор, скидывает куртку и ботинки, задевает плечом стену, не смотрит ни на кого, и исчезает в своей комнате. Дверь захлопывается с глухим стуком. Сонхун переводит взгляд на Хисына. — Хён? В этом обращении — требование. Опора. Страх. Хисын проводит рукой по лицу, будто стирая усталость и напряжение разом. — Я не знаю, — честно говорит он. — Клянусь. Я просто нашёл его таким. Он позвонил… я приехал. Сонхун сжимает челюсть. Он кивает, будто принимает это, но внутри всё равно тревога растёт — липкая, тяжёлая. Он опускает взгляд на телефон. — Джейк написал, — говорит он глухо. — Он сейчас у Чонвона. Не в родительском доме. Чонвон… — Сонхун запинается. — Он рыдает. Бьёт посуду. Орёт имя Джея. Хисын замирает. Он не успевает ничего сказать, потому что из комнаты Джея раздаётся звук. Сначала глухой удар. Потом крик. — Я виноват! — голос срывается, ломается, превращается в чистую боль. — Я должен был остановиться раньше! Я всё испортил! Хисын и Сонхун одновременно срываются с места. Дверь в комнату Джея распахивается, и картина бьёт по нервам. Пак стоит посреди комнаты, растрёпанный, с красными глазами, в руках та самая фотография. Пальцы дрожат, но сжимают бумагу с яростью, которой раньше в нём не было. Он тянет края в разные стороны, задыхаясь, будто это не фото, а его собственная грудная клетка. — Хватит! — резко говорит Сонхун и делает шаг вперёд. Он успевает. Пак ловит Джея за запястья в тот самый момент, когда бумага уже начинает рваться. — Джей, смотри на меня, — говорит он твёрдо, но без крика. — Это не выход. Но Джей не слышит. Он дёргается, вырывается, вслепую бьёт рукой не целясь, не понимая. Удар приходится Сонхуну под рёбра. Воздух выбивает из лёгких мгновенно. Он издаёт короткий, сдавленный звук и падает на пол, хватая ртом воздух. — Сонхун! — Хисын срывается с места. Комната взрывается хаосом. Джей в ужасе отступает на шаг, будто только сейчас осознаёт, что сделал, но тут же снова захлёстывается истерикой. — Я… я не хотел… — голос трясётся. — Я всё ломаю… всегда… Хисын хватает его сзади, резко, но аккуратно, заламывает руки, прижимая их к телу, не давая ударить себя или снова попытаться что-то разорвать. — Тихо, Джей. Тихо, — говорит он жёстко, почти командно, но в этом нет злости — только необходимость. — Джей, остановись. Ты сейчас не в себе. Джей бьётся в его руках, как загнанный зверь. Плечи дёргаются, дыхание снова сбивается, слёзы текут беззвучно, оставляя мокрые следы на щеках. — Я должен был… — шепчет он, захлёбываясь. — Я должен был уйти раньше… не привязываться… не верить… Хисын прижимает его сильнее, лбом упираясь ему в затылок. — Нет, — говорит он тихо, но так, будто это единственная истина. — Ты никому ничего не должен. Сейчас просто стой. Я держу. Сонхун, всё ещё сидя на полу, наконец выравнивает дыхание. Он поднимает взгляд — спокойный, несмотря на боль, несмотря на удар. — Джей, — говорит он ровно. — Посмотри на меня. Ты не один. И ты не сломан. Джей всхлипывает. Фотография падает на пол. Телефон загорается внезапно — резким холодным светом, будто кто-то включил лампу прямо внутри головы. Джей замирает. Смартфон лежит на полу, рядом с упавшей фотографией. Он не собирался на него смотреть. Правда. Но имя выстреливает в сознание раньше, чем он успевает отвернуться. Чонвон. Одно имя — и всё, что Хисыну почти удалось удержать, начинает трескаться. Сообщения идут одно за другим. Короткие. Рваные. Слишком живые. Пожалуйста, не бросай меня Мы всё решим Он врёт Джей опускается на колени, будто кто-то выдернул из-под него опору. Пальцы дрожат, когда он тянется к телефону — и тут же отдёргивает руку, словно обжёгся. Экран гаснет, но поздно. Слова уже внутри. Он переводит взгляд на фотографию. Четыре лица. Два мира. Одна ошибка, растянутая на годы. И тогда в голове — не картинка, не звук, а фраза. Чужой голос. Холодный, низкий, уверенный. «Иначе закончишь так же, как родители и бабушка». Что-то ломается окончательно. — Нет… — выдыхает Джей, и это даже не слово, а звук. Он вырывается из рук Хисына резко, отчаянно, с такой силой, что Хисын не сразу понимает — держать дальше опасно. Джей срывается с места, почти падает, задевает стол, стул грохочет о пол, но он уже бежит — в гостиную, дальше, лишь бы подальше. Он забивается в угол между диваном и стеной, садится на корточки, втягивает голову в плечи и сжимает её руками, пальцами вцепляясь в волосы так, будто хочет выдрать из себя мысли вместе с кожей. — Я… — он задыхается. — Я такой идиот. — голос срывается на крик. — Я влюбился! — Слово режет пространство. Хисын и Сонхун останавливаются в дверном проёме, не решаясь подойти ближе, переглядываются. — Так глупо… — Джей почти рычит сквозь слёзы. — Так по-детски… с первого взгляда… — он мотает головой, будто пытается вытряхнуть из неё образ Чонвона — смех, злость, тепло, руки, сжимающие его пальцы. — В человека, — продолжает он, и голос вдруг падает, становится тихим, пустым. — Родители которого убили моих. Тишина. Не та, привычная, в которой Джей обычно живёт. А глухая, оглушающая, как после взрыва. Хисын медленно выдыхает. Он не сразу понимает, что именно только что услышал. Сонхун хмурится, взгляд становится острым, но в нём нет ясности — только тревога. — Джей… — осторожно начинает Хисын. — Что ты сказал? Но Джей больше не смотрит на них. Он уставился в стену перед собой, глаза пустые, слёзы текут тихо, без рыданий. — Я не должен был, — шепчет он. — Не имел права. Это всё ошибка. Он — ошибка. Я — ошибка, — он сжимает голову сильнее, ногти царапают кожу. — Я знал, что мне нельзя… — голос ломается. — Я знал, что если привяжусь — будет больно… Хисын и Сонхун снова переглядываются. В этом взгляде всё: растерянность, страх и понимание, что они сейчас стоят на пороге чего-то гораздо большего, чем просто истерика или ссора. Они не знают всей правды. Но ясно одно: Джей разваливается у них на глазах. Мысли в голове Джея срываются с места, как стая вспугнутых птиц — бьются, сталкиваются, не выстраиваются ни во что цельное. Улыбка Чонвона — слишком яркая, почти дерзкая. Та, что появляется внезапно, как вспышка, и всегда кажется немного вызовом. Его волосы — мягкие, светлые, непослушные, которые Джей перебирал пальцами так осторожно, будто боялся разрушить что-то хрупкое. Кожа светлая, тёплая. Глаза кошачьи, внимательные, живые, смотрящие прямо, без фильтров. «Я влюбился», — думает Джей, и эта мысль больше не греет. Она давит. Образы рушатся один за другим — и под ними всплывает другое. Дневник. Пожелтевшие страницы. Чужой, но родной почерк бабушки. Слова, которые он не искал и не хотел читать, но которые сами врезались в него, как приговор. И вдруг — не «несчастный случай». Не судьба. Не абстрактная трагедия. А люди. Имена. Связи. Кровь. Его родители. Родители Чонвона. Одна цепь. Один мир. Одна грязь. «Они были частью этого», — осознание не кричит, оно холодно оседает где-то в груди. — «Все они.» Мир Джея складывался годами тихо, осторожно, сдержанно. И теперь рассыпается карточным домиком без шума, но окончательно. Он понимает это слишком ясно: всё, что у него было, то построено на лжи, умолчаниях, недосказанности. Даже любовь. Особенно любовь. В голове снова всплывает голос отца Чонвона — не крик, не угроза, а ровное, уверенное зло: «Закончишь так же, как родители и бабушка». Джей поднимается резко, будто его толкнули. Воздуха не хватает. Сердце колотится где-то в горле. — Джей, стой, — голос Хисына звучит позади, но будто из-под воды. — Посмотри на меня. Джей не смотрит. Он идёт на кухню быстро, почти бегом, закрывает дверь и поворачивает замок. Щелчок звучит слишком громко. — Джей! — Сонхун уже по другую сторону двери. — Открой. Сейчас же. Руки дрожат. Всё дрожит. Кухня маленькая, знакомая, слишком обычная для того, что происходит у него внутри. Свет режет глаза. Он хватается за край стола, потом за ручку ящика. Холод металла отрезвляет на долю секунды. — Джей, — голос Хисына ломается. — Пожалуйста. Мы здесь. Ты не один. Джей опускается на пол, прижимаясь спиной к шкафу, а в руке уже блестит нож. Слёзы текут беззвучно, будто их уже не хватает даже на рыдания. — Я не вижу выхода… — говорит он тихо, больше себе, чем им. — Я всё испортил. Я не должен был любить. Никогда, — он подносит лезвие ближе, не из желания боли — из желания тишины. — Сонхун… — голос становится мягче, почти нежным. — Ты всегда был… правильным. Спасибо, что ловил меня. Даже сейчас. По ту сторону двери — глухой удар, будто Сонхун упёрся лбом в дерево. — Не говори так. Не прощайся со мной, блять! — Хисын… — Джей закрывает глаза. — Ты был семьёй, даже когда я не умел это признавать. Пожалуйста… присмотри за Хуном. И за собой. — Джей, — Хисын почти кричит. — Ты не имеешь права решать это сейчас. Не в таком состоянии. Дай нам войти. Джей всхлипывает. Его плечи трясутся. — Я устал… — шепчет он. — Я так устал быть сильным. Рука дрожит сильнее. Он зажмуривается. И в этот момент — не боль, не действие, а страх. Животный, липкий. Осознание, что если он сделает ещё шаг — назад дороги не будет. Дверь снова сотрясается от удара. — Мы не уйдём, — глухо говорит Сонхун. — Слышишь? Мы здесь. Мы будем стучать всю ночь. Я выбью эту дверь нахуй! Джей прижимает ладонь ко рту, чтобы не закричать. Он всё ещё жив. И именно это сейчас — самое тяжёлое. Джей почти не чувствует момента, когда решается. Есть только звон в ушах, сжатая челюсть и мысль, короткая, как вспышка: если сейчас — то больше не придётся думать. По ту сторону двери уже не просто стучат — в неё бьются. Глухо, яростно, отчаянно. — Джей! — голос Сонхуна срывается. — Открой! Не смей бросать нас! — Открой, Джей! — кричит Хисын. — Посмотри на меня, чёрт возьми, ты слышишь?! Джей сползает ниже, почти ложится на холодный кафель. Его дыхание сбивается окончательно, превращается в рваные, болезненные вдохи. Он зажмуривается. Резкая боль вырывает из этого тумана — короткая, ослепляющая. Он глухо вскрикивает, сам не узнавая свой голос. Мир сжимается до одной точки. Кровь, практически черная из-за отсутствия света на кухне, капает ему на штаны и кафель. Кожа горит. Еще раз. Джей снова плачет, шепчет что-то без разбора про родителей и бабушку, про то, что он не хотел ничего из того, что происходит. Перед закрытыми глазами проносятся быстрые картинки-воспоминания. Вот он с родителями в парке совсем маленький на самой страшной горке в его жизни, сидит рядом с папой, который боится больше своего маленького сына. Разве может член мафии бояться детской горки? Возможно, это тоже было ложью. Потом воспоминание, как он с мамой готовит яблочный пирог — всё валится из его маленьких ладошек, а мука везде. Он хлопает в ладоши и смеётся. Мама тоже и целует его в макушку. Потом следующее воспоминание — родителей уже нет в живых. Он приходит домой со школы, бабушка пишет записи в тот самый дневник, но как только видит внука, то сразу начинает хозяйничать на кухне, накладывает еду, заваривает чай. И тоже садится рядом. Когда Джей рассказывает бабушке, что получил плохую оценку по литературе, хотя честно старался выучить то, что задали, просто он не гуманитарий, а технарь до мозга костей. Женщина его обнимает, целует в макушку и говорит, что ничего страшного в этом нет. И еще тысячи воспоминаний. Первый поцелуй с Хисыном, посиделки на крыше с Сонхуном. Как они напились втроём впервые. — Нет! — орёт Хисын, и в этом крике нет привычного спокойствия — только страх. — Сонхун, давай! Удар. Ещё один. Замок не выдерживает — с сухим треском дверь поддаётся, дерево трещит, петли визжат. Хисын врывается первым, практически падая. Всё происходит слишком быстро. Он видит Джея на полу, сжавшегося, белого как полотно, и блеск в его руке. Ни секунды на раздумья — Хисын бросается вперёд, перехватывает запястье, дёргает на себя. Металл выскальзывает. — Всё, всё, всё, — повторяет он хрипло, уже не разбирая слов. — Всё, я здесь. Он даже не сразу понимает, что сам ранен — только когда тёплое начинает стекать по пальцам. — Хисын! — Сонхун уже рядом. Сонхун действует быстро. Он хватает пачку салфеток, прижимает их к руке Джея, крепко, почти болезненно, чтобы тот не дёрнулся. — Смотри на меня, — жёстко говорит он. — Дыши. Сейчас. Со мной. Джей всхлипывает, тело трясёт так, будто его выворачивает изнутри. Он пытается вырваться, потом вдруг обмякает — вся сила уходит разом. — Я… — голос срывается. — Я не хотел… я просто… не смог… Хисын опускается рядом, прижимает Джея к себе, несмотря ни на что, несмотря на кровь, дрожь, хаос. — Ты жив, — говорит он почти шёпотом, но твёрдо. — Слышишь? Ты здесь. Ты с нами. Сонхун не убирает руки, держит до тех пор, пока дыхание Джея не начинает понемногу выравниваться — судорожно, с перебоями, но дышит. Комната пахнет страхом, холодом и чем-то металлическим. Тишина после криков кажется ненастоящей. Джей закрывает глаза. Слёзы продолжают течь, но теперь без истерики — просто бесконечно. Он не говорит больше ни слова. И Хисын, и Сонхун понимают: это был не крик о помощи. Это была точка, после которой ничего не будет прежним. Хисын первым приходит в себя. Он моет руки на кухне — быстро, почти механически, как будто если остановится хоть на секунду, всё снова рухнет. Вода шумит слишком громко, лампа под потолком режет глаза. Сонхун уже нашёл аптечку, разложил всё на столе в гостиной: бинты, антисептик, пластыри. Ничего лишнего. Никаких слов. Джей сидит на диване, ссутулившись, будто его кто-то сломал пополам и не стал чинить. Плечи опущены, взгляд пустой, направленный в одну точку. Он вздрагивает каждый раз, когда кто-то подходит ближе, но не сопротивляется. — Сейчас будет щипать, — тихо говорит Сонхун. Не как предупреждение, а как факт. Джей едва заметно кивает. Хисын садится рядом, берёт его руку осторожно, но уверенно. В этом прикосновении нет жалости, только присутствие. Он обрабатывает раны медленно, сосредоточенно, словно делает это не впервые. Сонхун держит салфетки, подаёт бинт, следит за дыханием Джея так, будто это самый важный показатель в комнате. — Дыши, — напоминает он. — Не ускоряйся. Джей дышит. Рвано, неровно, но дышит. Минуты тянутся густо, вязко. Когда всё наконец перевязано, руки Джея выглядят чужими — аккуратно забинтованными, неподвижными. Он смотрит на них с каким-то отстранённым недоумением, словно не совсем понимает, как они вообще к нему относятся. — Я… — начинает он и замолкает. Хисын не торопит. Просто ждёт. — Я должен вам сказать, — наконец выдыхает Джей. — Всё. Потому что если не скажу… я снова сорвусь, а вы даже не поймёте. Сонхун поднимает взгляд. Кивает. Джей сглатывает. — В дневнике бабушки… — голос дрожит, но он держится. — Там не про рецепты и не про воспоминания. Там про выживание. Она жила бедно. Очень бедно. И… она попала в одну группировку. Преступную. Не потому что хотела — потому что иначе было нельзя, просто не выжила бы, — он закрывает глаза. — Мои родители выросли там же. Для них это было нормой. Не хорошей жизнью — просто единственной. Они не были святыми. И бабушка тоже. Она знала, что делает. Она просто хотела, чтобы я… не знал. Хисын медленно выдыхает. Сонхун не перебивает. — Потом… — Джей сжимает пальцы, бинты чуть скрипят. — Потом они встретили семью Ян. Родителей Чонвона, да. Они казались союзниками. Друзьями. Людьми, с которыми можно говорить, договариваться. Бабушка писала, что родители им верили, а она — нет. Но её уже не слушали, — он коротко, болезненно усмехается. — Они были посланцами другой стороны, если я правильно понял. Со стороны противников. И когда всё вскрылось… родителей убили. Моих. Не несчастный случай. Не авария. Их просто… убрали, — в комнате становится слишком тихо. — Родители Чонвона, — договаривает Джей почти шёпотом. — Это сделали они. Сонхун медленно опускается на стул напротив. Его лицо остаётся спокойным, но челюсть напрягается. — Чонвон не знает, — быстро добавляет Джей, будто защищая его. — Он вообще ничего не знает. Он… он просто их сын. Он не имеет к этому отношения. Хисын смотрит на него долго, внимательно. Потом мягко спрашивает: — Сегодня… это из-за них? Джей кивает. — Они вернулись. Внезапно. Я услышал голос его отца — и всё… всё совпало. Дневник. Фраза, которую он мне сказал. Я просто… — он делает беспомощный жест. — Я не выдержал, — он поднимает глаза на друзей — красные, усталые, совершенно потерянные. — Я не знаю, что мне делать, — честно говорит он. — Я влюбился. В человека, который ни в чём не виноват. Но вся эта история… она между нами. Как мина. Если он узнает — он сломается. Если я буду молчать — это сожрёт меня. А если уйду… я всё равно не смогу с этим жить. Слова заканчиваются. Силы тоже. Хисын первым протягивает руку и кладёт её Джею на плечо. — Ты не обязан решать это сегодня, — твёрдо говорит он. — И ты не один. Сонхун встаёт, приносит плед, осторожно накидывает на Джея. — Ты жив, — добавляет он. — Это главное. Всё остальное — потом. Мы разберёмся. Джей закрывает глаза. На этот раз — не убегая. Просто позволяя себе опереться. Впервые за долгие часы он не чувствует себя совсем одиноко Джей засыпает не сразу. Сначала он просто лежит, уставившись в темноту, будто боится закрыть глаза — как если бы за веками снова мог вспыхнуть тот же коридор, тот же голос, та же фраза, от которой внутри всё разлетается в пыль. Хисын сидит рядом на полу, спиной к кровати, пока дыхание Джея не начинает выравниваться. Сонхун стоит у двери, сложив руки на груди, молчит — охраняет, как умеет. Потом напряжение понемногу спадает. Джей поворачивается на бок, почти детским движением подтягивает колени, плед сползает, и Хисын тихо поправляет его, не касаясь лишний раз. Когда дыхание становится глубоким, тяжёлым, настоящим — они оба понимают: всё. Он уснул. Не потому, что всё прошло. А потому что силы кончились. Хисын медленно поднимается, так, будто любое резкое движение может разрушить этот хрупкий сон. Они выходят из комнаты и прикрывают дверь. Не до конца — оставляют щёлку, свет из коридора едва касается пола. Тишина в квартире другая. Не опасная — выжженная. Сонхун молча достаёт аптечку снова, кивает Хисыну на кухню. Они садятся друг напротив друга. На этот раз роли меняются. — Дай руку, — говорит Сонхун спокойно. Хисын протягивает ладонь. Порез неглубокий, но кровило прилично. Сонхун обрабатывает его так же сосредоточенно, как несколько минут назад — руки Джея. Те же движения, та же экономия жестов. Как будто порядок действий — единственное, что сейчас удерживает реальность от распада. — Болит? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Терпимо, — отвечает Хисын. И это правда. Они молчат. В этом молчании нет неловкости — только усталость, которая давит на плечи, как мокрый снег. Телефон Сонхуна вибрирует на столе. Он вздрагивает сильнее, чем ожидал, и смотрит на экран. Джейк. Сонхун принимает вызов. — Да? Голос Джейка на том конце сразу же выдает напряжение — он говорит быстро, будто боялся, что не дозвонится. — Слушай, я просто… хотел проверить. У вас всё нормально? Джей… он в порядке? Сонхун на секунду закрывает глаза. — Уже да, — отвечает он после паузы. — Сейчас всё в норме. Он не врёт. Просто сужает правду до возможного. Джейк шумно выдыхает. — У нас тут… — он запинается, подбирая слова. — У нас тут был ад. Чонвон… он взорвался. Реально взорвался. Половину посуды разбил, орал так, что соседи стучали. Выбегал на балкон — мы его еле удержали. В шесть рук, если честно, и то кое-как. Я, Сону, Рики… он как будто не видел нас вообще. И дал мне в глаз, когда кинул пульт от телевизора… его он, кстати, разбил… Сонхун сжимает телефон крепче. — Он всё время звал Джея, — продолжает Джейк тише. — Просто кричал его имя. Я так и не понял, что произошло. Он ничего не объяснил. Только… — короткая пауза. — Только сказал, что всё сломал. Сонхун смотрит на свои руки. На бинт, которым он только что закрепил повязку Хисыну. — Я тоже не знаю, — честно говорит он. — Пока не знаю. И в этом «пока» — целая пропасть. — Понял, — отвечает Джейк. — Если что… мы рядом. Ладно? — Ладно, — кивает Сонхун, хотя Джейк этого не видит. Они прощаются коротко. Без шуток. Без теплоты, будто все её сегодня уже израсходовали. Сонхун кладёт телефон на стол и долго смотрит в пустоту. — Всё становится хуже, — говорит он наконец. Не вопрос. Констатация. Хисын опирается локтями о стол, сцепляет пальцы. — Да, — спокойно соглашается он. — Но он жив. И Чонвон жив. Значит, это ещё не конец. Сонхун усмехается — коротко, без радости. — Ты умён. — А ты держишь периметр, — так же тихо отвечает Хисын. Они обмениваются взглядами. Усталые. Настоящие. Из комнаты Джея доносится ровное дыхание. И ради этого дыхания — они готовы выдержать ещё одну бурю. И ещё. Сколько потребуется. Хисын смотрит на часы почти машинально — как будто цифры сами тянут взгляд. — Через три часа у меня зачёт, — говорит он вслух, будто проверяя, как это звучит. — Уже бессмысленно ложиться. Сонхун медленно кивает. Он сидит, опираясь локтями о стол, и кажется, что усталость в нём не от сна, а от всего, что навалилось сразу. — У меня смена утром, — отвечает он. — Кофе сам себя не сварит. Они оба на секунду улыбаются — слабо, почти по инерции. Не шутка, а память о том, как раньше такие фразы были частью обычной жизни. Тишина снова растекается между ними. Сонхун первым её ломает. — Хисын… — он говорит медленно, подбирая слова, — Джея нельзя оставлять одного. Не сейчас. Хисын не сразу отвечает. Он смотрит в сторону комнаты, где за тонкой дверью спит Джей, будто пытается увидеть его сквозь стены. — Я знаю, — наконец говорит он. — И дело не только в том, что случилось сегодня. — Именно, — соглашается Сонхун. — Он слишком долго всё тащил сам. Бабушка, родители, учёба, деньги, решения… Теперь это. Любой бы треснул, — он проводит ладонью по лицу, будто стирая напряжение. — Он не умеет просить помощи, — продолжает Сонхун. — И не верит, что имеет на неё право. Хисын кивает. Его взгляд становится острым, сосредоточенным — таким, каким он бывает, когда начинает выстраивать план. — Значит, мы не будем ждать, пока он попросит, — говорит он спокойно. — Мы просто будем рядом. Постоянно. Без давления, без допросов. — Он будет отталкивать, — замечает Сонхун. — Будет, — соглашается Хисын. — И это нормально. Главное — не отступать. Они снова замолкают. За окном начинает сереть — ночь медленно сдаёт позиции утру, но света пока мало, и от этого квартира кажется особенно хрупкой. — Есть ещё Чонвон, — тихо говорит Сонхун. Хисын медленно поднимает на него глаза. — Да. Это короткое слово тянет за собой слишком многое. — Джей любит его, — продолжает Сонхун. — Это видно. Даже сейчас, после всего… он не злится на него. Он злится на себя. Хисын сжимает пальцы в замок. — Потому что он думает, что чувства — это ошибка, — говорит он. — Что если бы не влюбился, ничего бы не случилось. — А если Чонвон узнает правду? — спрашивает Сонхун прямо. — Если всё это всплывёт? Хисын не отвечает сразу. Он долго смотрит в стол, будто на нём можно разложить чужие судьбы по полочкам. — Родители Чонвона — это одно, — говорит он наконец. — Сам Чонвон — другое. Сонхун внимательно слушает. — Он не выбирал, кем быть его родителям, — продолжает Хисын. — Он не участвовал в этом. Он не жил той жизнью. Он отдельный человек. И если Джей сможет это разделить… если сможет позволить Чонвону быть просто Чонвоном… — он замолкает, затем тихо добавляет: — Тогда у них есть шанс. Сонхун усмехается — устало, но без цинизма. — Ты сейчас говоришь, как преподаватель, — замечает он. — Возможно, у меня профессиональная деформация, — признаёт Хисын. — Но я видел Чонвона. Его реакцию на Джея каждый раз, когда мы видим их вместе. Его страх быть брошенным. Он не похож на человека, который отвернётся, узнав правду. Сонхун опускает взгляд. — А Джей похож на человека, который убежит, чтобы никого не ранить, — говорит он. — Поэтому мы здесь, — отвечает Хисын. — Чтобы он не бежал в одиночку. Они снова смотрят в сторону комнаты. Там тихо. Слишком тихо, но теперь не пугающе. — Мы не сможем защитить его от всего, — говорит Сонхун. — Но можем пережить это вместе. Хисын кивает. — Он уже не один, — говорит он твёрдо. — Просто ему нужно время, чтобы в это поверить. За окном рассвет становится заметнее. День всё равно придёт — нравится им это или нет. А пока у них есть несколько часов, тишина и решение: держать, не отпускать. И верить за него, если он сам пока не может.