Врушка

Ей кажется, просто кажется, что руки больше не двигаются, а сердце не болит, хотя умерло тело из-за обычного перегруза. Тяжело дышать, лёгкие пытаются пробиться сквозь ребра, мягкостью своей распахнуть заунывную сталь внутри. Из уголка рта течёт алая кровь, пробирает до костей, останавливаясь на мгновение у подбородка, чтобы потом потечь сильнее. А глаза слезятся. Странно, ведь больше никогда ничего она и не почувствует. Отвращение льётся через самые дальние куски измотанного тела, отзываясь в животе тупой болью и жжением. Она могла мечтать, чтобы её добили, но она шепчет, шепчет на ухо сладкие слова, что больно внутри становится сильнее. Горло ревущее. И нет, мертво оно — заветное счастье. Навсегда погребено внутри завалов судьбы, что пальцы хоть сдери, не сдвинешь и камня. "А ты помнишь, с чего начиналось?" Не с того, что она лежит у рыжих волос, испуганными глазами глядя на грудь, такую же больную, запыленную и побитую. Такую же трепетную, такую же милую ей до сих пор. Что может быть хуже замыленной системы сознания, медленно теряющей всякую веру? Она и правда больше не верила. Не верила в собак на небе, не верила в крыс на земле. Ни в кого она, тварь, не верила. "Помнишь же?" Люмин легла рядом, смотря на профиль его. Пытаясь найти в синем обезображенном лице намёк на тепло, а в груди намёк на вздох.

***

На поле пахло чудесной зеленью, растущей среди бесконечных, как казалось, муравейников. Наступишь ногой — и вот, носок уже в грязи. Не отстирать белой ткани, а это может любимые были. Прошипеть можно, как и достать бутылку воды для удаления скупой жажды. Люмин уже хотелось присесть где-нибудь, да вздремнуть. Шла она долго, не обращая и доли внимания на палящее солнце. Тупые привычки всегда укоренялись со временем, а здесь ещё и подобные шалости окружения. Она прижала пальцы к разгоряченным щекам, сжмурившись и вздохнув тяжко, после перевернула на тыльную сторону ладони, костяшками проводя по мягкой влажной коже. Ветер дул в красный нос. Приятным он не был, даже наоборот — сухой, противный, горячий. Она сжмурилась и села на траву, рискуя запачкать белое платье. Тут усталость свое и взяла, со вздохом изнутри выбила последние силы, а давление сверху будто ласкало плечи руками любящей матери, что грехом было не прикрыть глаза пушистыми золотистыми ресницами, закрыться от мира. Колени она подобрала под себя и через пару минут внимала движениям внутри, свое естество. Чувствовала, как капля пота стекает по шее, как болью внутри отдаётся стук сердца бешеный. В такие моменты можно поддаться бесчувствию, чтобы позволить природе лелеять тело, чтобы прикоснуться к высшему благу этой жизни. Ветер начал дуть сильнее, заставил спрятать голову в колени и накрыться сверху руками. В такой позе она хорошо чувствовала свою спину, по которой прошла зыбь мурашек, а после что-то щекотно проскользило по выпирающему позвоночнику. Куда она идёт? А куда можно идти в четырнадцать лет? Люмин наконец расправила плечи, посмотрела вперёд, на бесконечные цветы вдали. Рука, расправив пятерню, потянулась вперёд, будто пытаясь коснуться солнца, будто пытаясь коснуться хоть бутона, покрытого зноем. А больно ли цветам? Больно ли, когда их срывают, жмут в руках, отрывая лепестки, эгоистично загадывая желания на любит или не любит? Как же наверное легко это — вертеть беззащитным созданием в руках, используя так, как вздумается. Оно ведь не закричит от боли, не будет молить о помощи и уж точно не попросит милости. Цветок, милейшее творение, может просить только немым взглядом своей красоты, навсегда утерять речь и более не вернуть. Люмин верила, что так и произошло. Верила, что цветы более не говорят, ведь считают это совершенно не необходимым. Зачем продолжать говорить, когда тебя все равно сорвут, все равно сомнут и эгоистично будут гадать, любит ли "..." или нет? Когда девушка встала, в коленях это отдалось глупой болью, а голову пронзила темнота. Ладонь прижалась ко лбу с прилипшими прядями. Пальцы сжались у корней волос, разминая кожу что застыла под соломенной панамой. Мир снова начал свое движение, снова заставил вздохнуть полной грудью, а после со смешком закашляться и, смахивая усталость, перетащить ноги вперёд. Сзади крик и гогот. Радость сочилась, но не перед её глазами, а оборачиваться лень, что не сомнешь плечей в кистях, не вглотнешь приятного нектара омовения этими чарами восхищения обычным ребячеством. Ему эта природа больше нравилась. Веснушчатый паренёк, увязавшийся за ней совершенно недавно, как лис, разбавлявший присутствие быстрыми детскими шагами, а после набрасываниями на спину всем телом. Они падали вместе на поле, благо не в муравейник. Юноша трепал её волосы, но целовать не умел ещё, просто тыкаясь носом в золотые пряди, пока Люмин улыбалась в своей возможной тишине пустой головы. С ним она предпочитала меньше думать, потому что этот пёс, живой и жизнерадостный, руки свои обернув вокруг талии, ласково жался. Так она и забывала про всякое философское безделье. Нет, не пес, пока щенок. Щенок такой же мелкий, такой же нелепый, как те, что хвостом дверь бьют, хозяина ожидая. Он бегал вокруг, как нелепый дурачок, а Люмин было смешно. — Аякс. Рыжий мальчик поднял голову, два голубых глаза устремились в её, смеша и будоража внутри истинную ласку. — А? И с его вздохом, таким вонючим, что, казалось, зубов он не чистил давно, выдалось очередное наиумнейшее изречение, а после смешок и очередной толчок в землю. Теперь они лежали, а Люмин положила голову ему на грудь. Затем засмеялись, валяясь и катаясь по полю, а после подерутся, как дети малые, просто потому что им так хочется. Потому что ветер шепчет о желаниях большего, но чего нельзя и думать. О ямочках на щеках, о веснушках на плечах и зубах, только что пожевавших шоколад. Аякс протянул ей раставшую плитку, уж успевшую обляпаться травой. Люмин посмотрела на него, прикрыв веки, сжав губы в тонкую полоску, а после вновь пискнув от щипка за худой бок. — Ты дурак, Аякс! Зубки кроличьи блеснули в улыбке, а плитка шоколадки улетела куда-то в траву. Аякс давил довольную улыбку. Он сел, тень его упала на её лицо. Щеки почти заслонили голубые ясные глаза. Сквозь его волосы светило солнце, создавая вокруг него обруч. В таком состоянии это дитя солнца было похоже воистину на Бога. Лицо румяное, золотой свет из-за спины. Люмин смотрела на него снизу вверх, моргая еле-еле, стараясь не дышать, дабы не спугнуть его позы. Ухмылка сменилась на нежнейшую улыбку кончиками губ, когда смотришь на него, а он так красив, словно поцелован самой природой. Среди всего существовавшего сейчас был только он и это поле цветов. Сидевший подле неё, озаренный, кожа казалась уже не бледно розовой, а коричневатой, загоревшей, что было так непривычно. Люмин видела его как в первый раз — совершенного и дышущего, как звонкий ручей, как скрежет двери в пылком зное, когда слепит присутствие дня. Ей хотелось остаться подольше в этом моменте, подольше касаться его грязных рук, этого смешного шоколада. Подольше подержать голову на его груди, обхватить ладонями плечи и смотреть нежно-нежно, впитывая сладкие мечты о светлом будущем очередного кадета.