Секунда до смеха

***

                    

Bruno Major — «Nothing»

Saint Motel — «My Type»

                     Шум был оглушительным. Смех, звон бокалов, перекрикивания тостов, истерично-весёлые голоса диджея по радио — всё это сливалось в единый, густой гул праздника, пропитанный запахом мандаринов, дорогого парфюма и предвкушения. В роскошном пентхаусе на верхнем этаже небоскрёба кипела одна из тех вечеринок, на которые попадают по блату или по большому везению. Джину стоял у панорамного окна, смотря на город, утопающий в огнях. В отражении стекла он видел его — Бэйби. Того, из-за кого он, собственно, и пришёл сюда, надев этот неудобный, но чертовски элегантный пиджак. Бэйби был центром вселенной в миниатюре. Он не старался, это просто происходило. Сейчас он что-то рассказывал кучке людей, размахивая руками, и его лицо, всегда немного детское и невероятно выразительное, светилось таким чистым восторгом, что Джину хотелось сделать снимок. Но он не фотограф. Он архитектор. Он строил устойчивые, красивые формы. А чувства к Бэйби были чем угодно, только не устойчивыми. Это был хаос, землетрясение фундамента, сбой в расчётах. Часы на камине, огромные, позолоченные, антикварные, пробили одиннадцать раз. Шестьдесят минут. Джину вздохнул и отправился за новым напитком, просто чтобы занять руки. Именно в этот момент, когда большая стрелка совершила своё предпоследнее судорожное движение к двенадцати, всё и остановилось. Это произошло не со звуком. Скорее, с его отсутствием. Оглушительный гул праздника был вырван с корнем, оставив после себя вакуумную, звенящую тишину, от которой заложило уши. Джину замер, стакан у его пальцев так и не наполнился — струя шампанского застыла в воздухе, превратившись в хрустальный мостик между бутылкой и бокалом. Конфе́тти, которые секунду назад кружили под потолком, повисли в невесомости, словно разноцветные чешуйки огромной рыбы. Смех на лицах гостей окаменел в гримасах — кто-то с открытым ртом, кто-то с прищуренными глазами. Диджей за пультом застыл в позе триумфатора, одна рука замерла над вертушкой. Джину медленно обернулся. Его сердце колотилось где-то в горле, дико и громко в этой могильной тишине. Он увидел Бэйби. Тот тоже был неподвижен, но не как статуя. Он был… приостановлен. Его рука, жестикулировавшая в воздухе, медленно, сантиметр за сантиметром, опускалась. Его глаза, широко распахнутые, медленно моргнули. Один раз. Невероятно медленно, как в замедленной съёмке. — Джи… ну? — его имя прозвучало растянуто, низко, будто пропущенное через густой мёд. Бэйби закончил движение и замер, смотря на него с чистым, неподдельным ужасом. — Что… происходит? Он мог двигаться. Они оба могли. В застывшем, хрустальном мире они были единственными живыми, тёплыми точками. — Не знаю, — голос Джину прозвучал непривычно громко. Он подошёл к Бэйби, осторожно, словно боялся разбить хрупкую реальность вокруг. — Время… остановилось. Они были в центре комнаты. Вокруг них — окаменевший праздник. Через огромное окно был виден город, но и он был мёртв. Машины застыли на мостах, оставляя за собой длинные световые шлейфы. Фейерверки, запущенные где-то вдалеке, зависли в небе невзрывшимися бутонами света. — Почему? — прошептал Бэйби, его пальцы инстинктивно вцепились в рукав Джину. — И почему мы? — Может, это мы и остановили? — предположил Джину, но это звучало нелепо. Внезапно в воздухе между ними, прямо над столом с застывшим шампанским, проступили слова. Они были сложены из той же самой зависшей конфетти, пыли и света, и словно горели изнутри.

«ВРЕМЯ ИСТЕКЛО. ДО ЗАПУСКА: 00:00:59. АКТИВИРУЙТЕ ПРОЦЕДУРУ ВОСПОМИНАНИЯ. КЛЮЧ: СМЕХ. ИСКРЕННИЙ, ГЛУБОКИЙ, ОСВОБОЖДАЮЩИЙ. ВСПОМНИТЕ САМОЕ СМЕШНОЕ. НАЧНИТЕ»

Цифры под текстом — 59 секунд — замерли. Не тикали. — Что за… — Бэйби потянулся к буквам, но они растворились, как дым. — Кажется, — сказал Джину, и в его голове, привыкшей к решению задач, сложилась первая версия плана, — кажется, мы должны рассмешить вселенную. Или кого-то там. Чтобы время пошло дальше. Нашими воспоминаниями. — Самые смешные истории? — Бэйби посмотрел на него, и ужас в его глазах стал понемногу отступать, уступая место знакомому Джину любопытству и азарту. — У меня их миллион. Но… с чего начать? И почему с нами? Может, это потому что мы… не загадали желание? — Мы не успели, — сухо констатировал Джину. — Ладно. Правила ясны. Рассказывай. Что было самым смешным? В твоей жизни. Бэйби задумался. Он отошёл к окну, глядя на застывший мир. Потом обернулся, и на его лице появилась та самая, знакомая Джину, озорная улыбка. — Хорошо. Но только если ты расскажешь после меня. По честному. Иначе не работает. Договорились? — Договорились, — кивнул Джину, чувствуя, как лёд страха внутри начинает таять. Рядом с Бэйби даже конец света казался приключением. Бэйби уселся на край застывшего дивана, осторожно обходя замершую в позе танца пару. — Итак. Мне было семнадцать. И была у меня подработка — аниматором в детском лагере. Я был… пиратской лягушкой. Не спрашивай, почему лягушкой. Такой был костюм. Зелёный, с ластами и пиратской шляпой. Джину не смог сдержать лёгкую улыбку. Он прислонился к камину, сложив руки на груди, и слушал. — И был у нас конкурс — «Лопни шар противника». Все привязаны, один шар сзади. Ну, я, как самый энергичный пират-лягушонок, носился как угорелый. И в самый ответственный момент, — Бэйби жестикулировал, уже забыв про остановившееся время, — когда я прыгнул, чтобы лопнуть шар главного зануды-вожатого, мой костюм… лопнул по шву. Сзади. От шеи и до самых ласт. И я, по инерции, пролетел ещё метра три, пока весь зелёный лягушачий комбинезон не сполз с меня до колен. Я предстал перед двумя отрядами детей в одних пиратских подштанниках с лягушачьим принтом. Наступила тишина. А потом такой рёв смеха, что, кажется, с гор посыпались камни. Джину фыркнул. Потом рассмеялся. Негромко, но искренне. Это было смешно. И очень по-Бэйби. — И что было дальше? — Дальше меня уволили. Но я стал легендой. Дети до конца смены звали меня не «лягушонок», а «Скользкий пират». — Бэйби сиял. — Твой ход, архитектор. Покажи, что у солидных людей с чувством юмора тоже всё в порядке. Джину вздохнул. Его истории были другими. Более сдержанными, более нелепыми в своей технической точности. — Хорошо, — сказал он. — Университет. Защита дипломного проекта. Огромный макет нового культурного центра. Я делал его три месяца, до мельчайших деталей. Всё рассчитал. Вес, баланс. В день защиты я поставил его на стол перед комиссией, откашлялся, начал говорить… и мой макет медленно, величаво, как Титаник, завалился на бок. Просто потому что одна крошечная, декоративная лампочка на фасаде, которую я приклеил в последнюю ночь, оказалась тяжелее, чем я рассчитал. Полная тишина. Потом один из профессоров, суровый старик, сказал: «Молодой человек, ваш культурный центр, видимо, символизирует хрупкость современного искусства под грузом бессмысленных деталей. Поставьте пять». Бэйби захохотал. Звонко, заразительно, от души. Его смех был громким и живым в мёртвой тишине комнаты. Он схватился за живот. — О нет, только не это! Профессор-то оказался с юмором! — С юмором у него было всё в порядке, — ухмыльнулся Джину. — А у меня потом два дня тряслись руки. Они посмотрели на часы. Цифры всё ещё показывали 59. Но что-то изменилось. Воздух казался менее густым. Одна конфеттинка упала на пол с тихим шуршанием. — Работает, — прошептал Бэйби. — Продолжаем! И они продолжали. Бэйби рассказал, как пытался приготовить ужин по видео из интернета и случайно поджёг салфетку, а потом пытался потушить её соком, крича «Это же лимон, он кислый, кислота тушит огонь!». Джину рассказал, как на первой работе заснул на совещании и кивнул в ответ на вопрос «Согласны ли мы уволить Джину?». С каждой историей, с каждым взрывом смеха, мир вокруг них оживал на крошечный шаг. Конфетти падали. Пузырьки в шампанском начинали двигаться. Звук не возвращался, но застывшие выражения лиц людей вокруг становились чуть более естественными, менее маскарадными. Они перешли из гостиной на огромный балкон. Холодный зимний воздух был таким же неподвижным, но звёзды, казалось, подмигивали им. Они сидели на лежаках, укутанные в застывшие, но мягкие пледы, и смеялись до слёз. Барьер между «солидным Джину» и «безбашенным Бэйби» рухнул под тяжестью нелепых воспоминаний. Джину видел, как Бэйби, рассказывая, жестикулирует, и его сердце сжималось от нежности. Бэйби смотрел на Джину, который, смеясь, запрокидывал голову, обнажая горло, и думал, что это самый прекрасный вид, который он видел за всю жизнь, даже красивее, чем застывшие фейерверки. Цифры в воздухе, которые изредка проявлялись, показывали уже 30 секунд. Они прошли половину пути. Но смешных историй становилось меньше. А смех… смех уже рождался не только из них. Он витал в воздухе, становился частью магии, которая по капле растапливала лёд времени. — Ладно, — сказал Бэйби, когда пауза затянулась. — А что насчёт… не просто смешного? А насчёт неловкого? Самого неловкого момента, связанного с… ну, с симпатией. С кем-то. Джину насторожился. Он посмотрел на Бэйби. Тот не шутил. Его глаза были серьёзными и тёплыми. — Это… не совсем смешно, — осторожно сказал Джину. — Самое смешное часто рождается из неловкости, — парировал Бэйби. — Я начну. Вечеринка, полгода назад. Я увидел кого-то. Очень красивого. Очень умного. Такого, рядом с которым я чувствовал себя клоуном. И я решил произвести впечатление. Рассказал самый виртуозный, отточенный анекдот. Вкладывал в него всю душу. Закончил. Тишина. Человек посмотрел на меня и сказал: «Извини, я не расслышал. Повтори?» А повторить я уже не мог. Потому что забыл середину. Я просто стоял и мычал. Джину замер. Он помнил тот анекдот. Помнил, как Бэйби, сияя, рассказывал его ему. И как он, Джину, действительно не расслышал из-за шума, но был так очарован выражением его лица, что попросил повторить. — Это… был я, — тихо сказал Джину. Бэйби кивнул, не отводя глаз. — Да. Это был ты. И это было чертовски неловко. И смешно. Потому что потом, неделю спустя, ты сам рассказал мне тот же анекдот, но с правильной серединой. И он оказался действительно смешным. — Я нашёл его в интернете, — признался Джину, и его щёки загорелись. — Чтобы понять, над чем ты так смеялся. Они смотрели друг на друга. Воздух на балконе больше не был ледяным. Он был тёплым, густым, как сироп. — А твоя история? — спросил Бэйби. — Неловкость. Из-за симпатии. Джину закрыл глаза. Потом открыл. — Ты. Всегда ты. Каждый раз, когда ты входишь в комнату, я забываю, как дышать. Однажды на совещании, где ты презентовал идею для ивента, я так увлёкся, глядя на тебя, что на вопрос начальника «Джину, ваше мнение?» ответил: «Очень сочные губы». Я имел в виду цвета в твоей презентации. Но сказал то, что сказал. В полной тишине. Бэйби ахнул, а затем рассмеялся. Но это был не тот, прежний смех. Это был тихий, нежный, понимающий смех. — И что было? — Меня на неделю отправили проверять сметы на другом конце города, — хмыкнул Джину. — Чтобы «привести мысли в порядок». Они замолчали. Цифры в воздухе показывали 10. Девять. Восемь. Смешных историй больше не было. Была только правда, висящая между ними, хрупкая и огромная. — А знаешь, что самое смешное? — прошептал Бэйби, не отрывая глаз от губ Джину. — Что? — Что нам потребовался конец света, чтобы просто поговорить. По-настоящему. Семь. Шесть. Джину протянул руку. Коснулся щеки Бэйби. Кожа была тёплой, живой, самой настоящей вещью в этой ненастоящей паузе. — Это не конец, — сказал он. — Это пауза. Для смеха. А потом… потом будет что-то новое. Пять. Четыре. — Я надеюсь, — сказал Бэйби и наклонился. Три. Их губы встретились в тот момент, когда цифры показали два. Это был не смех. Это было тише, глубже, важнее. Это был первый поцелуй — нежный, вопрошающий, полный облегчения и обещания. Джину чувствовал, как дрожат губы Бэйби под его губами, чувствовал, как тот вздыхает ему в рот. Он обнял его, притянул ближе, и мир вокруг — застывшие огни, немые фейерверки, окаменевший праздник — перестал иметь значение. Один. Цифры погасли. И время… Время пошло. Звук обрушился на них как волна — гул голосов, музыка, смех, звон бокалов. Фейерверки рванули в небе, рассыпаясь миллиардами искр. Конфетти посыпалось с потолка. Люди вокруг задвигались, закончили движения, засмеялись, закричали «С Новым годом!». Джину и Бэйби стояли на балконе, в объятиях друг друга, отделённые от безумства праздника лишь стеклянной дверью. Их губы были ещё близко, дыхание сплеталось в облачко на морозном воздухе. — Запустилось, — выдохнул Бэйби, его глаза сияли ярче любого фейерверка. — Не совсем, — ответил Джину и снова поцеловал его, уже увереннее, глубже, вкладывая в этот поцеул все те слова, которые не успел сказать, пока время шло. — Только началось. И где-то в гуще голосов, под бой курантов и крики «Ура!», их смех — счастливый, освобождённый, искренний — слился с общим ликованием, запуская не просто новый год, а новую эру. Для них двоих.                     

***