Подарок для Ким Сынмина

Дорога обратно казалась Сынмину одновременно бесконечной и стремительно короткой. Каждый красный свет был пыткой, каждый поворот — шагом к чему-то, что одновременно пугало и манило.  Когда он наконец зашел в общагу, в воздухе витал тонкий, соблазнительный аромат — не просто еды, а чего-то домашнего, тщательно приготовленного. И свет… в гостиной не горел яркий верхний, только теплый желтый свет настольной лампы и мягкое мерцание гирлянды, оплетающей оконный проем. Сынмин замер в прихожей, прислушиваясь. Минхо вышел из кухни к нему. Он был в простых темных штанах и мягком сером свитере, закатав рукава до локтей. В руках он держал две тарелки с чем-то пахнущим травами и сыром. — Проходи, чего замер? — Нет, я… — Сынмин поспешно снял обувь и куртку, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Он ожидал многого, но не этого — тихой, почти домашней сцены. Гостиная была преображена. На низком столике, заменявшем обеденный, были расставлены тарелки, простые, но изящные, и даже салфетки, свернутые как в ресторане. — Ты… это все сам? — не удержался Сынмин. — А кто же еще? Феи-помощницы? — Минхо усмехнулся, ставя тарелки на стол. — Паста с трюфельным соусом. Ничего сложного. Садись. Пока не остыло. Они сели напротив друг друга. Впервые за этот вечер между ними не было экранов, занавесок или спешки. Были только они, тишина и осознание, что впереди — часы полной свободы. — Я думал, что ты… — начал Сынмин. — Что я сразу наброшусь на тебя, как только закроется дверь? — Минхо закончил за него, откинувшись на спинку дивана. Его улыбка стала мягче. — Я тоже думал об этом. Весь день. Но потом решил… нам нужно немного выдохнуть сначала.  — Да, я согласен. Всё так стремительно… — Сынмин наконец оторвал взгляд от тарелки и посмотрел на Минхо. Его пальцы беспокойно теребили край салфетки. — Я до сих пор как будто не верю, что это происходит.  — Это реальность, — тихо сказал Минхо, и его рука, будто сама по себе, потянулась через стол. Она не дошла до руки младшего, замерла в сантиметре от его запястья, лежащего рядом с бокалом. Сынмин посмотрел на эту руку, потом медленно перевел взгляд на Минхо.  — Я знаю, — прошептал он. И затем, осторожно, как будто боясь спугнуть, накрыл своей ладонью его пальцы. — Теперь знаю. Ужин прошел под тихую, меланхоличную музыку, которую включил Минхо. Они говорили о всем и ни о чем: о съемках, о глупом случае с Чанбином днем, о планах на отпуск. Напряжение медленно, но верно таяло, превращаясь в другую, более глубокую близость.  — Доедай, — наконец сказал Минхо. — Потому что я, честно говоря, приготовил кое-что на десерт. И это не тирамису. — Я всё уберу — это моя работа, — прошептал Минхо.  — А твоя — решить, что ты хочешь делать дальше. Смотреть фильм? Что-то еще? Или… — он не закончил, просто отвел глаза в сторону спальни, дверь в которую была приоткрыта, выдавая слабый свет ночника. — Я… не хочу смотреть фильм, — тихо сказал Сынмин. Минхо выдохнул, и в этом выдохе прозвучало облегчение и торжество. Он взял его лицо в ладони, осторожно, как что-то хрупкое и бесценное. — Слава богу, — прошептал он. — Потому что я, честно говоря, уже приготовился к трехчасовому марафону просмотра. И это было бы пыткой. И он поцеловал его. Медленно, сладко, без той отчаянной жадности, что была днем. Минхо повел его в спальню не торопясь, его поцелуи были бесконечно терпеливыми, разжигая огонь не резко, а долгим, тлеющим прикосновением. Пришлось оставить сразу все дела на потом. Он целовал веки, заставляя Сынмина закрыть глаза и полностью довериться ощущениям. Губы скользили к вискам, затем медленно, с бесконечными остановками, спускались по шее, задерживаясь в ямочке у основания горла. Минхо не спешил. Он раздевал Сынмина, обнажая кожу сантиметр за сантиметром.  — Ты такой красивый, Ким Сынмин — прошептал он напротив его живота, чувствуя, как мышцы напрягаются под его губами. — И так невероятно отзываешься. Его губы нашли грудь Сынмина, нежно обхватывая один сосок, в то время как большой палец другой руки медленно, с гипнотической нежностью, водил по другому. Контраст между влажным жаром рта и шероховатой нежностью пальца заставил Сынмина выгнуться со стоном, который он больше не пытался подавить. Минхо отвечал губами на его шее, вдоль ключицы, возвращался к груди, и каждый его поцелуй, каждый прикус, каждый ласкающий круг языком будто ставил невидимую метку, одновременно с этим он сам снял с себя всю одежду, чтобы все внимание было сосредоточено только на младшем. Он целовал чувствительную кожу нижней части живота, ощущая, как мышцы там судорожно вздрагивают. Его руки мягко раздвинули бедра Сынмина, а губы и язык обратили внимание на внутреннюю поверхность бедра — нежнейшую кожу. Потом язык Минхо коснулся головки, Сынмин вскрикнул, вцепившись пальцами в его волосы. Минхо удерживал его бедра своими сильными руками, не давая тому закрыться, и его движения языком были сначала робкими, потом более уверенными, находящими темп и давление, от которых сознание Сынмина начинало расплываться в белом шуме наслаждения. Затем он взял в рот. Не сразу полностью, а медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя Сынмину и себе привыкнуть к новым ощущениям. Его язык стал главным инструментом — плоским и широким, он водил им по самой чувствительной нижней части, затем делал упругие, круговые движения вокруг головки. Время от времени он полностью отпускал его, чтобы перевести дух и покрыть всю длину горячими поцелуями, его взгляд при этом не отрывался от лица Сынмина, наблюдая за каждой сменой выражения. Он чувствовал, как тело Сынмина напрягается перед кульминацией, и замедлялся, переходя на легкие, щекочущие прикосновения кончиком языка, продлевая наслаждение. Одна его рука ласкала мошонку, нежно перебирая пальцами, а другая крепко лежала на его животе, чувствуя, как тот судорожно вздымается и опадает. Когда Сынмин, потеряв всякий контроль, с рычанием предупредил о приближающемся пике, Минхо не отстранился. Наоборот, его движения стали глубже, увереннее, его руки крепче держали Сынмина за бедра, позволив кончить ему в рот.  После, когда дыхание немного успокоилось, но напряжение между ними никуда не делось, а лишь преобразовалось в новое, глубокое любопытство, Сынмин сам потянулся к Минхо. Его движения были менее уверенными, но полными такого же жгучего желания отдавать удовольствие. Он мягко подтолкнул Минхо, чтобы тот лег на спину, а сам расположился сбоку, оказавшись лицом к возбужденному, влажному члену Минхо. Его верхняя рука свободно легла на напряженный живот Минхо, чувствуя под ладонью каждый прерывистый вдох. А голова удобно устроилась рядом с его бедром, а свободной рукой он мог ласкать все, до чего мог дотянуться — внутреннюю поверхность его мощных бедер, яички, промежность. Он начал с долгого, томного поцелуя на внутренней стороне бедра, совсем близко к паху, заставляя Минхо вздрогнуть. Потом, не торопясь, взял его член в руку, чтобы медленно, с наслаждением провести от основания до головки, собирая капельки влаги и размазывая их по горячей коже. Эта поза была для Минхо и неожиданной, и невероятно возбуждающей. Он сидел, опираясь руками позади себя, полностью открытый и отданный на милость Сынмина. Вид Сынмина, полностью поглощенного тем, что он делает, с темными, полными решимости глазами, сводил Минхо с ума. Он мог только наблюдать, как тот владеет его телом, и стонать. Он больше не мог сидеть прямо, его локти подогнулись, и он рухнул на спину, его руки беспомощно вцепились в простыни, а тело вздымалось в бессильных толчках навстречу каждому движению. — Сынмин, я так кончу, это слишком хорошо — с трудом смог произнести Минхо.  Тогда Сынмин сбавил темп и интенсивность, но не выпуская его член изо рта.  Левая рука Минхо переместилась на спину Сынмина и еще ниже, скользя между половинок, вызывая новый приступ дрожи. Его пальцы отправились дальше, к яичкам, нежно перебирая и поглаживая, вызывая у Сынмина приглушенные стоны, которые отдавали вибрацией на его член.  Минхо, смочил средний палец слюной и медленно, с бесконечной осторожностью, начал ласкать его напряженный вход. Сначала это были просто круговые, поглаживающие движения подушечкой пальца, на которые тело Сынмина отзывалось непроизвольными толчками бедер. — Расслабься… все хорошо… — хрипло прошептал Минхо, чувствуя, как он напрягается. И Сынмин, доверяя ему полностью, попытался отпустить контроль. Когда палец Минхо, мягко, но настойчиво, начал проникать внутрь, Сынмин на мгновение замер, и его рот ослабил хватку. Это было новое ощущение растяжения и полноты. Минхо двигал пальцем с невероятной нежностью, всего на небольшую глубину, скорее лаская внутренние мышцы, чем стремясь проникнуть глубоко. Он нашел определенную точку, и когда подушечка его пальца скользнула по ней, Сынмин взвыл, его тело выгнулось дугой, а рот инстинктивно сжался вокруг члена Минхо. Это был замкнутый круг наслаждения: каждое движение Сынмина ртом вызывало ответную волну удовольствия у Минхо, которая выражалась в более уверенных, целенаправленных ласках его пальца, что, в свою очередь, сводило с ума самого Сынмина, заставляя его двигаться ртом с новой, неистовой страстью. Они нашли этот порочный, восхитительный ритм. Дыхание их смешалось в один прерывистый хор, тела были покрыты потом и дрожали в унисон. Когда кульминация наконец настигла Минхо, он подался вперёд бедрами вглубь горячего рта Сынмина, совпадая с последним, целенаправленным нажимом пальца внутри него. Сынмин, почувствовав пульсацию и солоноватый вкус, сам рухнул в объятия бесконечного спазма, его член нетронутый касанием, выплеснул наслаждение между их тел. Они оставались в этом сплетении еще долго, пока судороги не стихли. Минхо медленно, бережно извлек палец и обеими руками притянул Сынмина к себе, чтобы они могли лечь лицом к лицу. Долгое время они просто лежали, чувствуя, как бешеные сердца успокаиваются в унисон. Никто не говорил «я люблю тебя» вслух, но это витало в воздухе, гуще любого запаха, громче любого стука сердца. Это было в каждом ласковом прикосновении Минхо, вытирающего капли пота с его виска, в том, как Сынмин прижимался к его объятиям, как к единственному безопасному месту в мире. — Знаешь… — Минхо начал и замолчал, как будто собирался с мыслями. Его пальцы на секунду замерли между лопаток Сынмина. — Я так часто это представлял. Прямо так. Вот это чувство. Твое тело под моей рукой, твои стоны, как ты меня касаешься… Но в моих фантазиях… это всегда было немного страшно. Сынмин не шевелился, боясь спугнуть ход его мыслей, но его сердце сжалось. — Почему?  Минхо глубоко вздохнул, и его грудь поднялась и опустилась. — Потому что я не был уверен. Совсем. — Он снова замолчал.  — Ты был… таким ярким, но таким закрытым. Дружил со всеми, улыбался всем, но где-то глубоко внутри… ты был где-то далеко. Я ловил на себе твой взгляд иногда, но ты тут же отводил глаза. Я думал… думал, что, может, ты просто вежлив. Или что я тебе неинтересен. Или, что хуже всего, что я своим поведением, своими дурацкими шутками и подколами… оттолкнул тебя. Каждое слово было тихим, но от этого не менее весомым. Сынмин почувствовал, как по его спине пробежала дрожь — не от холода, а от осознания. Он приподнялся на локте, чтобы увидеть его лицо. В тусклом свете, пробивавшемся из гостиной, черты Минхо казались сглаженными, уставшими, а в глазах, таких темных и серьезных, плавала редкая, уязвимая искренность. — Ты никогда не отталкивал меня, — тихо, но очень четко сказал Сынмин. — Я… я просто боялся. Боялся, что это только мне кажется. Что я все выдумал. Что если я что-то скажу или сделаю, ты посмотришь на меня с недоумением, и всё… всё разрушится. Наша дружба, наша работа… всё. На губах Минхо дрогнула тень улыбки, грустной и понимающей. — Мы оба дураки. — Я так долго хотел этого. Возможности прикоснуться и разговаривать вот так. Видеть, как ты доверяешь мне. Видеть твое лицо, когда тебе хорошо. Это было моей самой большой, самой пугающей мечтой. Он говорил медленно, подбирая слова, и Сынмин видел, как трудно ему дается эта откровенность.  Он снова лег, прижимая Сынмина к себе, и они лежали, прислушиваясь к биению двух сердец, которые, наконец, нашли общий ритм. Эмоциональная нагота, которую они только что пережили, чувствовалась даже более обнаженной и интимной, чем физическая. — Значит, — тихо сказал Сынмин, уже засыпая, уткнувшись носом в его шею. — Никаких больше массажеров без инструкций? Минхо рассмеялся, и смех его был счастливым и почти беззвучным. — Ну думаю один особенный я всё-таки куплю, раз уж ты так этого хочешь.