Две снежные голубки

Мы как будто не на каникулы собираемся, а из зоны бедствия эвакуируемся. Нина мечется по дому, втискивая вещи в спортивную сумку с такой яростью, словно пыталась их придушить. Амелия появляется точно в назначенное время. Она замирает в прихожей, стараясь занимать как можно меньше места, и крепко сжимает в руках старую дорожную сумку — потертую, но аккуратно отремонтированную. Хрупкую фигуру Амелии скрывает свитер, великоватый на пару размеров, явно доставшийся от матери. Для ее семьи, считавшей каждый грош, поездка в горы была сродни выигрышу в лотерею. — Здравствуйте, госпожа Арпер, — шепчет она, не поднимая своих огромных голубых глаз. — Спасибо большое за приглашение. Это вам... в знак благодарности. — Она протягивает мне сверток, перевязанный тонкой сиреневой ленточкой. Сквозь бумагу прощупывалось что-то мягкое — вышивка. Я говорила, что у нее прекрасные манеры, да и рукодельница она отличная? — Спасибо, Амелия. Я очень рада, что ты едешь с нами, — я улыбаюсь ей своей «родительской» улыбкой, отработанной годами школьных собраний. — Бросай сумку в багажник, пора в путь. Мое сокровище в это время прыгает по коридору в одном носке.

***

Первые полчаса пути проходят под монотонное шуршание шин по городской слякоти. Амелия устроилась на заднем сиденье по диагонали от меня. В зеркало я вижу, как её тонкие пальцы осторожно касаются кожаной обивки двери, словно она боится оставить след на музейном экспонате. — У вас очень... уютная машина, госпожа Арпер, — наконец решается она нарушить тишину. — А в нашей «Тойоте» папа печку еще с прошлой весны всё никак не починит... — Спасибо, милая. Если надо, скажи, я прибавлю кондиционер, — отвечаю я, не отрывая взгляда от дороги. — О, нет-нет, всё замечательно! Я просто хотела сказать, что это очень мило с вашей стороны... Ну, взять меня. — Господи, Амелия, хватит, — резко перебивает её Нина. Моей дочери, сидящей за баррикадой из скрещенных рук, явно претит этот тон. Ей не по нраву, что Амелия смотрит на меня с таким уважением. Нина сейчас напоминает щенка, который начинает рычать, стоит хозяину погладить другую собаку. — Что? — Амелия смущается. — Я просто... — Ты просто лебезишь, — фыркает Нина, отворачиваясь к окну. — «Спасибо, госпожа Арпер», «какая чудесная машина, госпожа Арпер»... Хватит перед ней расшаркиваться. Она просто везет нас в горы, тебе не обязательно оставлять пятизвездный отзыв о климат-контроле. — Нина! — Я бросаю строгий взгляд на свою грубиянку. Амелия вспыхивает, вжимает голову в плечи и умолкает. Думаю, не стоит подливать масла в огонь воспитательными нотациями. Вместо этого я делаю музыку чуть громче — мягкий, обволакивающий джаз окутывает салон, и сосредотачиваюсь на дороге. Постепенно пейзаж за окном меняется. Грязная каша Парарио сменилась чистым нетронутым снегом. Небо из серого превратилось в синевато-чернильное — короткий декабрьский день переходит в сумерки. Проходит около часа. Салон погрузился в полумрак, разбавляемый лишь зеленым свечением приборной панели и редкими фарами встречных грузовиков. Убедившись, что на трассе штиль, я едва заметным движением пальца чуть изменяю угол наклона зеркала заднего вида. Лёд тронулся. Девушки больше жмутся по углам. Они сползли ниже на сиденье, их колени соприкасаются. Между ними натянут белый проводок наушников — тонкая пуповина, связывающая их и одновременно отгораживающая от всего мира стеной звука. Напряжение исчезло с лица Амелии; она расслабилась и позволила себе прислониться головой к плечу Нины, словно ее одолела дорожная дремота. В тусклом свете пролетающего мимо фонаря заметно движение. Нина — совсем не по-дружески — накрывает ладонь Амелии своей. Большой палец моей дочери медленно, почти гипнотически оглаживает запястье подруги — там, где под кожей бьется жилка. Ритмично. Нежно. Властно. Амелия не отстраняется. Приоткрыв губки в немом «ах», и переплетает их пальцы, пряча этот интимный жест в складках своей широкой юбки. Я едва сдерживаю улыбку. Если бы я описала эту сцену в очередном романе, редактор вернул бы текст с пометкой: «Где страсть? Где разорванные корсажи и тяжелое дыхание? Публике нужно действие!». Придурки. Настоящая химия выглядит именно так: тихо, в полумраке, когда одно прикосновение к запястью будоражит сильнее, чем тысяча шаблонных признаний. В книгах Сильвии Крусады страсть всегда громогласна, она требует декораций Каирской цитадели, пафоса и разодранных рубах. Здесь же всё происходит на кончиках пальцев. Это не цунами, сносящее города, а подземный ручей: его не видно, но стоит приложить ухо к земле — и услышишь, как бурлит между камнями живая вода. Сильвия Крусада — это мой псевдоним. И не дай бог об этом кто-нибудь узнает. Встречная фура ослепляет нас дальним светом, и на секунду салон озарился резкой вспышкой. Я успеваю заметить, как Нина быстро, словно птичка, касается губами виска Амелии. Та вздрагивает, но не отстраняется, лишь крепче зажмуривается, будто пытаясь запечатать это ощущение внутри, сохранить его под веками. Они мнят себя невидимками. Маленькие, наивные шпионки в тылу врага. А «враг» в моем лице улыбается в темноте, мысленно подбирая метафоры к тому, как трогательно светлыми прядями Амелии начинают алеть ее ушки. За стеклами начинает валить снег — густой, плотный, окончательно отрезающий нас от Парарио с его правилами. Впереди, сквозь белую круговерть метели, проступило размытое пятно — ядовито-зеленая неоновая вывеска. Мотель «Зеленый угол». До Винтерфура можно было доехать и за день, но я не любительница торчать за рулем, поэтому заранее запланировала ночевку здесь — ровно на полпути. В наэлектризованную тишину салона врывается мерный, сухой щелкающий звук поворотника. Сзади начинается суета: руки размыкаются, наушники выдергиваются, тела отодвигаются на приличное расстояние. Спектакль для мамы продолжался, хотя я уже побывала за кулисами. Парковка перед мотелем тонет в густом изумрудном неоне, который превращает снежные шапки на крышах машин в подобие радиоактивного мха. Мы вываливаемся из прогретого салона, и нас встречают колючий мороз и запах пережаренного картофеля из соседней забегаловки. Администратор, грузная женщина с окаменевшей химической завивкой, даже не поднимая взгляда от кроссворда, выкладывает на стойку ключ с тяжелым латунным брелоком, на котором едва угадываются цифры. Внутри номера нас встречает спертый воздух и удушливый аромат хвойного освежителя, которым тут пытались заглушить запах старой пыли. Обстановка спартанская: потертый ковролин кофейного цвета, пузатый телевизор, по которому смотрели еще падение Берлинской стены, и две кровати, разделенные лакированной тумбочкой. — Я в душ, — бросает Нина, швырнув на пол сумку с таким звуком, будто там лежали кирпичи. Пока вода в ванной шумит, мы с Амелией стоим посреди комнаты в неловком молчании. — Располагайтесь на той, что у стены, — говорю я, кивая на кровать справа. — А я перекантуюсь у окна. Амелия оглядывает книги, которые я временно выкладываю из сумки на тумбочку. — Арабский словарь? — удивляется она, склонив голову набок. — Разговорник. Иногда листаю... для вдохновения, — поясняю я, поспешно прикрывая обложку. Если мне нужно написать сцену перепалки между мамлюками, очень помогает перечитать диалог про кражу велосипеда. А еще там можно подсматривать имена. Например, свирепый Мизалла, который в пятом томе изнасиловал плененного сэра Гастингса, — это зонтик. Так и мне проще, и эрудированным читательницам радость от того, какие они умные. Ужинаем мы прямо в номере — тем, что купили по дороге. К счастью, никто из нас не был притязателен. Перед завтрашним отрезком пути мне желательно хорошо выспаться, поэтому я предлагаю тушить свет пораньше. Девочки не возражают. Лампа гаснет, и комната погружается в неуютную темноту. Плотные шторы не спасают: зеленый свет неона просачивался сквозь щели, расчерчивая потолок призрачными полосами, похожими на ребра какого-то огромного зверя. Я ложусь на правый бок, спиной к соседней кровати. Выравниваю дыхание. Расслабляю плечи. Я — статуя, я — предмет мебели, меня здесь нет. Сначала царит тишина, нарушаемая лишь гулом старого отопителя и шорохом синтетического одеяла. Девочки затаились. Ждут. Прошло пять минут, десять. Мой размеренный, глубокий вдох-выдох, должно быть, успокаивает их. Сзади раздался тихий, осторожный скрип прогибающегося матраса. — Ты совсем ледяная, — едва слышен шепот Нины, в котором не осталось ни капли той колючести, которой она оборонялась весь день. — Ноги замёрзли... — еле слышен ответ Амелии, похожий на выдох. А я предлагала кондиционер в машине прибавить. Да и в душ наша скромница зря не пошла. Я слышу шорох ткани. Звук соприкосновения кожи с кожей. Моё воображение, привыкшее к кинематографической чёткости, тут же рисует картину: Нина притягивает её к себе, сплетая их ноги под одеялом, стараясь согреть. В моих романах влюблённые в пылу страсти упражняются в составлении изощрённых афоризмов, а в реальности любовь звучит куда прозаичнее: «Иди ко мне, я согрею». Но девочек сейчас волнует не это. — Твоя мама... — шёпот Амелии дрожит от волнения. — Да она спит как убитая, — отозвалась Нина с совершенно безосновательной уверенностью. Слышится резкий, судорожный вдох — будто коснулись чувствительного места. И тут же — мягкое шиканье, заглушённое не то подушкой, не то поцелуем. Я лежу, глядя на зелёную полосу света на стене, и чувствую странную смесь неловкости и восхищённого трепета. Это не подглядывание в замочную скважину. Скорее — созерцание стихии, нежности, которую моя Виктория, меняющая любовников и любовниц как перчатки, никогда не знала. На мгновение мне кажется, что я слышу их отчётливее. Сдавленный смешок Амелии, переходящий в тихий, горловой стон. Влажный звук поцелуя — долгого, жадного, настоящего. Скрип старой кровати почти неуловим, но ритмичен, как сердцебиение. Помнится, мою Викторию как-то расшнуровывали из платья две главы. А девочки времени зря не теряют. А на самом деле, я ведь почти ничего не слышу — может, мне всё только чудится, а яркие картины юной любви дорисовывает мое воображение, изрядно испорченное писательской карьерой. Завтра за завтраком мне придется проявлять чудеса актерского мастерства, чтобы смотреть им в глаза с подобающей родителю серьезностью. Я пытаюсь сосредоточиться на трещинах в штукатурке, на откуда-то тянущем сквозняке — но тщетно. В паре метров от меня, в совсем другом мире, пульсирует жизнь: хрупкая, горячая, неуклюжая, но абсолютно искренняя. Я закрываю глаза.