Азбука Геншина

Б — это бывший. Блядь.

***

  Из домика за его спиной приглушённо бьёт музыка. От неё раскалывается голова. Как и от этого напыщенного, вылизанного и выстриженного до идеала сада, в который он ушёл. — Вот дерьмо. Дерьмище полное! Конченый Аякс, шёл бы ты нахуй, — Скарамучча ругается, ощущая подступающий к горлу ком. Не от желания разреветься — ещё чё, ублюдок Чайлд того не стоит, — его пошатывает и, кажется, ещё чуть-чуть и вырвет. Стеклянное дно бутылки, в которой джина осталось на стакан от силы, глухо стукается о сидушку металлической качели покрытой пледом, куда и практически сваливается его тело. На улице холодно и влажно. Под тонкую, распахнутую зипку пробирается противная морозь от небольшого декоративного пруда, обложенного камнями. Она обласкивает его голые ладони и щиколотки — хватило же ума прийти в такую погоду в шортах. Справедливости ради, в сентябре такого не ожидаешь. Погода ему будто с самого начала намекала, что идти не стоит, когда окунула город прямо перед выходом в ливень. Да и шастать по улице сильно не планировалось. Во всём виноват Аякс. Он всегда во всём виноват. Виноват в том, что доебался, что не отъебался, что прилип назойливым репейником где-то в грудной клетке и колет, колет, колет больно, скребёт мягкую мышцу своими маленькими крючками-иголочками. Аякс всегда во всём виноват. Если день плохой, матрас неудобный, кофе невкусный, хлеб чёрствый, а тело ломит. И что угодно будет вполне достаточной причиной, чтобы послать его куда подальше, чтобы вломить унизительную пощёчину и выкрутиться от прикосновений.  Он виноват в том, что заставил себя полюбить и возненавидеть. Пылкий роман, полный близости и страсти, которыми они горели в начале — первые два месяца, и то с натяжкой, — позже превратился в тяжёлое и тяготящее. Тянущее на илистое дно реки привязанным к шее камнем. Справедливости ради, их отношения с самого начала были обречены на провал. Пожалуй, это было очевидно всем. И ему, конечно, тоже. Чайлд был обольстителен до зубовного скрежета. Он улыбался и флиртовал в открытую, кидал вполне однозначные фразы и намёки, выказывал свой интерес и желание. Тогда это подкупило. И этого хватало некоторое время. Влечения друг к другу более чем было достаточно, чтобы с тянущим в животе комком ждать новой встречи и шанса уединиться, чтобы тянуть рыжие патлы, смотреть в глаза и задыхаться ими. Задыхаться синими омутами, захлёбываться ими, захлёбываться слюной, глядя на чужой фигурный торс, захлёбываться восторгом от умело ласкающего языка. Ему нравилось захлёбываться своим контролем, нравилось вести себя как сука и наблюдать, как тот бесится, но проглатывает, потому что хочет. Потом стало хуже. Со временем, красивого личика Аяксу стало недостаточно, чтобы перекрывать дерьмовый характер и начавшиеся отказы. Ему стало надоедать это: постоянная терпёжка, невозможность коснуться, когда хочется, пощёчины и разбитые губы за неудовлетворительное поведение. Тогда начались трудности. И измены. О, изменял он искусно. Так, что Скарамучча точно знал где, как и с кем тот сейчас. Он налегке поднимал трубку после десяти пропущенных, мурлыкал ему слова любви, лаская очередную девушку по волосам, пока та ласкает его, не зная гордости. И всегда, всегда был объёбанный какой-то дрянью. Спустя пару таких случаев было трудно не запомнить, как менялись интонация и тон, как растягивались гласные его имени, когда в крови есть что-то, точно не алкоголь.   Даже не пытаясь прятаться, его тушка, пропахшая сладкими, такими ненавистными ароматами и чужим телом, всегда рисовалась на его пороге. — Прости, котёнок, я был так зол, что ты меня отверг. Зрачки поплывшие, бровки домиком, голос жалобный, даже слегка обиженный. На морде несмытая помада. Она везде. Скара уверен, если он сейчас сдёрнет с него рубашку, то и грудь, и торс будут тоже нещадно изуродованы чьим-то грязным ртом. — Катись отсюда нахуй. Оо… Он это ненавидит. Ненавидит до побелевших костяшек, до разбитых губ и вывернутого от отвращения желудка. Скарамучча сглатывает подступившую к горлу рвоту и приканчивает остатки джина залпом. Конечно, это нехорошая идея, потому что перед глазами плывёт, а в голове вертолёты такие, что под контроль их взять не получается. Качающаяся на скрипящих цепях качель совсем не способствует улучшению ситуации. Даже когда он закрывает глаза и пытается сосредоточиться на дыхании, под веками ярко вспыхивает картина целующегося рыжего ублюдка и белявой прошмандовки. Его мутит сильнее. — Мне кажется, что ты сильно перебрал, кот. Совсем себя не контролируешь, ай-яй-яй… Чужой, но такой родной, голос слышится где-то сбоку скрипом. Скрипом, с которым его усталое, заржавевшее сердце отчаянно тянется к нему. Отчаянно хочет завалиться в его руки и мерно там постукивать. Тук-тук, тук-тук. Будь осторожен, не разбей. Но нет, нельзя ни в коем случае. От него наверняка несёт сладкими духами. Он наверняка снова больно уколит, заставит беситься ещё сильнее.  — Катись к дьяволу, — плюётся в него ядом, накопившимся за те пару недель, что они были в разлуке после ссоры, дошедшей до расставания. Очередного. В следующую секунду ему становится уж совсем нездорово, желудок отчаянно отторгает всё съеденное и выпитое, поэтому Скар наклоняется в бок. Его рвёт на кусты отцветающих роз и своим контрастом эта сцена его смешит. Смешит почти до истерики, потому что он хватается за живот ладонями и сгибается почти вполовину. Смеётся долго, пока лёгкие не начинают болеть, сокращая его век вдвое. Нормальным людям смех жизнь продлевает. Ему же за каждый смехотворный всхлип приходится жизнью расплачиваться. — Давай, собирай себя в кучу. Поедем домой. — Отвянь. Аякс вздыхает. Тяжело, устало. Будто это его органы взболтали и перемололи в кровавую кашицу, запихнув обратно вместе с извинениями и пустыми обещаниями, а не наоборот. — Мудак. Это всё… дерьмо. И ты тоже дерьмо. Кусок дерьма. — Да-да, я не спорю, — он смеётся и садится рядом. Синяки и разбитая губа за это время зажили, что почему-то злит Скарамуччу ещё сильнее. Хочется ему вмазать ещё разок, — но ты ведь не сможешь без меня. — Смогу, — кривит он злобно губы, всё ещё ощущая на языке кислый привкус желудочного сока. Снова мутит, — я тебя ненавижу. — Я знаю, — хмыкает тот, прихватывая его подбородок пальцами, заставляя посмотреть на себя. — Ты урод. — Я знаю, — выдыхает ему прямо в губы, совершенно не брезгуя. От него несёт приторной ванилью и блядством. Просто отвратительно, но уже привычно. Скарамучча уверен — он никогда в жизни к нему больше не вернётся. Но сейчас… Сейчас можно дать себе небольшую слабину. Ответить на поцелуй, прикусить его губу, сжать до болит волосы и в отвращении через пару секунд оттянуть чужое лицо от своего. — Между нами всё кончено, — к собственному удивлению, его голос звучит спокойно и ровно. Больше не срывается на истерический смех или рыдания. Пожалуй, это точно конец. Наверное, это не лучшее, но самое правильное в его жизни решение, потому что возненавидеть такого человека будет легче, чем полюбить.