Две снежные голубки

Утром я встаю раньше всех и готовлю завтрак: на тяжелой сковороде шкварчит бекон, щелкает тостер, бодро булькает кофе в турке. Привычные ритуалы и запахи помогают мне унять волнение и собраться с духом. Пора будить девочек. Сверху не доносится ни звука. Я вытираю руки полотенцем и поднимаюсь по деревянной лестнице, которая в утренней тишине кажется вызывающе скрипучей. Дверь в мансарду закрыта, но не заперта. Хорошая мама сейчас постучала бы. А я дверь чуть-чуть приоткрываю и заглядываю внутрь. У меня захватывает дух. Любой живописец мечтает запечатлеть такое полотно. Утренний свет, отраженный от ослепительных снежных склонов, льётся через панорамное окно. Мягкий, молочно-белесый, почти призрачный, он превращает комнату в святилище среди снегов. Одеяло чуть сползло, обнажив их плечи. Они спят в объятиях друг друга, совершенно нагие, не зная ни холода, ни стыда, ни всего остального мира за порогом этой комнаты. Нина лежит на спине, её темные волосы разметались по подушке грозовым ореолом. Она прижимает Амелию к себе одной рукой — властно и одновременно бережно, как будто даже во сне охраняет её покой. Амелия свернулась у неё под боком, уткнувшись лицом в изгиб шеи Нины; её светлые локоны переплелись с темными прядями моей дочери. Рука Амелии покоится на груди Нины — доверчиво, пальцы чуть согнуты, словно она даже во сне проверяла биение сердца самого дорогого человека. Их кожа — теплая оливковая у Нины и нежно алебастровая у Амелии — кажутся не оттенками плоти, а гармоничным слиянием стихий: снега и солнца. В этой картине нет ни капли вульгарности — только первозданная, беззащитная нежность. Юность, еще не знающая границ, и любовь, не нуждающаяся в декорациях. Они дышат в унисон, и в этой синхронности есть что-то вечное, как сами горы за окном. Минуту я стою, просто любуясь ими. Моя дочь выросла. Моя колючая бунтарка, вечно выстраивающая баррикады, научилась быть не только сильной, она умеет заботиться, умеет любить. Она нашла того, кого хочет оберегать. А хрупкая Амелия наконец обрела гавань, свободную от тревог. Мне не стоило гордиться своими бульварными романами, но вот сейчас я горжусь вот этим моментом. Когда еще я увижу что-то настолько чудесное? Наверное, больше никогда. Но это мгновение принадлежит не мне. Ах я вуайеристка старая, чего же я за собственной дочерью-то подглядываю. Я вздыхаю, тихо подхожу к кровати и наклоняюсь. Сначала я касаюсь губами горячего лба Нины — легко, как в детстве, когда она болела. Затем целую висок Амелии, чувствуя под кожей ровный, спокойный пульс. Ресницы Нины вздрагивают первыми. Её зеленые глаза открываются — сначала туманные от сна, а через секунду — резко, с ужасом осознания катастрофы. Амелия просыпается следом, судорожно дергается, пытаясь нащупать одеяло и скрыться под ним. Её щеки мгновенно вспыхивают, в глазах застыла паника. Я лишь тепло улыбаюсь им. — Доброе утро, мои голубки. Завтрак готов. Поторапливайтесь, пока всё не остыло. Не давая им опомниться и тонуть в пучине неловкости, я разворачиваюсь и спокойно выхожу из комнаты. Ни к чему затягивать хорошую сцену. Уже на лестнице я слышу возню, глухой звук упавшей подушки и сдавленный писк Амелии, который вдруг переходит в неудержимое хихиканье. А потом раздается голос Нины — в нем смешались стыд, раздражение и огромное облегчение: — Мам! Вообще-то стучаться надо! Я знаю, милая.

***

В ожидании девочек я включаю на ёлке гирлянду. В утреннем полумраке гостиной разноцветные огни мигают на хвое, отражаясь в панорамных окнах и превращая шале в подобие праздничного фонаря. От Сильвии Крусады сейчас потребовали бы драмы: звона разбитого фарфора, патетических рыданий и громогласных признаний. Она бы расписала «свинцовую тяжесть в груди» и «мучительные метания души». Но Лидия Арпер просто сидит у стола, завороженно глядя на разноцветное отражение, которое переливается на краю серебристой сахарницы. Я бросаю взгляд на террасу. Там, на парапете, всё так же сидят две снежные голубки. За ночь их слегка припорошило свежим снегом, отчего их очертания стали мягче, а сами они кажутся неразрывным целым. Девочки спустились минут через десять. Нина идет первой — плечи напряжены, подбородок вызывающе вздернут. Она готова к обороне, к разговору, к осуждению. Демонстративно, не дожидаясь приглашения, она придвигает стул Амелии вплотную к своему. Это немой вызов: «Смотри, мама, я не собираюсь прятаться». Я разливаю кофе, делая вид, что меня чрезвычайно занимает плотность облаков над горными пиками. Первые несколько минут слышен только звон вилок о тарелки. Амелия не решается поднять глаза от своей яичницы, а Нина сверлит меня взглядом. Она ждет от меня лекции, драмы. Я отпиваю кофе и смотрю на них поверх кружки. — Маркус звонил с Бали, — прерываю я молчание. — Говорит, что мы можем задержаться в шале еще на неделю. Новый год здесь встретим. Если хотите, конечно. Нина моргает. Напряжение, державшее её, как натянутую тетиву, дает слабину. Она замирает с вилкой в руке, решая, как реагировать. Вместо нотаций я даю ей время и свободу. — Хотим? — голос моей дочери звучит уже без привычной колючести. Амелия наконец поднимает голову. В её глазах отразилась целая гамма чувств: от дикого облегчения до искреннего изумления. Она переводит взгляд на Нину, словно черпая в ней решимость, и едва заметно кивнула. — Очень, — шепчет она. Нина улыбается. И это не дерзкая ухмылка, которой она обычно отгораживается от мира, а мягкое, почти детское выражение лица. Ее рука открыто прямо на столе переплетается с пальцами Амелии. Больше никаких пряток в складках юбки под защитой темноты. Словно проверяя границы этой новой реальности, Нина наклоняется и быстро целует Амелию в уголок губ. Та заливается густым румянцем, но не отстраняется, а лишь крепче сжимает руку моей дочери. А потом... Амелия приподнимается и тянется ко мне. И прежде чем я успеваю осознать, что происходит, она легонько чмокает меня в щеку. Вот это было неожиданно. И мне так... — Спасибо, Лидия, — выдыхает Амелия. О господи... У меня предательски щиплет в носу. И, кажется, у меня выступили слезы. Я не знаю, куда девать руки, куда прятать глаза. Я встаю, обхожу стол, сгребаю их в охапку и крепко-крепко обнимаю своих девочек.

Конец