Наследник Бездны

Давным-давно, в далёкой-далёкой галактике... Под властью владыки рена миры один за другим принимают порядок, в котором нет места сомнениям, восстаниям и слабости. Остатки чувствительных к силе исчезают, не успев пробудиться, а сама мысль о сопротивлении становится пережитком прошлого. Однако там, где не осталось врагов, начинает расти нечто иное. Империя, которая когда-то казалась лишь смелой мечтой или угрозой из самых темных легенд, достигла того состояния, что совсем недавно представлялось немыслимым даже для самых дерзких стратегов минувших эпох. Речь шла не просто о череде блестящих побед, не о временном, хрупком превосходстве, которое всегда могло быть оспорено, а о полной, абсолютной и поистине безоговорочной стабилизации всей огромной Галактики. В этой новой реальности каждый сектор, каждая звездная система, и почти каждая обитаемая планета теперь существовали в рамках одного, единого и нерушимого порядка, выстроенного железной волей и беспрекословным видением Владыки Кайло Рена. Это было больше, чем просто политическое или военное достижение; это было преображение самой ткани бытия. Это была совсем не та тишина, что обычно опускается на поле боя после завершения ожесточенной схватки, когда воздух ещё насыщен едким дымом, повсюду разбросаны обломки, а в сердце все ещё теплится не остывшая ярость и боль утрат. То была тишина, полная напряжения, но и неизбежности. Нет, это была тишина совершенно иного, куда более глубокого рода, проникающая в каждую щель. Она ощущалась глубокой и ровной, почти пугающе неестественной, словно сама Галактика, подобно тщательно отлаженному механизму, была аккуратно и навсегда приведена в состояние абсолютного покоя. Казалось, что отныне ей было строжайше запрещено позволять себе любые, даже самые незначительные, лишние движения, отступления от установленного курса. Все ее ритмы, ее биение, были подчинены единому дирижеру, и это чувствовалось во всем, что окружало. Гиперпространственные маршруты функционировали теперь с такой математической точностью, которая могла бы поразить любого инженера или навигатора прежних времен. Корабли, следуя по ним, не встречали более ни задержек, ни непредвиденных препятствий; каждый прыжок был спланирован до микросекунды, каждая стыковка безупречна. Они подчинялись строгому и всеобъемлющему контролю имперских флотов, которые теперь уже не тратили свои ресурсы и силы на бесконечные поиски врага в темных уголках космоса, а лишь поддерживали этот идеальный, почти стерильный порядок. Гарнизоны, некогда бывшие символом подавления и устрашения, теперь не подавляли мятежи, которых просто не существовало, а лишь наблюдали за отсутствием любых, даже потенциальных, отклонений от нормы. Наместники и чиновники на бесчисленных мирах больше не спорили о трактовках законов, не интерпретировали их на свой лад, не позволяли себе сомневаться в указаниях сверху, они просто, беспрекословно и пунктуально исполняли то, что было велено. Даже само понятие страха, глубоко укоренившееся в сознании миллиардов существ, необратимо изменилось под тяжестью этой новой реальности. А он больше не был резким уколом, пронизывающим до костей, не вызывал внезапного, живого сопротивления, того порыва к бунту или бегству, что прежде нередко пробуждался в угнетенных. Он стал другим: тихим, привычным, словно часть повседневного бытия. Почти фоновым шумом, еле слышимым эхом, которое не исчезало, но и не кричало о себе. Он был повсюду, но нигде конкретно, подобен воздуху, которым дышали. Люди, а также миллиарды разумных существ по всей Галактике, продолжали жить своей жизнью, выполнять привычные дела. Работали, день за днем, на своих фабриках, фермах, прилавках. Строили, возводили новые города и космические станции, развивали технологии. И, что самое важное, они искренне верили в правильность этого нового мира, в незыблемость установленного порядка, потому что иного они уже не помнили, и даже в самых давних воспоминаниях не находили достаточной почвы для сравнения или сомнений. Прошлое, со всеми его войнами и хаосом, казалось далеким, почти вымышленным кошмаром, от которого они были спасены. Имперская пропаганда, тонкая и всепроникающая, не прибегала к прямому требованию бездумной преданности, не кричала о ней с каждого голографического билборда. Вместо этого она объясняла ее, медленно и уверенно вплетая в сознание каждого мысль о том, что порядок, который подарил им Владыка Кайло Рен, был не просто навязан деспотичной силой, а являлся жизненно необходимым для выживания и процветания. Она убеждала, что каждая жертва, каждая уступка ради стабильности была не ценой, а инвестицией в мирное будущее, к которому так долго стремились. На некоторых мирах, далеких и близких, его имя, имя Владыки, произносили теперь не со страхом или покорностью, а с искренней, глубокой благодарностью. Это было удивительно. И это было, пожалуй, самым странным и непредсказуемым феноменом в этой идеально выстроенной Галактике. Благодарность, истинное чувство, исходящее из глубины души, нельзя было полностью контролировать никакими указами или силовыми методами, она всегда ускользала от полного подчинения. Но она всё равно существовала, жила своей жизнью, росла и крепла. Как неожиданный, порой неудобный, но совершенно неизбежный побочный эффект совершенства, абсолютной власти, что принесла с собой такой же абсолютный покой. Даже редкие носители мидихлориан, те немногие, кто по какой-то случайности или невероятному везению сумели ускользнуть от всевидящих Инквизиторов и бесчисленных программ отслеживания, больше не представляли никакой реальной угрозы для Империи. Их огромный потенциал оставался спящим, неразвитым, растворенным в безликой массе обычной жизни, где не было ни наставников, способных пробудить их дар, ни войны, способной дать им цель, ни малейшей причины пробуждаться ото сна. Они жили, не подозревая о силе, таящейся внутри. Сила в них постепенно угасала, так и не став чем-то значимым, не найдя своего применения, обреченная на забвение в мире, который не желал перемен. Галактика была очищена. Не просто от врагов или хаоса, но от чего-то более фундаментального. Не от самой жизни, которая продолжала бурлить в своих заданных рамках, а от возможностей, от непредсказуемости, от потенциала к любому, даже самому малому, изменению. От всего, что могло бы нарушить эту идеальную, но мертвую стабильность. Шли недели, незаметно складываясь в месяцы, а затем и в годы. И постепенно в этом, казалось бы, идеально отлаженном и безупречно функционирующем механизме стало проявляться нечто едва уловимое, тонкое, но при этом совершенно неотвратимое, словно ржавчина на безупречном металле, – ощущение полного отсутствия необходимости. Исчезла нужда в борьбе, в преодолении, в самом движении. Кайло Рен всё чаще обнаруживал себя в полном одиночестве, и это было не потому, что этого требовала его власть, не из-за высокомерия или желания дистанцироваться. Нет, присутствие других просто перестало иметь хоть какой-либо смысл, когда никто больше не мог ни бросить ему вызов, ни искренне удивить, ни даже по-настоящему ошибиться, создав проблему, которую можно было бы решить. Все задачи были решены, все вопросы закрыты. Он стоял, погруженный в свои мысли, перед огромными обзорными окнами своего флагмана, откуда открывался бескрайний вид на космическую бездну. Звезды там двигались в строгом, математически предсказуемом порядке, их свет был холоден и неизменен. И он ловил себя на том, что больше не ищет среди них скрытую угрозу, не ожидает внезапного сигнала тревоги, не чувствует того привычного, напряженного ожидания, к которому так долго привык, которое стало частью его самого. Всё уже произошло. Великая война окончена, и ее призрак рассеялся. Всё уже было достигнуто. Вершины власти и порядка, которые он себе представлял, были покорены. И впереди не оставалось ничего, кроме бесконечного, монотонного продолжения этого состояния, словно замкнутый круг без начала и конца, растянутый в вечность. — Это всё…? — тихо, почти неразборчиво произнёс он, едва ли осознавая, что произносит слова вслух, словно сам звук собственного голоса был чем-то совершенно неожиданным и неуместным в этой идеально выстроенной, звенящей тишине, где ничто не нарушало покоя. Ответа, конечно, не последовало. Эхо его вопроса растворилось в безмолвии каюты, поглощенное вакуумом космоса. Не потому что его не было или потому что кто-то боялся ответить, а потому что задавать этот вопрос, искать на него какой-либо ответ, оказалось попросту некому. Он был единственным, кто мог его произнести, и единственным, кто не знал, куда идти дальше. Он достиг той самой вершины, к которой упорно, шаг за шагом, шел через разрушения, через предательство тех, кого любил, и через использование Силы, превосходящей всё, что когда-либо стояло у него на пути, сметающей любые преграды. На этой безмолвной, холодной вершине стало ясно, что подниматься дальше некуда. Просто не существует следующей ступени, следующего вызова. Раньше, на протяжении всей его жизни, его движение вперед всегда определялось сопротивлением — неутолимой необходимостью преодолевать, ломать, доказывать свою правоту и свое превосходство. Борьба была его сутью, его топливом. Теперь же не осталось ни сопротивления, ни малейшей необходимости в дальнейшем движении. Все враги были повержены, все барьеры сняты. Даже ненависть, это мощное, движущее им чувство, потеряла свою форму и остроту, превратившись в нечто аморфное. Ненависть, для своего существования, требует конкретной цели, ясного объекта... Целей, достойных его ненависти, в этой идеально упорядоченной Галактике больше не существовало. Он закрыл глаза, пытаясь через Силу, этот вездесущий поток энергии, нащупать хоть малейшее напряжение в самой ткани Галактики — едва заметный след угрозы, тонкий намёк на диссонанс, что угодно, что могло бы вернуть ему ощущение борьбы, движения, цели. Он жаждал хоть чего-то, что могло бы оживить его внутренний мир. Но Сила была спокойной. Не просто умиротворенной, но абсолютно инертной. Слишком спокойной, почти мертвой, словно гладкая, застывшая поверхность озера, в которой не отражается ничего нового, лишь бесконечное повторение уже виденного. И именно в этой пугающей, всеобъемлющей неподвижности впервые появилась мысль, от которой невозможно было избавиться, как бы сильно он ни пытался её подавить, оттолкнуть, похоронить глубоко внутри: если больше не с кем воевать… Если больше некого превзойти, подняться выше чьих-то достижений… Если, в конце-концов, больше некого обвинить во всех ошибках и несчастьях, в собственных промахах… То ради чего, спрашивал он себя, ради чего он вообще всё это построил, принеся столько жертв? И в этой опустошающей пустоте, растянувшейся между недостижимой вершиной его абсолютного триумфа и совершенно невозможным будущим, в котором не было места новым свершениям, постепенно начинало оставаться только одно направление, куда мог бы повернуть его путь. Сначала просто раздражённость. Мелкая, едва заметная, словно тонкий зуд под кожей. Беспричинная, казалось бы, ведь всё вокруг было под контролем, идеально выверено и отлажено. Тем не менее, Кайло Рен вдруг стал замечать, как его выбивают из колеи незначительные на первый взгляд детали, вещи, на которые раньше он бы просто не обратил внимания, отмахнувшись как от шума в системе. Слишком ровный, почти машинный голос офицера, докладывающего данные. Слишком чётко, без малейших логических или эмоциональных изъянов, составленный доклад, каждое слово в котором казалось заранее взвешенным. Слишком точное, безукоризненное исполнение приказа, словно команда проходила через идеально отточенный механизм, без единого колебания, без малейшей попытки интерпретации или личного оттенка. Он искал трещину, едва уловимый изъян, который напомнил бы ему о живой, несовершенной реальности. В этом идеальном, бесперебойном функционировании всего вокруг и таилось что-то глубоко, почти интуитивно неправильное. Это было неестественно, словно он наблюдал за отлаженной, но бездушной машиной, а не за живыми существами, способными к ошибкам, к спонтанности, к собственной воле. Это молчаливое, безукоризненное подчинение начинало душить его, создавая в нем ощущение абсолютного вакуума, где не было места ничему, кроме его собственной, неоспоримой власти. Он часто прерывал доклады на середине, поднимаясь с трона резко, почти порывисто, заставляя подчинённых замолкать на полуслове, ожидая, что кто-то хоть на мгновение дрогнет, ошибётся, быть может, скажет лишнее слово, выкажет испуг или замешательство. Его взгляд скользил по их лицам, выискивая малейший признак неповиновения или хотя бы простого, человеческого смущения. Но никто не ошибался. Их лица оставались непроницаемыми масками, глаза – зеркалами, отражающими лишь его собственную фигуру на троне. Никто не спорил. Вопросы, если и возникали, то растворялись в абсолютной тишине, не доходя до уст. Абсолютно никто не осмеливался быть чем-то большим, чем идеально настроенной частью гигантской, бездушной системы, которую он сам же и выстроил. Это было торжество порядка, но одновременно и его могила. — Повтори, — холодно и отстранённо произносил он, когда очередной офицер заканчивал свой безупречный отчёт, словно пытаясь вырвать из него живое эхо. Тот повторял. Слово в слово, интонация в интонацию, без малейшей запинки, без намёка на усталость или раздражение. С тем же тоном. С той же, почти пугающей, точностью. Без малейшего колебания, которое выдало бы живого человека. Это было словно слушать заранее записанную программу, воспроизводящуюся без сбоев. Это бесило. Бесило до дрожи, до ломоты в костях. Сильнее, чем самое открытое, самое дерзкое неповиновение, которое он когда-либо встречал. Ведь неповиновение, каким бы оно ни было, давало ему цель, давало возможность проявить свою мощь, сломать волю, установить свою власть. Его можно было сломать, раздавить, заставить склониться. А здесь ломать было нечего. Перед ним была лишь гладкая, безупречная стена, не имеющая изъянов, за которые можно было бы зацепиться. Это было хуже пустоты. Однажды, во время очередной аудиенции, когда воздух в зале стал особенно тяжёлым от его нарастающего внутреннего напряжения, он намеренно дал подчинённым приказ, который был откровенно противоречивым, абсурдным, лишенным всякого смысла. Это был тест, тонкая грань, призванная проверить, кто осмелится указать на ошибку, задать вопрос, проявить хоть каплю независимого суждения. Никто не осмелился. Лица остались невозмутимыми, взгляды пустыми. Приказ был выполнен. Без вопросов, без малейших попыток уточнения или рационализации. Без сомнений, которые могли бы выдать хоть искру человеческого разума. Даже если он не имел абсолютно никакого толку, даже если его выполнение приводило к бессмысленным или даже вредным последствиям. И в этот жуткий, абсолютно стерильный момент Кайло понял, что потерял не только всех своих врагов, которых он так упорно стремился уничтожить. Он потерял гораздо больше, он потерял саму реальность. Потому что реальность, по своей сути, всегда сопротивляется. Она полна трений, неожиданностей, шероховатостей, она состоит из споров, вызовов и сомнений. В ней всегда есть противодействие, всегда есть непредсказуемость. А его мир — нет. Его мир стал идеально гладким, предсказуемым, послушным до тошноты. Это было существование в стерильной камере, где воздух был слишком чист, чтобы дышать. Раздражение, подтачивающее его изнутри, постепенно переросло в неистовый гнев. Резкий. Взрывной. Неконтролируемый, как сорвавшаяся лавина. Он мог внезапно, без видимой причины, обрушить всю свою ярость на ближайших слуг, просто оказавшихся не в том месте не в то время. Пространство вокруг них сжималось под давлением Силы, заставляя металл скрипеть и выть, а воздух дрожать, словно перед бурей. Люди падали на колени, давясь собственным дыханием под невидимым, но осязаемым давлением, их лица искажались в безмолвном страдании. Это был акт абсолютной, беспощадной власти, призванный вызвать страх, боль, хоть какую-то реакцию. Но даже тогда они не сопротивлялись и не пытались отпрянуть, защититься, хоть как-то выразить свой протест. Не кричали, так как голоса их замирали в груди, не издавая ни звука. Не оправдывались. Их взгляд был полон смирения, абсолютного и безграничного. Лишь принимали. Каждую вспышку гнева, каждый удар Силы они встречали с той же пугающей пассивностью. Их незыблемое спокойствие перед лицом его ярости делало всё ещё хуже, ещё бессмысленнее. Даже самое жестокое наказание перестало быть актом власти. Оно утратило свою цель и функцию. Оно стало пустым жестом, криком в пустоту, который не находил отклика. Разве можно сломить того, кто уже сломлен до основания, кто сам стал лишь тенью своей прежней воли? С каждым днём Кайло всё яснее осознавал, что не может найти истинную, осязаемую причину для своего неутихающего гнева. Это было похоже на слепую ярость, не имеющую вектора. Не за что было наказать, ведь все были идеальны, не за что было ухватиться, ведь всё было гладко и безупречно. Нечего было разрушить, потому что сопротивление отсутствовало. Этот стерильный мир, лишённый какого-либо противодействия, начинал сводить его с ума сильнее, чем любая, даже самая кровопролитная война. Война хотя бы давала цель, врага, кого-то, с кем можно было сражаться, кого можно было победить. Здесь не было ничего. Как то раз он остановился посреди огромного, гулкого зала, тяжело дыша после очередного бессмысленного всплеска ярости, который вновь не принёс ему никакого удовлетворения, лишь опустошение. Пот стекал по вискам, а сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. И вдруг, сквозь пелену усталости и разочарования, его словно пронзила простая, но до дрожи пугающая мысль: он больше не знает, что делать. Это осознание было не стратегическим прозрением, а глубоким, личным откровением. Не как Владыка, которому всегда была ясна цель и средства её достижения. Как человек, потерявший ориентиры, смысл своего существования. Человек, которому абсолютно нечего было желать, не к чему стремиться в этом мире без сопротивления. Он медленно, почти неуверенно, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя не только капли пота, но и это гнетущее состояние, этот внутренний вакуум. И впервые за долгое, невыносимо долгое время он не отдал ни одного приказа. Его голос не разорвал тишину, его воля не направила чьих-либо действий. Тишина вокруг была абсолютной, настолько глубокой, что казалось, она поглощала даже звук его собственного дыхания. И в этой непривычной, оглушительной тишине, его собственные мысли, наконец, начали звучать громче, яснее, пронзительнее, чем когда-либо. Они были единственным источником сопротивления, единственным голосом, который ещё не подчинился всеобщей стерильности. Если впереди нет движения, если путь расчищен до идеальной гладкости, не предлагая никаких препятствий… если вокруг нет сопротивления, ни малейшего вызова, ни одной живой реакции, которая могла бы дать обратную связь… если настоящее больше не требует от него абсолютно ничего, ни усилий, ни принятия решений, ни борьбы… значит, ответ, который он так отчаянно ищет, не здесь. Не в этом зале, не на троне, не в этой системе, которая сделала его пленником своего собственного всемогущества. Он начал думать. По-настоящему. Не о войне, не о стратегии, не о власти, а о чём-то более глубоком, фундаментальном, о том, что значит быть.

***

Была всего лишь мысль, едва различимый шепот в сознании, словно далёкий отзвук чего-то древнего и почти забытого. Она возникала неровно, фрагментарно, словно лоскутное одеяло, сотканное из обрывков догадок и смутных предчувствий. Неполная, она ускользала, едва он пытался схватить её, почти случайная, как упавший в безмолвную тьму метеорит, оставляющий лишь мимолётный след. Но Кайло Рен не умел оставлять такие мысли без внимания; его натура не позволяла просто отмахнуться от того, что могло таить в себе хоть каплю неосвоенной силы или нераскрытого потенциала. Он возвращался к ней снова и снова, ощупывая её со всех сторон, словно пытался разгадать головоломку из теней, проверяя на прочность каждое её слабое звено, на смысл, который мог бы оправдать её существование, на возможность воплощения, которая казалась изначально абсурдной. Прошлое. Эта идея мерцала перед ним, но не как тусклое, пыльное воспоминание, обречённое на забвение, а как точка вмешательства — живая, дышащая, полная неиспользованных возможностей. Она представлялась ему не застывшей глыбой льда, а скорее текучим потоком, в котором, возможно, ещё не всё окончательно закреплено, не всё успело затвердеть и стать неизменным. Он знал, что Сила не подчиняется прямому контролю над временем, этому учили даже самые тёмные, самые глубинные учения ситхов, выгравированные в древних голокронах и шепчущие из-за границ сознания. Это была аксиома, неприкосновенная догма. Но он также знал и другое, гораздо более интригующее: были вещи, о которых не учили открыто, тайны, тщательно скрываемые от большинства, даже от тех, кто считал себя избранными. Вещи, которые не передавались из поколения в поколение по причине их опасности или невероятности. Вещи, которые скрывали не просто так, а с определённой целью, часто из страха. Или уничтожали, стремясь стереть их из памяти истории. Или… забывали намеренно, словно само сознание Силы отвергало их, как нечто чужеродное и противоестественное. Именно это его зацепило, эта дыра в знаниях, эта зияющая пустота, окружённая намёками на нечто колоссальное. Его притягивало неизведанное, то, что лежало за пределами привычных границ понимания. Неизученное, то, к чему не смели прикоснуться даже самые отчаянные исследователи Тёмной стороны. Запрещённое даже для тех, кто считал себя абсолютными хозяевами этой всемогущей силы, тех, кто мнил себя архитекторами судьбы. Этот запрет был как вызов, как невысказанное обещание невообразимой мощи. Он начал спускаться глубже. Не в мрачные, хорошо знакомые залы цитадели, где хранились лишь известные секреты, а в самые потаённые архивы, которые редко открывались даже для него, места, где воздух был пропитан вековой пылью и запахом забытых тайн. Там, среди покосившихся стеллажей, скрывались древние голокроны, чьи грани едва мерцали в полумраке, повреждённые записи на истлевших свитках, фрагменты ситхской алхимии, чьи символы были так причудливы и истёрты временем, что едва поддавались расшифровке, требуя от него недюжинной концентрации и интуиции. Он проводил часы, дни, а то и недели, пробираясь сквозь этот лабиринт информации, погружаясь в него с головой, отбрасывая всё остальное. Там, среди обрывков и полунамёков, словно золотые крупинки в речной гальке, он начал находить упоминания. Редкие, словно случайные всплески в информационном шуме. Разрозненные, не связанные между собой на первый взгляд, но постепенно, в его голове, начинающие складываться в пугающую картину. Почти стёртые, как будто кто-то очень давно приложил усилия, чтобы их удалить, но не смог сделать это до конца. Хронофаги Силы — артефакты, о которых говорили не как о простых предметах, а как о настоящих, кровоточащих ранах в самой ткани реальности, способных поглощать последовательность событий, искажая время так, что целые эпохи могли быть стёрты или переписаны. Сингуляры Морибанда — нестабильные точки, созданные древними ситхами в эпоху их расцвета, когда амбиции не знали границ, места, где прошлое и настоящее начинали накладываться друг на друга, создавая призрачные миры, полные парадоксов. Обсидиановые ключи К’ар-Тала — зловещие реликвии, якобы позволяющие открывать конкретные моменты времени, но ценой разрушения других, оставляя за собой лишь хаос и пустоту. И, наконец, почти легендарное, то, что казалось самой дерзкой и безумной из всех идей: Парадоксальный катализатор Вейриса — не доведённая до конца теория, не завершённая ни одним мастером, утверждавшая, что при достаточной, невообразимой концентрации Тёмной стороны можно не просто перемещаться во времени, словно пассивный наблюдатель, а заставить само время подчиниться воле наблюдателя, стать пластичным инструментом в руках того, кто осмелится рискнуть. Большинство этих записей внезапно обрывались. Намеренно. Словно сами их создатели, достигнув некой критической точки, в последний момент отшатнулись от пропасти, решив, что дальше идти нельзя, что цена слишком высока, или последствия слишком ужасны. И это лишь усиливало его интерес до предела, превращая его в настоящую одержимость. Потому что если даже древние ситхи, известные своей безжалостностью и ненасытной жаждой власти, остановились на этом пороге — значит, там было нечто большее, чем просто обычная власть, нечто, что превосходило их самые смелые и тёмные мечты, и что, возможно, могло привести к полному уничтожению. Кайло медленно проводил пальцами по прохладной, гладкой поверхности одного из древних голокронов, чувствуя, как слабые, едва уловимые отголоски энергии внутри реагируют на его присутствие, словно древний разум пытался с ним заговорить. — Значит, вы тоже пытались… — тихо, почти шёпотом произнёс он в пустоту, голос его был лишён обычной грубости и звучал почти с благоговением. Ответа не было, лишь тишина старых архивов поглощала его слова. Но в этой тишине он уже видел направление, чёткий путь, пролегающий сквозь тьму и забвение. Это не было безумием в обычном понимании. Пока ещё нет. Это было решением, логическим выводом, к которому он пришёл после долгих лет метаний и внутренней борьбы. Если будущее завершено, предопределено, если оно уже записано на скрижалях судьбы, его больше не существует как манящая цель, ради которой стоило бы бороться. Если настоящее не требует усилий, если оно лишь вялотекущее ожидание без вызовов и истинных свершений — оно не имеет ценности, оно пусто и бессмысленно. Остаётся только прошлое. Единственное место, где, как ему казалось, всё ещё есть возможность для истинного, фундаментального изменения. Где ещё можно изменить ход событий, исправить фатальные ошибки, не свои, так чужие, которые привели его самого к этому отчаянию. Доказать свою правоту, свою силу, своё превосходство над временем и судьбой. Его взгляд стал жёстче, словно выкованный из обсидиана. Сосредоточеннее, нацеленный на единственную точку. Почти спокойным, потому что впервые за долгое, мучительное время у него снова появилась цель, которая по-настоящему захватывала его. Не завоевать галактику, что казалось теперь банальным. Не уничтожить остатки Сопротивления, что было лишь рутиной. А добраться до того, что считалось невозможным, что было табу даже для тех, кто не знал никаких ограничений. И если для этого придётся искать забытые артефакты, погребённые под толщей времён, разрывать границы самой Силы, которые считались неприкосновенными, и идти туда, где остановились даже древние ситхи, испугавшись последствий, он сделает это. Без колебаний. Потому что без этого… не оставалось ничего, что могло бы придать смысл его существованию. Жизнь без цели не была жизнью, это была лишь бледная тень, медленное угасание. Она была ожиданием, ожиданием чего-то, что так и не приходило. А ждать он больше не собирался. Его время ожидания закончилось. Теперь он сам станет тем, кто определяет время.