Азбука Геншина

А — это самое начало. А начало — это Мондштадт. Невозможно описать, насколько тёплое чувство каждый раз наполняет грудь, стоит Итэру вернуться туда, откуда когда-то всё началось. Знакомые, неизменные, уже давно ставшие родными лица: тёмные круги под глазами у Джинн, зевающая за чашкой чая и новой книгой Лиза, спешащая куда-то Эмбер, улыбчивая Сара за прилавком «Хорошего Охотника», Тиммей и Вагнер вечно за работой. И это только те, кого он встретил за первые полчаса его нахождения дома. А — это Альбедо. Конечно же он. И ещё безусловно алхимия. Эти двое неразлучны с самого рождения на свет. А ещё, а — это акварель.

***

Альбедо сосредоточенным, выверенным движением руки завершает уже третий цветочный бутон на его груди. Итэр не может увидеть их в полной мере, но знает, что вероятно те выглядят идеально, совершенно. Кончик кисти, слегка влажный от краски, щекочет и холодит нежную кожу, привыкшую греться в многочисленных лучах пылкого солнца Натлана, а не мёрзнуть от снежинок и ветра Драконьего хребта. — Тебе не кажется, что… Это уже выходит за рамки простой проверки? — впервые за последние полчаса, подаёт голос, тяжело сглатывая. Спину подпирает стол, простеленный тёплой накидкой, сверху нависает Альбедо. Слева от него склянка с мутной водой, палитра и несколько баночек краски, справа их и того больше. Махнёшь рукой — всё разлетится, — поэтому Итэр предпочитает не рыпаться без надобности. Кажется, даже дышит через раз. Бежать некуда. Не то чтобы ему сильно хотелось. — Хм. Она сохнет дольше, чем я предполагал. Мгм… — он отходит к другому своему письменному столу. Кажется, у Альбедо таких как раз два. Один почти всегда завален книгами, записями, его собственными и чужими, второй обычно пустует. Для такого ли случая? Если в будущем нечто такое повторится, то вполне можно было бы ставить эту теорию под куда меньшее количество сомнений. Итэр слышит, как перо тихо скребёт бумагу, чувствует, как прохлада ласкает загорелый живот и мелко вздрагивает. — Игнорируешь мой вопрос… Или тактично не обращаешь внимания? — справедливости ради, он был риторическим. — Нервничаешь? — догадывается тот и попадает в самую точку. — Может быть. Я.. Ааам… Как минимум боюсь перевернуть твою недельную работу. — Тогда не двигайся. — Не двигаюсь, — коротко кивает и оба снова замолкают. Становится тихо. Альбедо уже несколько дней, почти неделю, трудится над созданием красок, акварели, которой можно было бы рисовать на теле, при этом она должна быстро сохнуть, хорошо держаться, тяжело поддаваться механическим воздействиям, — предпочтительно бегу и трению об одежду, — но при этом смываться без труда. Всё дело в том, что Кли в последнее время очень полюбила рисовать на своём лице. Лисиц да зябликов, красить веки яркой синей краской, рисовать цветные полосы пальцами на щеках, трогать потом этими пальцами светлые стены штаба, брюки заместителя магистра, странички книжек, белоснежный фарфор сервизов на их кухне… И всё бы ничего, это всё терпимо. Акварель всё же, как-никак, водорастворимая краска. Но, встретив разок девочку в своём образе в разгаре игры, Джинн не на шутку перепугалась тем, что это всё же могло бы быть небезопасно. Как минимум попадание цветного пигмента в глаза точно не может быть хорошей идеей. Ну а ещё под воздействием солёного пота, выделяемого во время бега, рисунки на лице превращаются в страшное месиво, наводя ужас на всех, кто в процессе игры её видел. Стоит отметить, что рыцари и жители Мондштадта — несмотря на то, что вроде бы свыклись с маленьким ураганом, периодически проносящимся по преимущественно тихим улочкам, — всё равно вздрагивают, завидев или заслышав Кли. После одного случая, когда бомбы в её рюкзаке при столкновении с ни в чём неповинным Кэйей сдетонировали и подняли грохот на всю главную площадь, машинально, волей-неволей, если жизнь дорога, начнёшь её остерегаться. А тут ещё и вот эти цветастые поплывшие рисунки на детском личике… В общем, Джинн как-то разок пожаловалась, позже Альбедо и сам столкнулся со столь чудным явлением, поэтому на досуге принялся за изготовление краски, более подходящей для таких игр. Всё дело в том, что они используют её явно неправильным образом. Явно не по назначению, для которого она изначально и была создана. — Не двигайся, линия дёрганная получается. — Но это щекотно! За чередой всё ещё сдержанных смешков следует уже заливистый и открытый хохот, когда Альбедо вновь на пробу проводит кончиком кисти по его животу. И тот дрожит, как и весь Итэр в целом, пытаясь отсмеяться так, чтобы не повалить никакую из скляночек, расположившихся вокруг него. — Ты невыносим, — Альбедо вздыхает без тени недовольства и на его лице расцветает родная улыбка, которую он ловит своим взглядом. От которой в груди тепло-тепло, несмотря на то что вокруг дубак. — Ты тоже. Хватит строить из себя серьёзного. Ты ведь тоже соскучился. И я уверен, что ты так же сильно хочешь поцеловаться, как и я. — Краска ещё не высохла. Мне стоит ещё доработать её формулу… — Я замёрз. Обними меня, — уже куда серьёзнее требует и вот теперь тот не в силах отказать. Они были порознь достаточно, чтобы прохладные пальцы, лишь мельком скользнувшие по тёплой коже, заставили задрожать. Итэр обвивает руками чужую шею, зарываясь носом в светлые пряди на макушке. — Я скучал, — полушёпотом Альбедо бормочет куда-то в его плечо, на котором сейчас более отчётливо видна мелкая-мелкая россыпь веснушек. Чертовски верно. Он тоже безумно скучал. Ему есть много чего рассказать.. Но это всё позже, сейчас это так не важно. Куда важнее, намного важнее то, что Итэр тянется к нему за поцелуем. И он никогда не будет отвергнут, потому что в чужой голове набатом бьют те же самые мысли. Они делят их на двоих точно так же, как и дыхание. «Я соскучился. Я хочу поцеловаться ещё раз. А потом ещё раз. И потом ещё несколько бесконечностей раз.»