Наследник Бездны

Давным-давно, в далёкой-далёкой галактике... Миры Внешнего Кольца покорены, очаги мятежа подавлены, а древние линии джедаев почти стёрты из памяти Галактики. Но среди триумфа, страха и культа растёт нечто, что не может усмирить ни Тёмная сторона, ни власть — тоска по тому, кто так и не увидел величие собственного сына… Империя, которую Кайло Рен столь усердно и беспощадно возводил, не просто стала очередным продолжением угасающего Первого Ордена. Нет, в его сознании это было нечто совершенно иное, принципиально новое образование, предназначенное превзойти и пережить все, что было до нее: ветхую Республику с ее бесконечными спорами, громоздкую Империю Палпатина, даже сами древние, изъеденные противоречиями циклы джедаев и ситхов. Он видел в ней окончательный ответ, вершину порядка, которая навсегда положит конец галактической распре. Он был уверен, что его творение — это не просто смена власти, но эволюция, которая перепишет само понятие цивилизации в Галактике, устанавливая новую, незыблемую эру, где хаос будет лишь далёким, забытым эхом. От сверкающих орбит Корусанта, где прежде кипела политическая жизнь, до самых отдаленных и забытых звездных систем в глубинах Неизведанных Регионов, его могучие звёздные разрушители теперь бесшумно скользили по гиперпространственным маршрутам. Они неслись сквозь пустоту, словно призрачные, стальные созвездия, каждый остов которых был предвестником нового порядка, тенью, что накрывала любой очаг несогласия. Военный Конклав, состоящий из безжалостных стратегов, регулярно докладывал ему о новых покоренных секторах, о планетах, одна за другой склонившихся перед его волей, их ресурсы систематически направлялись на укрепление Империи. В это же время Инквизиторы Тени, словно неутомимые охотники, бесшумно и методично выслеживали последние, едва заметные проявления мидихлориан среди населения, искореняя любую потенциальную угрозу. А Рыцари Рен, эти безликие, но смертоносные призраки, действовали как темный орден карателей, чья задача была не только подавить открытый мятеж, но и задушить в зародыше саму мысль о неповиновении, искореняя даже шепот сомнения, даже тень свободомыслия. Их методы были точны и беспощадны, оставляя после себя лишь оцепенение и повиновение. Для Кайло все это, со всей его жестокостью и железной рукой, ни в коем случае не было проявлением тирании. В его собственных глазах это было естественное завершение. Это была долгожданная точка, кульминация тысячелетий хаоса и ошибочных доктрин, призванная принести окончательный мир через абсолютный порядок. Часами он мог неподвижно стоять перед мерцающими голо-картами Галактики, его взгляд был прикован к тому, как крошечные красные отметки контроля, словно расползающаяся болезнь, медленно, но неумолимо заполняли одну звёздную систему за другой. Иногда он медленно проводил пальцами над светящимися нитями гипер-пространственных маршрутов, по которым мчались флоты его кораблей. Это было почти мистическое движение, словно он дирижировал не просто армиями и стратегическими маневрами, а самой судьбой Галактики, направляя ее к неизбежному финалу, который он сам предначертал. Он видел себя не просто завоевателем, а архитектором новой реальности. В такие минуты, когда масштаб его достижений разворачивался прямо перед его глазами, его охватывало чувство почти опасного, всепоглощающего восторга. Это было головокружительное ощущение абсолютной власти, смешанное с эйфорией творца, который видит свое творение воплощенным в жизнь. Он, Кайло Рен, действительно сделал это, он своими руками построил именно тот мир, который так отчаянно хотел видеть, вырывая его из руин старых порядков. Мир, где не было места бесконечным дебатам Сената, парализующим колебаниям, присущим демократическим структурам, и той "слабости" джедаев, которые, по его глубокому убеждению, ошибочно называли свою нерешительность и пассивность высшей мудростью, тем самым обрекая Галактику на бесконечный цикл конфликтов. Его мир был миром действия, четких решений и бескомпромиссного порядка. Порой ему даже начинало казаться, что сама Тёмная сторона, этот древний, дикий поток энергии, теперь течёт как-то иначе, став послушнее его воле, словно она признала в нем не просто очередного ученика ситхской традиции, а ее саму, ее новое, более совершенное развитие, способное управлять ею с невиданной ранее точностью и контролем. И это, более чем что-либо другое, опьяняло его, наполняя ощущением безграничной силы и собственной правоты. Это было подтверждением его уникального пути, его превосходства над всеми предшественниками. Иногда, проходя через гигантские, но при этом пугающе безлюдные тронные залы новой цитадели, где моффы, адмиралы и наместники склонялись перед ним в почтительной тишине задолго до того, как он успевал произнести хоть слово, он ощущал странную, почти детскую, но в то же время болезненную гордость. Это было смешанное чувство, где триумф переплетался с глубокой личной раной, которая никак не желала заживать, несмотря на все его достижения. И каждый раз, вместе с этим приторным привкусом триумфа, приходила одна и та же навязчивая мысль, словно невидимая тень, отравляющая все вокруг. Если бы только его отец мог это увидеть. Не тот контрабандист, чье имя было синонимом анархии. Не тот генерал Альянса, который сражался за бессмысленные идеалы. А именно Хан Соло, каким он был в его, Кайло, воспоминаниях — сильный, смелый, способный оценить истинную мощь. Чтобы он взглянул на Империю своего сына — на величественные флоты, патрулирующие галактические просторы, на покоренные миры, склонившиеся в безмолвном подчинении, на эту неоспоримую силу, что пронизывала каждую систему, на безупречный порядок, который он навел — и хоть однажды, всего лишь однажды, произнес заветные слова, слова, которые Кайло ждал всю свою сознательную жизнь: "Ты превзошёл меня." Этого, конечно же, никогда не происходило. Отец был мертв, и вместе с ним умерла и эта возможность, оставив после себя лишь зияющую пустоту, которую не могли заполнить никакие завоевания. Поэтому эта невыносимая жажда признания не отпускала его, превращаясь в постоянную, ноющую боль глубоко внутри. Иногда, прямо посреди официальных аудиенций или напряженных военных докладов, Кайло вдруг ловил себя на том, что ему почти слышится хрипловатый голос Хана. Этот голос, такой насмешливый и живой, каким он помнил его, звучал совершенно невозможно в этой мертвенной тишине величия. Это был фантом, призрак, который на мгновение прорывался сквозь броню его самообладания. В такие моменты в груди поднималось что-то почти невыносимое; смесь старой боли, гнева и невысказанной скорби, которая грозила разорвать его изнутри. И тогда он гасил это невыносимое чувство единственным привычным и безотказным способом, который знал с юности. Жестокостью. Это было его оружие против собственной слабости, его щит от внутреннего хаоса. В первые годы его правления ему даже нравилось, что еще оставались критики. Их существование давало ему цель, живую мишень для демонстрации своей власти. Это были губернаторы, которые осмеливались шептать о чрезмерных чистках, о несправедливости и неэффективности его решений. Это были старые имперские офицеры, которые, будучи воспитанными на доктринах Палпатина, считали культ, который быстро формировался вокруг Кайло Рена, чуть ли не ересью, отступлением от истинного имперского пути. И, конечно, были отдельные миры, которые слишком медленно и неохотно приносили клятвы верности, их молчаливое сопротивление было подобно вызову. Любое неповиновение, даже самое незначительное, не просто раздражало его, оно возбуждало его, наполняя странной, темной энергией. Оно давало ему повод в полной мере явить свою власть, подтвердить ее, закрепить в сознании каждого жителя Галактики. Он устраивал суды, которые были больше похожи на мрачные, театрализованные ритуалы, призванные не столько установить истину, сколько сломить волю и внушить ужас. Используя Силу, он безжалостно ломал волю тех, кто пытался спорить, чьи мысли или слова шли вразрез с его единственно верным видением. Он видел, как разум сопротивляющегося человека сгибается и рвется, как хрупкий лист под его давлением, и в этом был свой, извращенный вид удовлетворения. Иногда он казнил людей не за прямое предательство, а за саму дерзость иметь собственное мнение, отличное от его. За смелость мыслить, а не просто подчиняться. Это был самый эффективный способ гарантировать, что ни одна искра неповиновения не сможет разгореться в пожар. И народ смотрел, затаив дыхание, наблюдая за этими показательными актами абсолютной власти. И учился бояться. Этот страх медленно, но верно проникал в каждую клеточку их существа, меняя их привычки, их мысли, их само представление о свободе. Со временем этот страх трансформировался, превращаясь в некий миф, вездесущий и всеобъемлющий. Он стал частью самой ткани бытия. На самых отдаленных окраинах Галактики матери теперь пугали непослушных детей именем Кайло Рена, его имя стало нарицательным для вселенского ужаса. В гарнизонах офицеры произносили титул Владыки почти как молитву, как оберег от его гнева, как знак абсолютной покорности. А на некоторых мирах его уже считали не просто человеком, а существом, стоящим выше любого смертного — живым сосудом самой Тёмной стороны, воплощением ее неукротимой и всепоглощающей мощи. Его человеческая природа стиралась, уступая место легенде о непобедимом божестве. И какая-то часть его, глубоко внутри, наслаждалась этим, испытывая искаженное удовлетворение от этой всеобщей, иррациональной веры в его абсолютность. Наслаждалась слишком сильно, до болезненного пристрастия, которое стало его новой зависимостью. Но годы шли, сменяя друг друга в бесконечной, безмятежной череде, и вместе с ними постепенно менялся и ландшафт Галактики, и, что удивительнее, внутренний мир самого Кайло Рена. И однажды он вдруг заметил странную, едва уловимую, но от того не менее тревожную перемену, которая наступила не вдруг, а постепенно, как тихий прилив. Критики просто исчезли. Они не были уничтожены в очередных чистках, нет, они исчезли как явление, как сама возможность их существования. Это было гораздо страшнее, чем любой акт возмездия. Никто больше не спорил. Никто не пытался бросить ему вызов, ни открыто, ни даже шепотом в темных углах. Никто больше не предпринимал попыток предать его, потому что сама мысль о предательстве казалась немыслимой, абсурдной. Даже страх, его верный спутник и инструмент, теперь стал безмолвным, превратившись из активной эмоции в фоновый шум, в саму атмосферу существования. Это был неявный, но вездесущий страх, настолько глубоко укоренившийся, что его перестали замечать. Миры подчинялись автоматически, их механизмы функционировали с беспрекословной точностью, как хорошо отлаженная машина, лишённая собственной воли. Офицеры дрожали при его появлении, но это было уже без внутреннего сопротивления, без тайной искры мятежа в глазах, лишь инстинктивная реакция полностью сломленного существа. И даже дети рождались уже в порядке, который им казался естественным, единственно возможным, они не знали и не могли представить ничего другого, принимая его Империю как данность, как непреложный закон мироздания. И тогда Кайло впервые ощутил глубокую, холодную пустоту в том месте, где раньше бурлил азарт власти, где жила яростная энергия борьбы и побед. Это было странное, обескураживающее чувство, словно великая цель, к которой он так стремился, вдруг испарилась, оставив после себя лишь бездонный вакуум. Потому что он понял нечто поистине страшное, пронзившее его до самого нутра: ему больше некого было сокрушать, не с кем бороться, нечего доказывать. Его триумф был абсолютен, но лишён смысла. Трон, к которому он так долго и жестоко шел, прокладывая свой путь кровью и страданиями миллионов, начал напоминать ему не сияющую вершину абсолютной власти, а клетку, созданную его же руками, из которой не было выхода, где он был заключен в бесконечное одиночество. Иногда, сидя в одиночестве в огромном, величественном зале цитадели, он смотрел на ряды безупречно склоненных слуг, которые замирали в ожидании, и в такие моменты он почти ненавидел их за это абсолютное, безмолвное послушание. Раньше любое сопротивление, любое неповиновение лишь подтверждало его величие, давало ему возможность доказать свою силу. Теперь же отсутствие сопротивления делало это величие беззвучным, лишенным эха, лишенным любого, кто мог бы его по-настоящему оценить или оспорить. Оно стало бессмысленным. И тогда тоска по отцу, та старая, незаживающая рана, стала возвращаться чаще, чем когда-либо. Глубже, проникая в самые потаенные уголки его души, где не могло помочь никакое проявление власти. Почти как рана, которую невозможно было исцелить даже всей безграничной мощью его Империи, даже подчинением целой Галактики. Он все чаще задавался мыслью, которую прежде счел бы проявлением непростительной слабости, чем-то, что настоящий Владыка не должен даже допускать в своем сознании: какой вообще смысл в этой Галактике, полностью покоренной и идеально выстроенной, если нет рядом никого, с кем можно было бы разделить восхищение ее масштабами, никого, чье признание могло бы наполнить этот триумф истинным смыслом? И где-то глубоко в этой мысли, еще едва заметно, словно искра в кромешной тьме, уже зарождалось нечто совершенно новое. Это был не очередной приказ, не строгая доктрина, которую можно было бы внедрить силой. Это была новая, всепоглощающая одержимость. На далёких и малоизученных мирах Внешнего Кольца, куда нечасто добирался свет центральной власти, стали понемногу, словно дикие побеги, прорастать святилища и храмы, посвящённые Тёмной стороне. В их мраморных залах, под сводами, где обычно обитал лишь шепот ветра, отныне его имя высекали рядом с теми самыми древними ситхскими символами, которые когда-то давно были лишь пыльными страницами в книгах запретной истории. Это была не просто дань уважения; на некоторых планетах наместники, чья лояльность некогда была безоговорочно принесена Галактической Империи, теперь вводили обязательные присяги, которые требовали верности не безликой структуре Империи, а лично Владыке. Появились даже жрецы, называвшие себя хранителями доктрины Рена; они истолковывали каждую его победу, каждый разрушенный мир, каждый подавленный мятеж как прямое исполнение неизбежной, могучей воли самой Силы, направляющей его руку. Его образ, подобно теням, растущим в сумерках, уже при жизни начинал окутываться плотной пеленой мифа. Люди шептались о нём на задворках рынков, его портреты, искажённые страхом и почитанием, украшали стены отдалённых аванпостов, а баллады о его непобедимости распевали на планетах, где не ступала нога имперского солдата. И сначала, наблюдая за этим из-за маски, ощущая эту волну слепого поклонения, это вызывало в нём странное, почти мальчишеское забаву. Он позволял себе лёгкую усмешку, видя, как легко люди принимают выкованный им образ. Потом, когда этот культ разросся, когда присяги стали звучать всё чаще, когда его имя произносили с почти религиозным трепетом, это ощущение сменилось чем-то более сильным, более вязким, чем-то, что можно было назвать опьянением. Власть, которую он так жаждал, казалось, проникала в каждую клеточку его существа, подтверждая его избранность. Но вскоре, когда этот культ достиг апогея, когда страх и обожание слились в одно неразличимое целое, эта эйфория начала уступать место глубокой, ноющей тревоге. В душе, скрытой под маской, зарождалось беспокойство, похожее на предчувствие беды. Потому что иногда, проходя мимо рядов коленопреклонённых аколитов, чьи лица были искажены благоговейным страхом, он ловил себя на мысли, почти кощунственной в своей правдивости, что они поклоняются вовсе не ему. Нет, они поклоняются не ему, живому человеку, со всеми его сомнениями, его расколом, его болью. Они поклоняются лишь тому устрашающему, всемогущему божеству, что сами же создали из глубинных, первобытных страхов, вложенных в них им самим. Это был идол, сотканный из тени, миф, рождённый из ужаса. И в этом, во всей этой тщательно выстроенной конструкции, было нечто до отвращения знакомое, до боли напоминающее древних ситхов, которых он когда-то презирал всем своим естеством, считая их лишь жалким эхом истинной мощи. Теперь он сам видел себя на их пути, создателем собственного поклонения, основанного на страхе, что было для него страшнее любого поражения. Иногда, в самые тёмные часы, он спускался в самые глубокие, давно заброшенные части своей цитадели, в старые святилища, где сквозь пыль веков хранились голокроны, полные забытых знаний, и реликвии, пропитанные Тёмной стороной. Там, среди шёпота древних учений, которые, казалось, витали в воздухе, он спрашивал себя в полной тишине, стал ли он наконец истинным властителем Галактики, воплощением порядка и силы, или же он всего лишь новый пленник того самого трона, к которому так отчаянно стремился, повторяя ошибки тех, кто был до него. Даже Рыцари Рен, некогда его братья по разрушению, те, кто разделял с ним его тёмный путь, теперь редко говорили с ним как с равным, как с человеком, способным на сомнения или слабость. Их голоса были полны почтения, их жесты – смирения. Лишь как с повелителем, далёким и недосягаемым, они теперь смели обращаться к нему, и эта дистанция, это непреодолимое расстояние между ним и его ближайшими соратниками, разъедало его душу. Это раздражало его, и это раздражение было почти болезненным, проникающим в самые потаённые уголки его сознания. Потому что он начинал понимать с пугающей ясностью: власть, которую он так долго и упорно добивался, дала ему буквально целую вселенную, бесконечные звёзды под его пятой, бесчисленные миры, склонившиеся перед ним. Но она же, эта безграничная власть, отняла у него то немногое, что у него было — равных ему, тех, кто мог бы бросить ему вызов, тех, кто видел бы в нём нечто большее, чем просто символ мощи. Теперь он был один на вершине, в окружении лишь покорных теней. И именно тогда, в тишине долгих, безлунных ночей, когда одиночество становилось невыносимым, стали особенно часто приходить воспоминания о Хане, об отце, которого он так безжалостно убил. Эти воспоминания приходили не как сожаление о содеянном, не как чувство вины, которое могло бы его сломить. Они приходили как глубокий, ненасытный голод. Это было жгучее, почти животное желание однажды показать отцу всё это: бесчисленные флотилии, выстроившиеся в идеальный порядок, трон, сверкающий в центре его новой империи, порядок, который он навёл в Галактике, каждый мир под своей рукой, — и услышать хоть одно, единственное, теперь уже совершенно невозможное слово одобрения. Возможно, таким образом он пытался задним числом оправдать свои действия, убедить самого себя и, в глубине души, умершего отца, что его путь был правильным.

***

Мрачные, вековые глубины цитадели, которые словно вырастали из самого сердца планеты, там раскинулся огромный зал. Его стены, выложенные из холодного, черного обсидиана и древнего ситхского камня, казалось, поглощали весь свет, кроме того, что исходил от красных жаровен. Они горели медленным, почти безмолвным огнем, отбрасывая зловещие алые отблески на отполированные поверхности и создавая игру теней, которая искажала очертания всего вокруг. Воздух здесь был плотным, пропитанным запахом минералов и какой-то неуловимой древности, тяжелой и давящей. Между обсидиановыми плитами, вкрапленные в массивные блоки, мерцали и словно дышали древние руны Морибанда. Их линии, вырезанные много веков назад, теперь светились тусклым, пульсирующим багровым светом, словно внутри камня билось чужое, могущественное сердце. Этот свет скользил по неровностям стен, придавая им видимость живого, дышащего существа, наполненного забытой, но все еще опасной силой. Прямо перед высоким, неприступным троном, вырезанным из того же темного камня, что и весь зал, выстроились в ряд несколько десятков аколитов. Их фигуры, облаченные в темные, почти бесшумные одеяния, стояли на коленях, головы были смиренно опущены, а руки покоились на поясе или были скрещены на груди. Каждый из них являл собой образец покорности, почти растворяясь в окружающей тьме, лишь их неподвижные силуэты выдавали их присутствие. По сигналу главного аколита, чья фигура выделялась чуть более роскошным одеянием и более прямой осанкой, они начали. Один за другим, с поразительной синхронностью, они склонялись еще ниже, касаясь лбом холодного пола, и их голоса, низкие и вкрадчивые, поднимались в воздух, едва нарушая тяжелую тишину зала. Каждое слово было произнесено с глубочайшим почтением, почти благоговением. — Да здравствует Владыка Рен, избранник Тёмной стороны, — начинал первый, и его слова эхом подхватывал следующий, усиливая общее звучание, словно невидимый хор. ... — Да пребудет его воля над Галактикой, — утверждая не просто власть, но абсолютное, неоспоримое господство, простирающееся от одного конца звездного моря до другого. ... — Да будет его имя вечным. Это было не просто пожелание, а провозглашение его бессмертия, обещание того, что его деяния и его сущность переживут любые эпохи и цивилизации, навсегда вписанные в ткань бытия. Кайло Рен слушал эти слова, сидя на своем возвышенном троне. Его фигура была вытянута, он сидел высоко над всеми, неподвижно, как высеченное из камня изваяние, призванное внушать трепет и беспрекословное подчинение. На его лице не дрогнул ни один мускул, глаза были устремлены вдаль, за пределы стен, в пустоту, наполненную лишь собственными мыслями. Он был воплощением власти, абсолютной и безмолвной. И все же, где-то глубоко внутри, в самой его груди, медленно, почти незаметно, поднималось странное, тяжелое чувство — опасное, но притягательное удовлетворение. После долгой, звенящей тишины, когда последний аколит завершил свою клятву, Кайло наконец заговорил. — Империи рушатся, — произнес он. Пауза. — Легенды переживают их. Главный аколит медленно поднял голову. — Тогда позволь нам сделать вас больше, чем просто легендой, мой Владыка. — Позволь нам возвысить вас. — Сделать вас Богом Империи. После этих слов в зале воцарилась невероятно долгая тишина. И когда она стала почти невыносимой, Кайло лишь медленно, почти незаметно кивнул. Этого было достаточно. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Нет… — тихо произнес он. Позади него возникла фигура главного аколита. — Мой владыка? Кайло не обернулся. — Я хотел уничтожить их наследие. Не стать им. Аколит осторожно ответил: — Но вы превзошли их, мой Владыка. Вы стали тем, кем они лишь мечтали быть. Кайло резко повернулся. — Ты не понимаешь. Он сделал шаг вперед. — Ситхи всегда называли себя свободными… Но на самом деле все они были лишь рабами трона. Его взгляд стал пронзительным. — И если вся Галактика преклоняется предо мной… — Кто тогда будет говорить мне правду? Повисло тяжелое молчание. Аколит опустил глаза вновь. Это и было ответом. — Уберите святилища. Уничтожьте молитвы. Я не бог. Пауза. — Иначе я уже стал тем, кого презирал больше всего на свете. Однако... Культ уже жил собственной жизнью. И, покидая этот мрачный зал, Кайло Рен впервые ощутил не триумф от собственной легенды. Ощущался стыд. Со временем величественная тишина, что окутывала Империю, перестала быть для Кайло Рена источником покоя. То, что когда-то казалось символом его безраздельной власти и порядка, постепенно превратилось в давящее, почти осязаемое присутствие. Это было не похоже на угрозу, не было предвестником мятежа или заговора; скорее, это было сродни необъяснимому ощущению, словно воздух вокруг него сгущался, превращаясь в нечто тяжелое и гнетущее. Сначала это ощущение проявлялось лишь едва заметно, почти неуловимо, как легкий холодок по коже. Ему начинало казаться, будто за ним непрерывно наблюдают. Это были не шпионы, не мятежники, что таились в тенях далеких миров, не предатели из его собственного окружения, чьи взгляды можно было бы выследить и подавить. Это было нечто совершенно иное, нечто, что он не мог ни назвать, ни даже объяснить самому себе, несмотря на всю свою власть над Силой. Иногда, восседая на громадном, холодном троне в необъятном и до странности пустом зале своей цитадели, он вдруг чувствовал, как невидимый взгляд касается его спины. Это было не враждебное прикосновение, не вызов, но что-то гораздо хуже. Взгляд был оценивающим, тихим и, что самое тревожное, знающим. Он словно проникал сквозь его броню, сквозь его тщательно выстроенную внешность непоколебимого владыки, прямо в самую суть его души. Он невольно резко оборачивался, его плащ вихрем распахивался за спиной, а глаза напряженно шарили по зале, ища невидимого наблюдателя. Но там никого не было. Лишь застывшие, склоненные фигуры офицеров, замерших в почтительном ожидании, и бесконечные, холодные стены цитадели, что казались безразличными ко всем его терзаниям. Однако это гнетущее ощущение не исчезало, оно оставалось с ним, словно впитавшись в самые кости. Оно жило внутри, как навязчивая мысль, которую невозможно прогнать, как обрывок давно забытой, но все еще болезненной памяти, что отказывается уходить. И чем больше он пытался игнорировать его, тем сильнее оно прорастало в его сознании. Иногда ему мерещилось, что источником этого незримого давления была сама Сила. Не Темная сторона, которую он так ревностно покорял и использовал как оружие, но сама живая, дышащая Сила, пронизывающая всё сущее. Она словно смотрела на него, беспристрастно и неумолимо, и судила каждое его действие, каждое решение. И это чувство Кайло ненавидел больше всего на свете. Потому что впервые за очень долгое время, за многие годы абсолютного господства и безжалостной власти, он не чувствовал себя всемогущим и непогрешимым. Он чувствовал себя обнаженным и уязвимым. В те редкие моменты тишины, когда он позволял себе чуть ослабить вечный контроль, ему вдруг чудилось, что этот взгляд принадлежит не безликой и безразличной Галактике, а кому-то вполне конкретному, давно ушедшему. Иногда это был Хан Соло, его отец, чья тень словно нависала над ним, напоминая о непоправимом. Иногда это была Лея Органа, его мать, чье разочарование он ощущал почти физически. А порой, что было совсем невыносимо, это был даже Люк Скайуокер, его бывший учитель, чей взгляд казался одновременно пронзительным и печальным. И это было абсолютно невыносимо. Не потому, что они могли осудить его; нет, он давно перешагнул через их осуждение, считая его проявлением слабости и устаревших идеалов. Это было невыносимо потому, что где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он старался подавить и заглушить, он сам прекрасно знал – за что именно. Он знал, какую цену заплатил, какие мосты сжег, какие предательства совершил на пути к своей мнимой абсолютности. Тогда раздражение, подобно лесному пожару, быстро превращалось в неуправляемую ярость. Он вскакивал с трона, его сила с треском разрывала пространство вокруг, заставляя стены вибрировать. Он в бешенстве ломал хрупкие предметы, швырял беззащитных офицеров о стены за малейшую, пустяковую ошибку, лишь бы найти выход этому обжигающему гневу. Но даже после этих разрушительных вспышек, после того как осколки разлетались по полу и воздух наполнялся запахом озона и страха, этот незримый, оценивающий взгляд никуда не исчезал. Он лишь усиливался, проникая еще глубже. И тогда в нем, помимо ярости, появлялось нечто еще более отвратительное и болезненное, чем гнев. Это был стыд. Короткий, резкий, почти невыносимый укол, который пронзал его насквозь. Он гасил это чувство так же, как и все остальные проявления человечности, что пытались пробиться сквозь его Темную сущность – полным и безжалостным контролем. Если Империя будет безупречной, если каждая шестеренка в ее огромном механизме будет работать идеально, без единой заминки, если его власть станет абсолютной, безошибочной и неоспоримой – тогда смотреть будет просто не на что. Тогда никто не сможет его судить, даже сама Сила, даже тени его прошлого. И Кайло Рен, одержимый этой идеей, начал создавать. Не просто издавать приказы, но строить целые системы, сложные и всеобъемлющие, призванные исключить любую возможность ошибки, любую трещину, через которую могло бы просочиться сомнение или осуждение.