Трагедия Феликса И Джейка

ДОРОГОЙ ЧЕТЫРНАДЦАТИЛЕТНИЙ ФЕЛИКС

ФЕЛИКС

Я так, блядь, влюблён. Я перечитывал свои сообщения с Джейком столько раз, что уже сбился. Постоянно к ним возвращаюсь — в каждую свободную секунду. Это уже почти ритуал. Одно из моих любимых занятий. Даже сделал скриншоты всех сообщений и закинул их на Гугл Диск (только послушай), потому что вдруг я однажды не смогу войти в свой эпл-айди, или меня взломают, или случится какая-то другая хрень, что придётся создавать новый аккаунт — и тогда я потеряю все разговоры с Джейком. Просто потому что не сохранил. Рискнуть потерять это? Сердечки. Я скучаю по тебе. Комплименты, от которых внутри всё сворачивается в тёплый комок. Нет уж. Я сделаю всё, чтобы это сохранить. Кто бы вообще подумал, что жизнь может быть такой хорошей? Хотел бы я рассказать четырнадцатилетнему Феликсу о парне по имени Джейк, который целует так, будто это нечто важное, и который даже не подумал бы стукнуть моей башкой о шкафчик. Я бы сказал себе: держись. Подожди. Всё станет лучше. Четырнадцатилетнему Феликсу не помешала бы надежда. Скорее, огромная, грёбаная надежда. Потому что тот Феликс едва выжил. Я помню, как в первом классе английского нам сказали написать, где мы видим себя через четыре года. Гениальная херня, правда? Я был накачан ксанаксом, который глотнул перед уроком, — настолько, что едва держал голову. Всё расплывалось. Слова не имели смысла. Мне казалось, что это просто трата времени. Школа. Жизнь. Дурацкое задание. А вокруг меня одноклассники шептались о своих мечтах, целях, планах. Они жили. Они чего‑то хотели. А я хотел спать. И больше никогда, блядь, не просыпаться. Поэтому я написал одно единственное предложение. А потом отключился, уронив голову на парту, и да, у меня даже слюна текла по подбородку. Я, наверное, умру. Этот ответ отправил меня прямиком в кабинет директора, и отец получил звонок домой. Помню, как хохотал, слушая, как директор оставляет ему сообщение на автоответчик. Отец был в загуле уже недели три. Да и похер. Я не боялся, что попаду в неприятности, потому что никому не было дела до того, что происходит со мной. А потом я расплакался, потому что никому не было дела до того, что происходит со мной. А потом меня отправили к школьному психологу, потому что со мной явно было что‑то не так. Ну серьёзно, блядь. Четырнадцатилетний Феликс не думал, что у него когда‑нибудь появится что‑то или кто‑то близкий, и даже представить не мог, что доживёт до двадцати трёх. Тогда он мог перечислить сотню причин, почему его жизнь — сплошное дерьмо, а сейчас… нет. Не получается. Где я буду через четыре года? Живым. Я хочу быть живым и быть с Джейком. Я хочу, чтобы это было навсегда. Поднимаю голову, когда дверь салона открывается, и широко улыбаюсь, потому что входит Джейк. Даже если он выглядит не на сто процентов — он всё равно в порядке. Глаза блестят, он весь будто светится, улыбается этой ровной зубастой улыбкой и говорит: — Привет, — таким тёплым, счастливым тоном, подходя к стойке, за которой я сижу. И как, чёрт возьми, одно простое слово может заставить моё сердце так бешено колотиться? Что это за магия? — Привет, — отвечаю я. И надеюсь, что его чувства такие же сильные, как мои. Надеюсь больше всего на свете. Убираю телефон, а Джейк кладёт ладони на стойку, приподнимаясь на носки, и наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку. — Классная шапка, — шепчет, прежде чем снова опуститься на пол. Да чтоб меня. Я бы многое отдал, чтобы сейчас салон был полон людей. Или хотя бы кто‑то ещё, кроме нас. Хочу, чтобы весь чертов мир увидел, что только что произошло. Публичные проявления чувств? Да, я их огромный фанат. — Спасибо, — говорю, поворачиваясь на стуле. Меня будто накрывает мощной волной правильной энергии. — Ты не поверишь, что со мной только что случилось, — говорит Джейк. — Подожди. Сначала. Где, по‑твоему, ты будешь через четыре года? — Именно через четыре года? — Да. — Понятия не имею. Трезвым. С тобой. Делая всё, что нам захочется. Странный вопрос, если честно. Откуда он вообще взялся? Я перестаю вертеться и смотрю на него, чувствуя, как сильно бьётся сердце, будто расширяется внутри меня, заполняя всё тело, и бросает в жар. Голова, лицо, шея — всё мгновенно загорается, потому что через четыре года мой парень всё ещё будет моим парнем. Он только что сказал именно это. Он хочет того же самого. — Охренеть. Посмотри на себя, ты весь покраснел. Тебе жарко? — Джейк наклоняется ближе, разглядывая меня. — Что за чёрт, Феликс. Сними мою кофту. — Ни в жизни, — рычу, хватаясь за шнурки и затягивая их до упора вокруг шеи. — Я сдохну в ней, спасибо. Никогда раньше не крал толстовку своего парня, и это лучшее, что я когда‑либо делал. Сразу после того, как бросил пить. Это второе место, Джейк. — Можешь оставить. Мне всё равно. Просто ты выглядишь так, будто сейчас хлопнешься в обморок. — Его глаза бегают по всему моему лицу, он ржёт надо мной. — Ты никогда раньше так не краснел. Боже мой. — Ну я не ожидал, что ты ТАКОЕ скажешь! — бурчу. — Мой парень, сука, поэт. Чёрт! — Я ослабляю ворот худи, прежде чем реально отключиться, и сдёргиваю с головы шапку. — Проверь прическу? Только честно. Уверен, что волосы выглядят хуже некуда. Я их не трогал уже несколько часов. Глаза Джейка смягчаются: — Они идеальные. Не трогай. — Но я должен. — Не трогай. Сажусь на руки (иначе точно полезу туда), сползаю ниже на табурете и шумно выдыхаю. Я никогда раньше не думал, что кто‑то может быть таким… сентиментальным. Но, блядь, Джейк — сентиментальный. Только послушай, что он мне говорит. — Хочу, чтобы ты чувствовал себя так же охуенно, как я. Что мне сделать? — спрашиваю. Он опирается локтями на стойку и отвечает: — Оставайся живым. Я наклоняю голову: — Ого. Это всё? Серьёзно, Джейк. Скажи, что я могу сделать. Должно же быть что‑то, что сразит тебя наповал. — Ты уже делаешь это, дурень. — Но я даже не пытаюсь! Я просто… ну, такой, какой есть. Он тихо смеётся, тепло, спокойно. И я выпаливаю первое, что приходит в голову: — Я так в тебя влюблён. Чёрт возьми. Джейк моргает. Потом ещё раз. И всё. Больше ничего с его лицом не происходит. Он просто превращается в каменную статую, которая, видимо, потеряла ко мне интерес ровно в тот момент, когда я выболтал свой самый ёбаный секрет. Что. Я. Только что. Сделал? — Чёрт, — шепчу. — Есть шанс, что ты этого не услышал? Я понимаю, что вероятность нулевая, но вдруг его сердце долбит так же громко, как моё, и шум заливает ему уши, заглушая отдельные фразы. Например… моё первое признание в любви моему первому парню. Но потом Джейк поднимает тёмные брови, делает медленный, глубокий вдох, трет лицо ладонями, проводит пальцами по волосам — всё так же наклонившись над стойкой, глядя прямо на меня, и прикрывает рот сцепленными пальцами. Он улыбается? Хмурится? Бормочет угрозы смерти? Кто его, нахрен, знает. И я спрашиваю: — Что с тобой случилось, прежде чем ты пришёл сюда? О чём ты хотел рассказать? — Потому что, может, смена темы спасёт меня от того, чтобы жалеть о сказанном, и избавит Джейка от необходимости отвечать. И что, блядь, здесь за климат? Такое ощущение, что температура выставлена на девяносто градусов. Кажется, мой пот уже сам потеет. Джейк опускает руки на стойку, всё ещё сцепив пальцы, и его лицо мрачнеет, когда он наконец говорит: — На встрече, с которой я только что пришёл, был дилер. Я распрямляюсь и подаюсь вперёд на краешек табуретки. Оказывается, до этого сердце билось нормально. — Что? — выдыхаю. — Ты шутишь? — Нет. Кладу свои руки поверх его. — Чёрт. Что случилось? Никаких закусок и дилер? Это место надо просто сжечь к херам. — Было чертовски безумно, — говорит он. — Этот урод тусовался снаружи, просто ждал. Думаю, он там постоянно барыжит. Подошёл ко мне, когда шёл к машине, и я хотел всё, Феликс. Всё, что у него было. Но я отступил, достал телефон и… Джейк опускает глаза, улыбается едва заметно, потом снова смотрит на меня. — И увидел ту фотку, которую ты мне прислал. Я поставил её на заставку. И я смотрю на тебя, читаю твои сообщения — и просто ухожу от него. Просто ухожу. Это было… невероятно. Я такого никогда не делал. Раньше не мог. А потом прихожу сюда, думаю, может, сегодня лучший день в моей жизни, потому что я смог такое сделать, а ты, блядь, берёшь и говоришь, что влюблён в меня. Воздух застревает у меня в горле. Я отдёргиваю руки и медленно откидываюсь назад: — Эмм. Я так сказал? Не думаю, что я так сказал. — Заткнись. Я тебя слышал. — Ну… здесь миллион градусов. У всех могут быть галлюцинации. — Сними толстовку. — Лучше сдохну. — Ладно, — он смеётся, качает головой. — Хочешь знать, как сделать так, чтобы я всегда был в хорошем настроении? — Если для этого нужно снять худи, то нет. — Нет. — Тогда да. Скажи мне, и я начну это делать. Его улыбка медленная, тёплая и чертовски красивая: — Существуй, Феликс. — Что? — Мне просто нужно, чтобы ты существовал. Оставайся здесь, со мной. Вот и всё. Это всё, что тебе нужно делать. И я отвечаю так тихо, будто боюсь, что если он услышит, то передумает и начнёт говорить разумные вещи. Наверное, он и должен бы. — Этого недостаточно. Я ведь просто… я. Но Джейк продолжает улыбаться и говорит: — Ты делаешь меня счастливее, чем любые таблетки, которые я когда-либо жрал. Думаю, что у меня, наверное, уже тепловой удар. И галлюцинации. — Что? — шепчу. — Ты меня слышал. — Ладно, но почему моё тело так реагирует? Наверное, так чувствуешь себя в аду. Снимаю толстовку, бросаю её на колени, и впервые в жизни не трогаю волосы и даже не думаю о них. Я слишком сосредоточен на Джейке, на нас, на этом мгновении. На том самом моменте, о котором никогда не мечтал, что он вообще наступит. — Извини. Да. Я тебя услышал. Но… можешь повторить ещё раз? — спрашиваю. — Пожалуйста? — Ты заставляешь меня чувствовать себя лучше, чем любой наркотик, который я когда‑либо принимал. А я принимал до хрена наркотиков, Феликс. — Ну… а ты пробовал героин? Потому что я слышал, что он чертовски топовый. Можешь у Дина спросить. Он там, сзади. Я начинаю обмахиваться рукой. — Ты что, совсем поехал? — спрашивает он. — Что за хрень? Ты реально только что мне это сказал? — Я не это имел в виду! Я нервничаю! — бормочу, и Джейк опять улыбается. — Посмотри, что ты со мной делаешь! Ты себя слышал? Мне кажется, ты сказал, что тоже меня любишь, но никто, кроме моей мамы, никогда мне такого не говорил. Я знаю, что Дин меня любит, но это другое. Правда? — Если он любит тебя так же, как я, у нас проблема. Ого. — Ладно. Вау. Ты говоришь, что любишь меня. Чёрт возьми. Вот оно. Это реально оно! Я делаю полный разворот на стуле, Джейк смеётся. А я улыбаюсь и снова улыбаюсь. — Чёрт возьми. Ты любишь меня, Джейк. — Я реально люблю тебя, чёрт возьми. — Всегда думал, каково это будет. — Это хорошо, а? — Да. Это всё! Эй. Сегодня у нас у обоих лучший день в жизни. Он поднимает брови: — Нам, наверное, стоит сделать одинаковые татуировки или что‑то подобное. Жаль, что ты не любишь такие штуки. Я открываю рот. А его улыбка сейчас? Просто сносит к херам. Встаю со стула, хватаю Джейка за руку и тяну за собой вдоль стойки, а потом через всю комнату к моему рабочему месту, оглядываясь на него и говоря: — Ты, надеюсь, серьёзно. То есть, серьёзно? Да? Пожалуйста, не шути со мной. — Я же сам заговорил об этом, разве нет? — Да. Но ты боишься игл. Останавливаемся у моего стула, и Джейк откидывает мои волосы с лица, наклоняется и целует меня в лоб. Магия. — Ещё я боялся сказать, что люблю тебя, а всё оказалось в порядке, — говорит он, закручивая пальцами мои локоны, падающие на ухо. — Ты испугался больше, чем я. Помнишь, как потел? — Здесь жарко, — бурчу я, и он тихо смеётся. — И да, мне всё ещё нужна твоя кофта с капюшоном. Не зли меня, прося её обратно. Джейк смотрит то на меня, то за мою спину. — Где она? Рука, которую я спрятал за спиной, напрягается, крепче сжимая мягкий, поношенный хлопок. — Где что? — спрашиваю вызывающе. Джейк ухмыляется, обнимает за шею, притягивает к себе, и мы целуемся, как влюблённые. Потому что знаешь что? Мы влюблены. :) Через несколько часов мы сидим в той же кабине, что и раньше, в захудалом кафе, которое я так люблю, и Джейк ещё не притронулся к своему пончику (а я уже доедаю третий), потому что не может отвести взгляд от татуировки на своём предплечье. Я уже четыре раза спрашивал, не жалеет ли он о своём решении. Сделать первую татуировку — это серьёзный шаг, и я не могу не беспокоиться, что он втайне об этом жалеет, но он не жалеет. Ему нравится (его слова). И он любит меня (всё ещё не могу привыкнуть). Мы оба сделали татуировки на внешнем крае левого предплечья после того, как Джейк осмотрел меня в поисках подходящего места. И хотя наши татуировки выглядят одинаково, они не идентичны. Потому что я написал его — Мы будем в порядке, а он написал мою, и сегодня я обнаружил, что мой парень пишет только заглавными буквами. Мило, правда? Но обе татуировки тонкой черной линией и одинакового размера. Постоянное обещание. — Сколько времени нужно, чтобы снять эту плёнку? — спрашивает Джейк, потянув за край. — Я хочу по-настоящему её увидеть. — Я бы подождал ещё час. Потом снимем. Бросаю кусочек пончика через стол, и он летит Джейку на колени. Джейк наконец поднимает глаза. — Итак. Какой будет твоя следующая татуировка? — спрашиваю. Он выглядит мило и растерянно, пока я не показываю на его руку. — Следующая? — Он качает головой, наконец хватает забытый пончик с глазурью и радужной посыпкой, откусывая. — Больше ничего не сделаю. Это был разовый случай. — Не говори так. Ты чертовски круто выглядишь с татуировкой. — Я серьёзен. Слежу за движением его языка, который облизывает глазурь с губ, и мой член сразу реагирует. — Но я думал, мы договорились о татуировке… — умудряюсь сохранить серьёзное выражение лица. Джейк громко глотает остаток пончика. — Когда, блядь, я соглашался, чтобы ты татуировал мой член? — Ты помнишь! — Я помню этот безумный разговор, да. Но не помню, чтобы соглашался. — О. Подожди. — Стучу пальцем по виску. — Верно. Татуировка была категорически запрещена. — Очень категорически. — Но ты согласился, что я могу кататься на твоем члене, когда захочу. Это был компромисс, который ты предложил. Он кивает, облизывая губы. — Я умный парень. Я наклоняюсь через стол, прижимаясь к нему насколько могу, оставаясь на месте. — И я хочу, Джейк, — говорю я. — Очень хочу. Он поднимает брови. — Сейчас? — Сейчас. — Здесь? — Здесь. — В туалете? — предлагает он. Мы оба поворачиваем головы к единственному туалету в другой части комнаты, потом Джейк вытирает руки салфеткой, а я доедаю последнюю половину пончика (не удивляйтесь). Улыбаемся, сползаем на края сидений, возбуждённые от мысли, что будем трахаться в общественном месте. Веха, мать её! Но дверь резко распахивается, и пожилая женщина выходит, распыляя освежитель воздуха до последней капли. Я морщу нос. Смотрю на Джейка и вижу взгляд: если бы существовало выражение, которое означало бы «Клянусь Богом, если заставишь трахнуть тебя там, убью», он бы его надел. Мы расхохотались. — Блядь, это отвратительно, — говорит Джейк, откидываясь на спинку сиденья. — Я был готов. — Я тоже. Мой член сейчас такой грустный. — Правда? — Он плачет, Джейк. Джейк наклоняет голову, разглядывая мою хандру, затем толкает свою тарелку, сбивая мою пустую в сторону, и предлагает оставшуюся половину своего пончика. — Это помогает, — говорю я, засовывая остатки в рот. — Мм. Но, думаю, нужен ещё один полноразмерный. Сейчас вернусь. Отодвигаю пустую тарелку, встаю из кабинки и иду к прилавку, прижимаясь ладонями и лицом к стеклянной витрине, выбирая новый вкус. Почему бы и нет? Сегодня особенный день. — Взял один с начинкой из нутеллы, — говорю, возвращаясь в кабину. — Повезло. Я прав? Я должен быть нафарширован. Плюхаюсь обратно и протягиваю тарелку, демонстрируя свой выбор, но Джейк опустил голову и сосредоточенно смотрит на свои колени. — Что такое? — спрашиваю я. Он поднимает глаза, и я сразу понимаю, что-то не так. Даже если бы его челюсть не была так сжата и я не слышал его медленного, тяжелого дыхания, я бы заметил разницу: весь день Джейк улыбался, а сейчас он выглядит совсем иначе. Он сдвигает телефон по столу. — Прочитай. Я беру телефон, нажимаю на экран, чтобы яркость стала выше, и читаю сообщение: «Привет, Джейк, это Райли. Извини, что пишу тебе смс, но твой брат не дает разрешение позвонить, он не хочет, чтобы я с тобой разговаривала. Си-Джей ведет себя глупо. Знаю, ему больно, но не думаю, что он справедлив по отношению к тебе. Пожалуйста, не чувствуй себя виноватым за то, что произошло. Это не твоя вина, Джейк. Ребенок не выжил, что бы я ни делала, и ты абсолютно не виноват, ладно? Мне очень жаль, что между тобой и Си-Джеем так вышло. Я знаю, он поймет, что не прав, и все исправит. Обещаю, что попробую с ним поговорить. Я скучаю по твоей выпечке. Очень скучаю. И, конечно, по тебе. Мы оба любим тебя и надеемся, что у тебя все хорошо. Если что-нибудь понадобится, дай знать.» Дочитываю сообщение и смотрю на Джейка, сидящего напротив. — Это хорошее сообщение, правда? — говорю я. — Райли в порядке, и она сказала, что ты ни в чем не виноват, что мы и так знали. Но все равно… мило с ее стороны. — Я возвращаю ему телефон. — Что я упустил? Почему ты выглядишь раздраженным? — Мой чертов брат знает, что я ничего плохого не сделал, и все равно со мной не разговаривает! Джейк отбрасывает телефон, затем размахивает рукой по столу, разбрасывая пустые тарелки и мой нетронутый пончик. — Что за хрень! — рычит он. Наши взгляды встречаются, и его лицо сразу же опускается. — Черт, — шепчет он и резко встает со стула. Я наблюдаю, как Джейк поднимает с пола весь бардак, и извиняется перед персоналом за прилавком. Он так переживает из‑за того, что наделал, что извиняется уже в третий раз, хотя ему снова говорят, что все в порядке и нечего переживать. Потом он сует двадцатку в банку для чаевых и покупает еще два пончика с нутеллой. — Ты не должен был этого делать, — говорю я. Он садится напротив, сдвигает тарелки ближе ко мне, и его голос почти срывается, когда он шепчет: — Прости, Феликс. — Все нормально. Я понимаю. — Просто не могу поверить, что он так со мной поступает. Я смотрю на Джейка: он откидывается на стенку кабинки, грубо трет руками лицо, а потом смотрит куда угодно, только не на меня. Он смотрит в окно. На свою татуировку. На стол, который дрожит, потому что, кажется, он не может удержать ногу на месте. — Джейк, — тихо зову я. Он не отвечает. И у меня начинает тянуть в груди — неприятно, тяжело. Я беру пакет с пончиками, чтобы забрать их с собой, хватаю Джейка за руку и вытаскиваю из кабинки. Держу его за руку по дороге к машине, держу всю дорогу до дома, и стараюсь не вздрагивать, когда он слишком сильно сжимает мои пальцы. Я выдержу. Могу выдержать. — Все будет хорошо, — повторяю ему. И знаю, что он меня слышит, но от этого не становится легче. Я все равно волнуюсь. Волнуюсь так, что не сплю всю ночь. И если где-нибудь встречу Си-Джея — клянусь, я убью его.