Каталог цветов на минном поле

      Весна наступила не только за стенами особняка, но и в душе Рук. Вместе с ней пришла ещё одна небольшая тайная посылка от Эммрика. Она забрала её в деревне, спрятав под пальто от любопытных глаз, и распечатала уже в своей комнате. Внутри, в ворохе мягкой стружки, пахнущей свежим деревом, лежала стеклянная сфера. В ней застыла миниатюрная, до мельчайших складок бархата точная, копия того самого кресла Манфреда. У основания, на деревянной подставке, была прикреплена крошечная латунная табличка с гравировкой: «Воспоминания о зиме. Встряхните».       Рук взяла сферу в ладони, ощутив приятную тяжесть и прохладу стекла, и мягко встряхнула. Внутри метелью запорхали миллионы мельчайших серебристых блёсток, медленно оседая на спинку и сиденье крошечного пустого трона. Она не сдержала счастливого смеха. Снежный шар с жутко неудобным креслом Манфреда: абсурдный, трогательный, понятный только ей одной подарок. И всё это от человека, который помнил про её личное «ничего» и, чтобы развеять тревоги, прислал целую вселенную внутри простого стеклянного шара.       Рук поставила его на подоконник, вровень с камертоном и шкатулкой, и теперь уже три артефакта выстроились в немой ряд. Три измерения этой невозможной связи: шкатулка как хранилище тайн, камертон — обещание гармонии, снежный шар — застывшее воспоминание о зиме, с которой очаровывающее безумие и началось. Ослеплённая счастьем, Рук ещё несколько дней не могла пройти мимо окна, чтобы не взять шар в руки. Как ребёнок, она ловила солнечных зайчиков в его стекле, встряхивала и заворожённо смотрела, как метель снова и снова заметает пустой трон.       И этот самый ряд материального доказательства их виртуального мира в итоге привлёк внимание Солоны. Однажды в полдник, подавая жаркое из ягнёнка, Солона неожиданно произнесла, глядя на тающий снег за окном:       — Почтальон спрашивал сегодня. Говорит, для нас готовится ещё одна бандероль... Из города. От того же отправителя, что и предыдущие.       Солона поставила тарелку с такой идеальной точностью, что даже не зазвенел дорогой фарфор. Тишину разбивал лишь оглушительный стук сердца Рук.       — Интересно, — продолжила Солона лишённым всяких эмоций голосом, — как долго уважаемый учёный муж будет присылать «учебные материалы»? Сколько ещё будет «научных реквизитов» в нашем захолустье, прежде чем это вызовет вопросы у людей, у которых слишком много свободного времени на сплетни и катастрофически мало — на уважение к чужой приватности.       Она ощутила, как от затылка к копчику льдом скользит страх. Вот только странно, что тот был не из-за Солоны и её ледяного плаща защитника. Рук боялась другого: придётся остановиться, а этот немой ряд на комоде — шкатулка, камертон, шар — останется последним. И ощущение связи с Эммриком, с трудом найденное в бурях снега и блёсток, покинет эту сказку.       Подняв глаза, она встретила спокойный, предупреждающий взгляд голубых глаз, очерчивающий границы. Солона видела всё: растущую привязанность, материальные свидетельства, слышала отголоски ночных разговоров за дверью. И теперь она давала понять: у тайны есть пределы прочности, деревенская почта — не криптографический канал, а любопытство местных — это сила, с которой придётся считаться.       Рук кивнула, опуская взгляд к тарелке. Всё ради защиты, ради неё. Всё это всегда было ради спасения маленькой раненой девочки, которую даже потенциальная опасность пугала до панических атак.       — Я понимаю.       — Рада это слышать, — сухо отрезала Солона и вышла из кухни, оставив после себя ощущение холодной тревоги.       Рук ещё долго сидела над остывшим обедом, глядя в одну точку. Гюстав, единственный, кто не участвовал в этом разговоре, запрыгнул на колени и требовательно ткнулся мокрым носом в ладонь. Утешал или отмечал своё? Рук машинально погладила его, но мысли были в кабинете с креслом и костяным другом.       Вечером она не стала ничего скрывать. Прямота Солоны — её забота, тянувшаяся годами, — требовала ответной прямоты.       Рук: «Моя... смотрительница. Она сделала сегодня недвусмысленное предупреждение. Ваши посылки привлекают ненужное внимание, а наше «ничто», «между нами», начинает обрастать бытовыми, очень заметными со стороны подробностями. Оно материализуется, а всё материальное очень уязвимо».       Пауза была долгой, и Рук вновь окунулась в фантазию о том, как Эммрик сидит в своём кабинете, глядя на пустое кресло Манфреда. Интересно, он разговаривает сейчас с их костяным другом? Может, просит совета, как поступить? Или Манфред, как всегда, хранит красноречивое молчание? Боги, как же живо Рук могла представлять подобное милое безумие.       Эммрик: «Я понимаю. Значит, канал связи дал течь. Я могу остановиться, Рук, если это единственный способ обезопасить вас. Слова и голоса легче спрятать, чем вещи. Даже такие прекрасные, как стеклянный шар».       Рук тяжело, рвано выдохнула. В его словах она услышала профессиональное смирение: «Если надо, я отступлю». И смирение Эммрика — это покладистое «остановиться» после всего! — испугало её больше любой вспышки обиды или ярости. Остановиться — это же то, где не будет осязаемых отчётов, мин и каталога.       Где не будет её. И не будет их.       Под рёбрами, где всегда жил плотным коконом страх, правила и личное смирение, вдруг шевельнулся упрямый, живой росток.       Рук: «Я не хочу, чтобы вы останавливались, Эммрик. Я хочу...»       Она скованно замерла, пальцы зависли над клавиатурой, а в голове билось: «Скажи это. Скажи или потеряешь навсегда!» Холодный и липкий страх всё ещё сидел внутри, но рядом с ним пульсировало жаркое, отчаянное, то самое всепоглощающее «хочу». И оно давало сил не молчать.       Рук: «Я хочу, чтобы шар с креслом стоял на вашем настоящем подоконнике. Чтобы камертон лежал не здесь, а на крышке вашего рояля, ожидая настройки. Чтобы ладья... наша ладья была не единственным секретом, запертым в шкатулке, а просто одной из многих вещей в общем пространстве».       Призналась. Рук наконец-то переступила всё и призналась в желании, которое лежало глубже всякого страха и правил. Сказала о желании оставить виртуальное, отыскать физическое совместное пространство.       Она стиснула зубы до боли, стараясь унять возникшую дрожь. Отступать поздно, она призналась в том, что каталог больше не вмещает всего того, что выросло между ними.       Наступила очень долгая пауза. Рук видела Эммрика так ясно, будто сама сидела в том кабинете, потеснив Манфреда в кресле: вот он откладывает телефон, снимает очки, трёт переносицу. Лицо стало серьёзным, морщины на лбу углубились, а в омутах глаз — всегда таких тёплых на фото — сейчас была сосредоточенность... И борьба.       Когда ответ пришёл, он был для Рук обезоруживающе прост.       Эммрик: «Адрес моего рояля, если он вам понадобится: г. Нюрнберг, Дутцентайхштрассе, 33. Он немного расстроен — инструмент, не я, — но умеет смиренно ждать. Окна выходят на маленький неказистый сквер с тремя каштанами, которые осенью засыпают всё жёлтыми листьями. Подоконник в гостиной широкий, деревянный, покрытый белой краской, которая слегка облупилась на углу. На нём, кроме горшка с кактусом, который я иногда забываю поливать, газеты и ключей, есть место. Достаточно места, Рук».       Она испуганно положила телефон на стол экраном вниз. Приглашение? Не совсем, ведь Эммрик не заикнулся о встрече, не сказал «приезжай, я жду». Этот учёный муж просто дал бытовые координаты своей реальной жизни и сделал это без обязательств, навязывания или призыва. Он открыл дверь в свою повседневность, которую описал без прикрас, и в которой оставил место для её шара, камертона, шкатулки. И, косвенно, для неё самой.       Рук тяжело осела в кресле, чувствуя, как комната вокруг плывёт. Привычное окружение теряло чёткие очертания, в отличие от осознания силы и смысла слов Эммрика. Это было предложение. Настолько огромное и с этим же и простое, что его даже нельзя было принять или отвергнуть сразу. Нужно было обдумать, взглянуть по сантиметру со всех мыслимых и немыслимых сторон. Взвесить вновь всё, что было и что, возможно, будет.       Поэтому Рук не ответила в тот вечер, как и на следующий день. Вскоре это молчание затянулось на три полных дня. Самое долгое и мучительное с того самого первого, рокового:       «Что скажете, дорогая?»       «А что я могу сказать, когда так и не научилась даже дышать?» — измученно говорила себе же Рук, сталкиваясь со спокойным, заботливым взглядом Солоны.       Она ходила по дому, трогая привычные предметы: холодный шёлк абажура, шершавую кожу переплёта книг, гладкую поверхность подоконника, на котором стояли три немых свидетеля. Девушка смотрела в окно на лес, который столько лет был одновременно и тюрьмой, и единственным пейзажем покоя и защиты. Рук открывала шкатулку, смотрела на ладью, билет и шоколад. Брала в руки камертон, но так и не решалась ударить по нему, боясь, что реальный звук не совпадёт с тем, что тихо и нежно звучал в голове. Она встряхивала шар и следила, как серебристая метель заносит пустое кресло. Зрелище было одновременно умиротворяющим и печальным.       Трон её королевства пуст.       А Эммрик ждал где-то там, в своей квартире с каштанами за окном. Молчание дарило Рук то, чего так не хватало все годы, — время и пространство для её собственного, ничем и никем не скованного решения. Она не знала, боялся ли Эммрик вечного молчания и того, что её страх и смирение окажутся сильнее общего желания.       На четвёртый день, на рассвете, когда первый луч только-только начал золотить макушки елей, Рук села за стол, взяла лист плотной бумаги, мягкий карандаш и принялась рисовать. Неуверенными, схематичными мазками: своё окно, а за ним знакомый до боли лес, петля ручья, силуэт старого дуба и расколотый под ним трон. На подоконнике три предмета: снежный шар, камертон, шкатулка с приоткрытой крышкой, из которой чуть виднелся острый шпиль ладьи. Закончив, она сфотографировала рисунок и отправила.       Через час, когда солнце уже поднялось выше и заливало комнату тёплым светом, пришёл ответ. Тоже рисунок: уверенной, точной рукой — той самой, что делала зарисовки на лекциях и выкладывала букву сахаром — был изображён другой подоконник. На нём стоял маленький глиняный горшок с колючим кактусом, лежали два ключа и сложенная газета. Рядом три свободных, чётких прямоугольных места, ровно таких размеров и в той же последовательности, чтобы вместить шар, камертон и шкатулку. Под рисунком от руки было написано:       «Места зарезервированы без срока давности».       Рук оставила телефон на столе, подошла к своему настоящему окну с артефактами на подоконнике и долго глядела на них. Затем прижалась лбом к ледяному стеклу, и холодок мгновенно проник сквозь кожу, проясняя мысли. Здесь был её мир: тихий, застывший в спячке, безопасный и… мёртвый. А в телефоне лежали координаты другого: с каштанами, роялем, костяным другом и тремя зарезервированными местами на подоконнике. Мира, где ждал человек, который принимал её настоящей. И этот самый человек просто оставлял для неё место. Может, не как в романах и сказках, что она читала взахлёб, но, несомненно, с такой искренней заботой, теплом, трепетом и добром, какой не выдумать во всех книгах. Рук тянулась к этому, даже не отдавая себе отчёта и несмотря на болезненное прошлое, шрамы и правила.       — Твоя искренность заставляет меня быть глупой. И сильной, — прошептала она стеклу.       Выбор, который Эммрик дал ей когда-то в звонке — встреча, музыка или вечное ожидание, — перерождался на глазах. Теперь это был выбор не между чем-то абстрактным, выдуманным в сладких грёзах, а между двумя конкретными подоконниками: известной, выстраданной годами тишиной и неизвестным, но таким желанным пространством.       Рук пока ещё не знала, какой выбор сделает, но поняла, что дальше откладывать невозможно. Координаты были получены, а места зарезервированы. Её молчаливый, изматывающий внутренний спор достиг той критической точки, где разрешиться он мог только одним способом — выйдя наружу и столкнувшись лицом к лицу с другим, куда более грозным сознанием:       С вечной ледяной заботой госпожи Солоны.