Две снежные голубки

Утром мы сидим в придорожной забегаловке, пропитавшейся запахом горелых тостов и дешевого фритюра. Амелия сидит напротив меня и вцепилась в кружку с какао так, словно без этого якоря ее может унести в открытое море. Она то и дело поправляет высокий воротник своего свитера, хотя в помещении душно. Одно пунцовое пятнышко всё-таки предательски выглядывает — Сильвия Крусада называет такие «печатью неукротимой страсти» или «меткой полуночного безумия». Нина же, которая так неосторожно наследила на своей подруге, напротив, демонстрирует чудеса гиперактивности. Она громко размешивает сахар, сыплет дурацкими шутками и то и дело «случайно» перехватывает руку Амелии под столом.

***

К полудню мы, наконец, въехали в Винтерфур. Серый морок здесь окончательно сменился ослепительной белизной. Амелия зачарованно оглядывается по сторонам, рассматривая заснеженные ели, похожие на иллюстрации к сказке. Нина с видом знатока что-то ей поясняет, хотя сама была в этих краях лишь пару раз. Мы съезжаем с шоссе на нерасчищенный проселок, ведущий к шале Вандеров. Моя машина, отнюдь не полноприводная, тут же начинает протестующе вязнуть в сугробе, и колеса беспомощно месят свежий снег. — Йа ибн аль-кальб, тахаррак! — в сердцах рявкаю я на руль, переключая передачу, и колеса всё-таки находят сцепление с дорогой. Похоже, я произвела впечатление. — Это у вас... молитва такая? — осторожно интересуется Амелия. — Это она назвала машину «сыном собаки». Некоторые вещи моя дочурка схватывает на лету. В зеркале заднего вида я замечаю, как в момент очередного заноса девушки синхронно, почти инстинктивно, вцепились в ладони друг друга. Это короткое, неосознанное движение говорит мне больше, чем все их попытки играть в «просто подруг». Наконец машина пробивается сквозь снежный заслон, и перед нами вырастает шале. Это архитектурное признание в любви стеклу и дереву. Клара Вандер со своей страстью к минимализму превратила дом в прозрачный кристалл, застрявший среди вековых елей. Кстати, она единственная почитательница моего таланта, с которой я лично знакома. Внутри нас встречает тишина, легкий аромат сухой хвои и тот звонкий холод, который бывает в пустующих зимой домах. Амелия замирает на пороге, глядя на панорамные окна и дизайнерскую мебель. Она боится дышать, словно её присутствие может нарушить эту выверенную эстетику. Бедная девочка, привыкшая к тесноте и вечному хаосу многодетного быта, смотрит на шале как на артефакт иной, недосягаемой цивилизации. — Чур, мы наверху! — Нина нарушает тишину, подхватывая сумку Амелии и буквально затаскивая её на мансарду, подальше от моего слишком проницательного взгляда. — Конечно, — отвечаю я, меняя режим на панели управления отоплением. — Там отличный вид. И одна большая кровать.

***

Сразу после быстрого перекуса я выпровожу их на склон. — Идите, у меня горят сроки. Редактор меня заживо съест, если я не сдам главу к завтрашнему утру. Ничего он меня не съест, потому что знает, что книгу я сдам вовремя. Но потому и знает, что строго блюду ритмичность. Однако на этот раз работа не идет. Я сижу в гостиной, глядя в пустой экран ноутбука. Моя Виктория сейчас должна была соблазнять сурового коменданта крепости Крак-де-Шевалье, чтобы выкрасть ключи от темницы. Но вместо того, чтобы описывать «вздымающиеся под парчой груди» и «жадный блеск в глазах сарацина», я пыталась вспомнить, какие на Амелии носки, и меня бросает от пустынной ярости магометан к прозаической тревоге о промокших ногах. Я сдаюсь, захлопываю крышку ноутбука и поднимаюсь на второй этаж. Пройдя через комнату девочек, где на кровати живописно раскиданы вперемешку их вещи — колючий гранж Нины и мягкий оверсайз Амелии — я выхожу на балкон. Пока я размышляю о монастыре Святой Екатерины, который приберегаю на крайний неписец (ох я там и развернусь!), вдали, на учебном склоне, я замечаю две крошечные фигурки. Нина в своей ярко-оранжевой куртке уверенно чертит безупречные дуги, а рядом с ней Амелия — осторожное, нескладное пятнышко — то и дело заваливается в снег. Я вижу, как Нина тут же тормозит, поднимая тучу снежной пыли, подкатывает к ней и помогает встать. Даже отсюда я чувствую это движение: Нина бережно помогает ей колени, задерживаясь на мгновение дольше, чем того требует простая помощь. Моя колючая дочь, которая в Парарио вела войну со всем миром взрослых, здесь, на этом белом безмолвном холсте, пишет совсем другую историю. Историю о защите и нежности. Через пару часов они вваливаются в дом, обдавая прихожую облаком холода и запахом мокрой шерсти. Нина смеется — громко, открыто, как не смеялась последние полгода, — и стаскивает с Амелии обледеневшие варежки. — Видела бы ты её, мам! — кричит Нина, стряхивая снег с волос прямо на ковер Вандеров. Она была так возбуждена, что совершенно позабыла, что «ей уже не двенадцать». — Влетела в сугроб и говорит, что так даже удобнее снежинки рассматривать! Амелия краснеет, её щеки горят ярким румянцем, который наконец-то скрыл её привычную бледность. Она выглядит по-настоящему живой. *** Вечером, когда сумерки окрашивают горы в густой фиолетовый цвет, а небо становится прозрачным и глубоким, девочки снова исчезают на улице. Я стою у окна с кружкой обжигающего чая, наблюдая за ними. Кажется, что они просто дурачатся, но на самом деле они строят свой маленький мир, где нет места родительским комитетам, вечно уставшим матерям и тесным квартирам. — Смотрите, Лидия! — Амелия впервые называет меня по имени, а не «госпожой Арпер», и тут же испуганно осекается. Я ей только улыбаюсь. Пусть не стесняется. На невысоком парапете террасы красуются две фигурки из плотного снега. Это не были обычные снеговики; девушки слепили птиц, прижатых друг к другу крыльями. — Снежные голу́бки, — тихо поясняет Нина, вставая за спиной Амелии и почти касаясь подбородком её плеча. — Мы решили, что им тут самое место. — И как вы их назвали? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри разливается странная, щемящая теплота. Нина бросает на меня быстрый, испытывающий взгляд — будто ищет подвоха или насмешки. Но, не найдя в моем лице ничего, кроме искреннего любопытства, она отвечает: — Никак. Это просто птицы. — А вы бы как назвали? — поинтересовалась Амелия. Ох, меня лучше не спрашивайте. А то я назову их какими-нибудь Зальфией и Фатимой — в честь двух наложниц, которые друг друга отравили на почве страсти к смазливому евнуху. Почему бы им не переродиться в виде снежных голубок? Кстати, можно поиграть с темой перерождения. В иудаизме ведь есть реинкарнация? Надо бы навести справки. — Давайте лучше ужинать и баиньки, — вслух говорю я. — Замерзнете совсем. *** Девочки уходят наверх рано, ссылаясь на усталость. Я снова открываю ноутбук. В камине догорают поленья, уютно постреливая искрами. Сверху доносился приглушенный смех, скрип половиц и — спустя время — бархатная тишина, знакомая мне по мотелю. Я посмотрела на свою сцену в шатре. «Виктория содрогнулась, когда крепкая рука скользнула под шелковую...» Боже, какая фальшь. Я выделяю весь абзац и нажимаю Delete. Пальцы сами нашли находят клавиши. И я начинаю писать не о «тугих жезлах» и «пещерах наслаждений», а о том, как после трудного дня пахнут волосы, о том, как пальцы чувствуют чужое сердцебиение сквозь сквозь одежду, убеждаясь, что это не сон. О том, что настоящая близость — это не крики в шатре, а шепот, когда за окном воет ветер, а весь мир сужается до размеров одной общей постели. Слова укладываются легко, словно я наконец-то нашла правильную тональность. Сильвия Крусада взяла отгул. Сегодня пишет Лидия Арпер. И, кажется, это будет лучшая глава в моей сомнительной карьере.