Две снежные голубки

Конец декабря выдался промозглым и серым. Подтаявший снег в нашем Парарио напоминал остывшую, размякшую овсянку на дне кастрюли, которую вовремя не отскребли. Он лежал грязными кучами вдоль обочин, а рождественские гирлянды на фонарных столбах выглядят жалкой попыткой придать городу хоть какой-то праздничный вид. Я сижу в гостиной, наблюдая, как моя дочь Нина с остервенением терзает кнопки пульта, будто пытается не канал сменить, а расстрелять каждого ведущего на экране. На ней растянутое худи с логотипом «Nirvana» и джинсы с таким количеством дыр, что мне стоит немалый усилий подавить в себе материнское замечание об отсутствии практического смысла носить подобную одежду. Из-под закатанного рукава виднелся край какой-то надписи — Нина снова что-то вывела на своей коже маркером. Какой-нибудь манифест. Что поделаешь, трудный возраст. Я прекрасно помню, с чего пришел в движение механизм её бунта: это началось с детской, восторженной влюбленности в учительницу английского. Когда та вышла замуж, мир Нины дал трещину, и она ополчилась на всех взрослых с их фальшивыми правилами. Потом она встречалась с Жулией из параллельного класса... Не знаю, какая кошка пробежала между ними в старшей школе, но теперь Нина не желает слышать даже её имени. Ну и слава богу — та еще была оторва. Я же обо всем этом пребываю в блаженном неведении. Ведь я — всего лишь Лидия Арпер, скучная разведенка с подросшим «прицепом», занятая тем, что пишет для издательства какую-то бесконечную историческую тягомотину и активничает в родительском комитете, числясь экспертом по бутербродам в столовой, школьным ярмаркам и сованию своего носа в чужие дела. — Клара и Маркус улетели на Бали, — говорю я, не отрываясь от ноутбука. В текстовом редакторе мигает курсор сразу после фразы: «Виктория судорожно вздохнула, когда возвышавшийся над нею сарацинский князь коснулся её нагого бедра своим...». — А их шале в Винтерфуре пустует. Они предложили нам пожить там на каникулах. Нина фыркает, даже не повернув головы. — В горы? С тобой? Мам, мне не двенадцать. Я лучше буду гнить в этой дыре, чем изображать семейную идиллию у камина. Я делаю глоток остывшего кофе, пряча в чашке свою улыбку. Её реплики предсказуемы, как сюжетные повороты в моих романах. Но разве можно в таком возрасте не идти наперекор родителям? — Зато посмотришь на настоящий белый снег, — замечаю я, глядя в окно на серую кашицу. — И я подумала... Может, ты захочешь взять с собой кого-нибудь из друзей? Чтобы не умирать с тоски в обществе «предка». Плечи Нины на мгновение замерли. Я практически вижу, как под копной темных волос шестеренки совершают разворот на сто восемьдесят градусов. Она медленно оборачивается. В её зеленых глазах, обычно колючих и настороженных, промелькнула искра робкой надежды, которую она тут же пытается затушить напускным безразличием. — Ну... разве что Амелию. У неё же дома полный абзац. Ей не помешает вырваться оттуда хотя бы на недельку. — Амелию Рид? — Я хмурю брови, делая вид, что задумалась, хотя именно на неё и рассчитывала. — А что, неплохая идея. Позвони ей, узнай, отпустят ли ее с нами. Вот Амелия — славная девочка, тихая и прилежная. Она тянет на себе четверых младших братьев и сестер и ни на что не жалуется. Я по линии комитета иногда вызываюсь помочь её семье, но Амелии в школе чаще нужна защита иного рода — крепкое словцо, а иногда и кулак — и тут, стыдно признаться, моя дочь оказалась очень кстати. Хорошо, что они сошлись. Хотя я об этом, разумеется, тоже ничего не знаю. Разве что замечаю, что Нина в последнее время ведет себя гораздо пристойнее, хотя, конечно, никогда в этом не признается. Едва сдерживая победный клич, Нина срывается с места и мчится в свою комнату. Я возвращаюсь к ноутбуку. Пока что мне нужно разобраться с сарацинским князем и Викторией... А завтра... Завтра намечается сюжет поинтереснее.