Эффект лунной капли

— Я буду спать с левого края, Грей — с правого, а Люси посередине. — Притормози. Кто сказал, что я хочу спать с правого края? И вообще, с чего ты взяла, что правильно расценивать, где находится лево и право, исходя из того, как ты стоишь по отношению к дому: лицом или спиной? Люси мотала головой из стороны в сторону, смещая фокус внимания с Нацу на Грея — и обратно. Перепалка выглядела вполне стандартной и не грозила обернуться ничем особенным, пока Нацу вдруг не сделала шаг вперёд: её взгляд вмиг стал грозным, а вперённые в бока руки придали ей устрашающий вид. — Ну-ка повтори, что ты сказал, снежок. Лицо Грея оставалось непроницаемым, однако он сделал в сторону Нацу ответный шаг. Разница в росте позволяла ему смотреть на Нацу сверху вниз, что он и сделал, нависнув над ней грозовым облаком. — Проблемы со слухом, головёшка? Люси не выдержала. — Прекратите! — Не без труда она втиснулась между Нацу и Греем, отталкивая их друг от друга, словно отстаивающих родную территорию мартовских котов. — Я буду спать между вами, иначе быть беде. И какая, чёрт возьми, разница, где лево и право? У нас стоит задача посложнее: уничтожить луну. Не забывайте, зачем мы здесь. Она по очереди взглянула на обоих и увидела, что её слова возымели нужный эффект: их пыл был остужен. — Ты права, — сказала Нацу. — Не будем терять время на глупости. Напоследок одарив друг друга уничтожающими взглядами, дуэлянты разошлись по разным концам хижины.

***

В небольшой комнатушке одноэтажного дома, вверенного магам в качестве временного пристанища, было сухо и изнурительно жарко. Несколько раз за ночь Грей просыпался в холодном поту, терзаемый бессвязными сновидениями — словно вырванными из контекста сценами бредней сумасшедшего. Казалось, тело спало, а разум бодрствовал, угнетаемый властью синей луны. Оба раза, когда Грей просыпался, Люси была рядом: спала между ним и Нацу, словно бессменный страж охраняя покой этой комнаты. Но на третий раз что-то переменилось. Словно в горячечном бреду, Грей ощупал соседний спальный мешок ладонью и подскочил на месте, осознав, что Люси нет рядом. Стоило об этом подумать, как что-то больно ударило по глазам: Грей повернул голову к окну и слепо прищурился на льющийся сквозь створки лунный свет. Пол и стены, утопавшие в нём, напоминали пробитую палубу корабля, постепенно заполнявшуюся водой. Как от льющейся со всех сторон воды нет спасения, так и лунный свет лез под одежду, проникал под кожу и терзал воспалённые недосыпом глаза. Изнурённый, Грей встал и подошёл к окну, чтобы зашторить его, но обнаружил гардину пустой. Только теперь перегруженный мозг принялся сопоставлять факты: Люси больше всех боялась попасть под влияние лунной капли, и она же пропала посреди ночи. Но если бы Люси ушла не по своей воле, это не осталось бы незамеченным Нацу. Следуя за своей мыслью, Грей перевёл взгляд на спящую фигуру. Её сон был крепок как никогда, а поза более чем открыта. Нацу лежала на животе, вытащив из спальника одну ногу, а её грудь вздымалась в такт размеренному дыханию. Но стоило его глазам задержаться на открытых участках её кожи, как Нацу, словно почувствовав это, перевернулась на спину. На какое-то время её грудь опустилась, и всё её тело замерло. В зловещем свете луны её кожа показалась иссиня-бледной. В груди Грея шевельнулся холодный, липкий ужас, странным образом переплетаясь с незнакомым ему чувством. Словно в наваждении, Грей пересёк залитую лунным светом комнату и опустился у постели Нацу. Её губы приоткрылись, вновь впуская воздух и запуская процесс дыхания, однако свежее впечатление ужаса, внушённого увиденной картиной, ещё не покинуло его. Отчаянно захотелось убедиться, точно ли дыхание Нацу принадлежит ей, и Грей наклонился к её лицу, прислушиваясь к характерному звуку. Тёплое дыхание коснулось его щеки, опровергая его опасения, однако этого показалось мало. То незнакомое чувство, проросшее в его груди, требовало большего. Словно в забытье, Грей прижался к её губам своими. От этого прикосновения внутри что-то перевернулось. Разрастающееся наваждение затягивало на его шее петлю, вынуждая испытывать неутолимую жажду: хотелось выпить дыхание Нацу до дна, не оставив ни капли, и Грей углубил поцелуй, толком не осознавая себя и всего происходящего вокруг, словно проклятье луны впиталось в кровь, завладев его разумом. Нацу под ним зашевелилась — только тогда он с трудом оторвался, отпрянув. Её веки дрогнули, открылись. Глаза были подёрнуты влажной, гипнотической дымкой, в которой плавало секундное, сонное недоумение. — Грей?.. — её голос был хриплым ото сна. И вдруг замешательство в её взгляде растаяло, уступив место огненным искрам, заплясавшим на радужке. Грей внутренне сжался, ожидая толчка, пощёчины, взрыва. Но она не оттолкнула его. Вместо этого её рука скользнула ему на затылок, пальцы вплелись в волосы, и она сама притянула его к себе, увлекая в новый поцелуй с такой отдачей, что у него оборвалось сердце. Оно забилось в бешеном ритме — дико, гулко, отдавая болью в рёбра — и лишь в этот миг Грей с ошеломляющей ясностью понял, что до сих пор словно и не жил вовсе. Не отрываясь от желанных губ, он скользнул ладонью по напряжённому животу Нацу, прокрадывая путь под задравшейся майкой к упругой груди. Кожа Нацу пылала под его ледяными пальцами. Он чувствовал мурашки, покрывавшие её тело в ответ на его прикосновения, и терял голову ещё больше. Сжимая и разжимая грудь, ловя ртом стоны Нацу, он опустил руку ещё ниже и задержался на резинке её штанов, словно спрашивая разрешения. Нацу приподняла таз, позволяя ткани соскользнуть с её бёдер, и сняла с себя майку. Отбросив ненужную одежду в сторону, Грей отстранился, чтобы лицезреть её обнажённое тело целиком. Луна теперь освещала её полностью — длинные ноги, изгиб бёдер, грудь — кожа была подсвечена иссиня-призрачным светом и казалась почти прозрачной. Она лежала перед ним, словно в ванне лунного света, откинувшись на локти, дыша чуть чаще, но не смущённая, а изучающая — его, себя, это пространство между ними. От её вида, такого откровенного и уязвимого в этом зловещем сиянии, у Грея перехватило дыхание. На миг наваждение отступило, и его пронзила острая, почти болезненная нежность. Проклятый свет луны доминировал, властвовал, направлял его, когда он склонился, чтобы прикоснуться губами к её груди. Он чувствовал, как бьётся её сердце — частый, встревоженный ритм, сливающийся с гулом в его собственных ушах. Его поцелуи, сначала робкие, становились увереннее. Преступив все границы дозволенного, он целовал её шею, ключицы, плечи, оставляя на сияющей в лунном свете коже алые, почти багровые отметины. Он пил её тепло, её запах — дым, степные травы и что-то неуловимо-сладкое — этот запах опьянял сильнее любого зелья. И Нацу… Никогда она не была такой — податливой, гибкой, струящейся. Она выгибалась в его ладонях, тихо стонала, и казалось, от контраста температур — её жара и его холода — она вот-вот расплавится, как воск, и от этой мысли желание вспыхивало в нём с новой, животной силой. — Грей… — снова прошептала она, и в этот раз в её голосе прозвучала нота не только страсти, но и вопроса. Смутной тревоги. Стыдливого осознания, которое начало прорываться в сознание. Он поднял голову, встретив её взгляд. Её глаза в полумраке казались бездонными, тёмными озёрами, в которых плавало отражение луны и его собственного искажённого лица. Он увидел в них то же смятение, ту же пограничную черту, на которой балансировал сам. Они оба были не в себе. Оба отравлены этим проклятым светом. Но остановиться было невозможно. Петля на шее затянулась. — Молчи, — его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. Не приказ, а мольба. Мольба не разрушать этот хрупкий, греховный мираж. — Просто… молчи. И он снова поцеловал её, пытаясь передать через поцелуй всё смятение, вину и неутолимую жажду. Нацу резко вдохнула, перехватывая у него воздух, её пальцы впились в его волосы уже не с силой, а с каким-то отчаянным любопытством, будто через эти прикосновения она познавала саму себя. Её губы отвечали с той же напористостью, а её руки, сильные и цепкие, путешествовали по его спине, впивались в плечи, прижимая его ближе, стирая последние крупицы расстояния. Грей нехотя отстранился, чтобы сбросить с себя остатки собственной одежды, — по иронии судьбы оказавшейся на месте, — его движения стали более рваными, нетерпеливыми. Контраст температур стал ещё острее. Когда его обнажённое тело, охлаждённое потом и ночным воздухом, коснулось её раскалённой кожи, они оба вздрогнули. Нацу издала тихий, сдавленный звук где-то между стоном и вздохом. Её ноги инстинктивно обвили его бёдра, притягивая ближе. Он нашел себя рукой, направил, и когда наконец не осталось преград, вошёл в неё, погружаясь в это ощущение с чувством падающего в пропасть. Это было подобно погружению в магму. Она сжалась вокруг него, плотная, невероятно горячая и влажная, принимая с мучительно-сладкой теснотой. Он издал глухой стон, потерявшись в этом ощущении. Голова закружилась. Он замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть, а потом начал двигаться — глубоко, размеренно, постепенно наращивая амплитуду. Каждое движение заставляло её тихо стонать, её ноги сжимали его талию крепче, бёдра начинали встречное движение, подстраиваясь под его ритм, ища большего трения. Мир сузился до этой комнаты, залитой ядовитым светом, до звуков их прерывистого дыхания, до жара двух тел, сплетающихся в попытке согреться или сгореть — он уже не понимал, в чём разница. Луна за окном была безжалостным свидетелем, соучастником и виновницей. Она наполняла его кровь звоном, а в голове роились обрывки мыслей: «Это неправильно. Завтра мы оба пожалеем об этом». Но тело не слушало разума. Была лишь Нацу, её бесконтрольное хриплое дыхание, припухшие от поцелуев губы, порозовевшие щёки и томный взгляд чуть раскосых глаз, когда-то бывшие предметом его колких замечаний и заворожившие его сейчас. Захотелось прикоснуться к её губам, и Грей смял их одним движением пальца. Нацу прикусила и облизала подушечку его пальца, вобрав в рот по самую фалангу. Его рука скользнула между них снова, на этот раз найдя её чувствительный узел. Прикосновение заставило её вздрогнуть всем телом, внутренние мышцы сжались вокруг него так сильно, что у него потемнело в глазах. — Не останавливайся... — вырвалось у неё сдавленным голосом. Он продолжил двигать пальцем, не сбиваясь с ритма, установленного внутри неё. С каждым толчком давление внизу его живота нарастало. Он чувствовал, как тело Нацу начинает трепетать, её дыхание сбивается, пальцы судорожно сжимаются на его спине. Она была близка. И это знание, вид её, теряющей контроль из-за него, даже в этом проклятом состоянии, стало последним разрушенным бастионом. — Нацу… — его голос прозвучал чужим, хриплым от напряжения. Его движения стали резче, грубее. Он входил в неё до конца и почти полностью выходил, желая сполна ощутить её глубину. Вдруг её тело напряглось, внутренние спазмы, сильные и ритмичные, обхватили его, выжимая из него последние остатки сил. Волна накрыла его с такой силой, что он едва удержал равновесие. Глухой рёв сорвался с его губ. Он вжался в неё, в последнем, глубоком толчке, чувствуя, как его семя вырывается наружу, заполняя её горячую глубину, смешиваясь с её влагой. Судороги удовольствия прокатились по всему его телу, от кончиков пальцев до макушки, вымывая на мгновение все мысли из головы. Он рухнул на неё, стараясь удержать вес на локтях, но силы оставили его. Они лежали обессиленные, оба покрытые липким потом, в лучах всё той же безжалостной луны. Единственным звуком теперь было их бешеное, выравнивающееся дыхание. Тепло между их телами было уже общим, границы стёртыми. Постепенно судороги в теле Нацу утихли, её ноги ослабили хватку и мягко соскользнули на простыню. Грей, всё ещё находясь внутри неё, чувствовал, как пульсация в ней медленно затихает. Он повернул голову, его губы нашли её плечо, и он просто лежал так, прижавшись к её коже, слушая, как её сердце постепенно замедляет бешеный бег. Осознание начало возвращаться обрывками. Тяжёлое, неумолимое. Жар уступал место липкому холоду реальности. Он знал, что если бы не эффект лунной капли, он бы не целовал её губы, не сжимал бы её в объятиях, не обжигал бы холодом прикосновений разгорячённую плоть. Но в этот миг, в этой тишине после бури, он позволил себе просто быть. Даже если завтра этому не будет имени, кроме как «лунное проклятье».

***

— То есть никакого лунного проклятья нет?.. — Формально оно есть. Но оно влияло лишь на память сельчан. Нацу прижала ладонь ко рту, состроив болезненную гримасу. Грей скривился так, словно съел целый лимон. Но Эрза уже не могла видеть их лица — дав Нацу краткий ответ, она тут же отвлеклась на местных жителей, поспешивших к ней с расспросами. — Так это было... взаправду... — прошептала Нацу обескровленными губами. — И никакой эффект лунной капли этому не способствовал, — вторил ей Грей глухим, будто из-под земли, голосом. Их взгляды пересеклись всего на мгновение — и тотчас оба отвернулись, пытаясь скрыть за масками раздражения одолевшее их смущение. Глядя на них, Люси сокрушительно вздохнула. В этот миг она даже позавидовала Эрзе, спокойно беседовавшей с сельчанами. Неведение казалось таким блаженством. А ей "посчастливилось" невовремя уйти из хижины и вернуться как раз в тот момент, когда тайное стало явным. Теперь ей открылась правда об истинных чувствах Нацу и Грея, и на её плечи лёг новый, досадный груз ответственности за их непутёвое будущее. — Эй, вы двое, — как можно настойчивее позвала она. — Кажется, вам нужно кое-что обсудить. — Ничерта подобного! — вспыхнула Нацу. — Нам нечего обсуждать! Она круто развернулась и поспешила как можно дальше от Грея, не заморачиваясь над выбором направления. Люси вздохнула ещё раз. — Грей?.. — с мольбой произнесла она. Но тот сделал каменное лицо. Выдавала его лишь алая краска, всё ещё пылавшая на скулах. — Мне надо выпить, — бросил он сквозь зубы и отвернулся, двинувшись строго в противоположную от Нацу сторону. Вздох вырвался из груди Люси в третий раз. — Тогда остаётся только один вариант, — мрачно прошептала она себе под нос, после чего прочистила горло и крикнула так, чтобы было слышно через всю площадь: — Эрза! Тут Нацу и Грей опять ссорятся!