Спать с кем попало

Он движется сверху. Невыносимо медленно, с умопомрачительной ритмичностью и тягучим удовольствием, от чего у Хонджуна темнеет в глазах, сжимаются пальцы на ногах и сводит челюсть. В непроглядной тьме спальни широкая, нависшая над ним тень затмевает собой виднеющийся слабый свет из незашторенного окна, съедая очертания комода, зеркала да и сами стены. Он — его чёрное солнце, поглотившее вселенную, и Хонджун заперт в его эпицентре, тисках соблазнительных бёдер и петле цепких рук, упёршихся в матрас по обе стороны от головы. Сама власть кого-то другого, кому можно легко отдаться и попросту забыться без задней мысли, отдаёт чужеродностью и надетым наизнанку платьем. В обычной жизни за пределами мягкой кровати Хонджун далеко не из тех, кого так легко придавить к матрасу. Но здесь, сейчас, под этим сильным телом он забывает про всякое сопротивление и чувствует обжигающе постыдную правильность, потому что сбежать не получится, даже если он попытается пойти наперекор заданному сценарию. Лицо над ним размыто и отчётливо ощущается горячее дыхание где-то надо лбом. Сквозь нарастающий шум пульса в ушах Хонджун слышит низкий рокот зарождающегося смеха в груди и руками скользит по бокам незнакомца, по выпирающим рёбрам, обтянутым упругой кожей, по железным мышцам спины, которые играют под его ладонями с каждым движением, находя подушечками пальцев старые шрамы. Хонджун знает их на ощупь, знает, как ложатся на них его губы, целуя их в полусне, знает их вкус. Движения ускоряются, и ритм теряет плавность, сбивается, становится жадным и ненасытным, как и сам Хонджун. Парень на бёдрах издаёт сдавленный стон, рвущийся из сердца, и Хонджун сжимается в ответ, впиваясь ногтями ему в спину. Тому такое явно приходится по душе, раз его дыхание срывается в полустоне. На самом пике, когда мир сужается до точки белого беспощадного огня в основании позвоночника, Хонджун впервые за всё время любви поднимает взгляд. Свет от уличного фонаря, пробивающий щель между шторами, падает косой полосой, рассекает темноту и освещает лицо. А за ним и блестящие от пота виски, тёмные брови, сведённые в момент концентрации. Влажная нижняя губа сексуально захвачена зубами, и столь знакомый, машинальный жест вызывает в Хонджуне прилив нежности, что больно сжимает горло. И глаза, которые смотрят на него сверху вниз, не мигая, почти янтарные в этом скудном свете. Они смотрят внутрь, в самую сокровенную часть души, и в них Хонджун видит смутное отражение себя, искажённое наслаждением. Парень счастливо улыбается, отчего его щёки становятся более заметными и выраженными, и беззвучно двигает губами, пытаясь донести важную мысль. При всём своём желании понять, услышать, а после и самому ответить, выговорить его неуловимое имя, которое он должен знать, которое всё вертится на языке, изо рта вырывается только бессловесный выдох. И тут парень делает то, что делает всегда. В самый последний миг, когда контроль уже рассыпается в прах, он медленно наклоняется, кладя огромную, тёплую ладонь на шею Хонджуна, большим пальцем проводя по линии челюсти и ощущая дрожь. Пухлые губы касаются виска, невнятно шепча прямо в кожу, в кость, в мозг бессмысленные слова, тонущие в гуле крови, зато интонация ясна безупречно. Это обещание «до следующего раза». Свет в глазах меркнет, сменяясь вспышками неона. Тяжесть тела на нём обмякает, и по животу разливается липкое и реальное тепло. Хонджун лежит неподвижно, уставившись в потолок, постепенно проступающий из тьмы, с трещинкой в углу. Во рту различим вкус меди, в голове — пустота, и только на периферии сознания, как угасающая вспышка на сетчатке, пляшет образ: покрасневшие щёки, тень от длинных ресниц, улыбка в момент наивысшего наслаждения. Он хватается за этот образ, цепляется за него изо всех сил, но он тает, оставляя лишь острое, сладкое и горькое одновременно чувство невосполнимой потери. Хонджун просыпается от собственного сухого хрипа, вырвавшегося из пережатого горла. Сведённая в жёсткую, непослушную клешню правая рука впивается ему в шею. Он не на шутку пугается и с усилием отрывает пальцы от себя, судорожно глотая, и тупая боль пронзает гортань, подтверждая реальность произошедшего. Слипающиеся пока глаза кое-как привыкают к предрассветному сумраку. Вскоре вторым эшелоном приходит и другое ощущение, более знакомое. Будто боясь раздавить что-то хрупкое внутри себя, он опускает левую руку под одеяло. Кончики пальцев опускаются ниже пупка и наталкиваются на влажное, уже начинающее холодать пятно, после чего его тут же пронзает стыд. «Опять. Боже мой, опять.» Хонджун до помутнения в глазах садится на кровати под жалобный скрип пружин и смотрит на свои руки, которые только что душили его. На них нет следов, но кожа на шее пылает, и он дотрагивается до неё и морщится. Однако в глубине физического дискомфорта прячется постыдный отголосок воспоминания о прикосновении большой ладони, у которой была одна цель — держать и контролировать. Он трясёт головой, пытаясь стряхнуть призрак необъяснимого, а объяснений действительно нет никаких. Ему двадцать лет, он взрослый, физически здоровый, вменяемый, у него нет лунатизма или ночных кошмаров. По крайней мере, так было до этого продолжающегося чуда. Хонджун откидывает одеяло, стягивает мокрые и откровенно по-мужски пахнущие боксерсы, с отвращением швыряя их в общую кучу грязного белья, где уже лежит несколько пар таких же свидетелей предыдущих ночей, и сидит с глазами навыкат. Это Ким Хонджун, и вот уже порядком несколько месяцев его жизнь расколота напополам. Днём он — прилежный, дотошный студент факультета искусствоведения, всегда укладывается в дедлайн, его конспекты аккуратны и расписаны строго по планам, кое-где даже помечены маркерами. Он вежливо, осторожно и отстранённо общается с одногруппниками, больше отдавая предпочтение тишине съёмной однушки шумным вечеринкам в безбашенном кампусе. Днём мир до боли прост и состоит из строгих графиков, запаха кофе и мягкого гула кондиционера в лекционных залах — так банально и обыденно. А ночью он проваливается в другое измерение, где законы физики и приличий теряют силу. Где тело становится ареной для бессловесного, бессовестного и страстного спектакля с одним-единственным, неизменным партнёром, чьё лицо ускользает с каждым рассветом, приносящим разрядку. Где ценный в дневной жизни контроль растворяется в горячее подчинение. Где собственные руки действуют по каким-то извращённым правилам, повторяя жест призрачного удушья, который во сне воспринимается формой предельной близости — последней границей, что можно пересечь. Вот где-то тут и может показаться, что что-то не так. Часы на тумбочке показывают 7:47, тогда как первая пара начинается полдевятого. Он опоздать не может. Паника сжимает его за горло — на этот раз метафорически. Он опоздает. Ким Хонджун, чей будильник заведён с запасом в двадцать минут на всякий пожарный, сейчас опоздает на проходной, наискучнейший семинар Хван Сонмина, который постоянно смотрит на опоздавших так, будто те лично оскорбили его предков и нагадили ему в мак-завтрак. «Всё, пиши пропало», — мысленно стонет он, вскакивая и едва не летя лицом в комод. Он как пьяный несётся к стулу, где с вечера аккуратно сложена одежда. Тёмные джинсы? Футболка? Натянул задом наперёд, выругался, снял, перевернул. Худи? Нашёл только то, что вчера носил, что пахнет дождём и тоскливым одиночеством. Придётся терпеть. Он скачет на одной ноге, надевая задубевшие носки не первой свежести, и в этот момент на тумбочке вибрирует телефон. В небольшом чате «мы не списываем ♥» на несколько человек уже разворачивается комедия: рыжий с ножом (08:01): йоу, пасаны, кто на казнь к маэстро? дед-самурай опять будет палить на поражение. Sanity (08:05): Мы с Уёном уже в тут. Стоим, дрожим. Хон, ты чё, слился? Ты ж обычно тут первый, как дурак на распродаже. Уён 🍑💋✨ 67 #римпал (08:10): DJ, тебя чо, смыло ночным ливнем? или призрак твой ночной не отпускает? прынц на белом коне, блятт 😏🍆 ИЛИ В БЕЛОЙ КОНЧЕ ЛОЛ Хонджун фыркает, пытаясь одновременно застегнуть ширинку и напечатать дрожащими от негодования пальцами.

Hj (08:15):

НЕ УМЕР

ОПАЗДЫВАЮ

РЖАТЬ НЕ НАДО

УБЬЮ

И открывает висевшее в уведомлениях сообщение. 21-я звезда Ориона (07:33): Джун, ты живой? Ты вчера в 22:03 сказал «споки, иду спать» и пропал. У нас же семинар в 8:30. Всё ок? А это Сонхва — его лучший друг и единственный адекватный человек в окружении, кто не смеётся над его «ночными проблемами», притом смешно хмурит брови и спрашивает, выспался ли он. Хонджуну стыдно перед ним больше всего.

Hj (08:17):

Всё ок, проспал.

Бегу.

Придержи пж место, молю.

И конспект потом дашь, если я умру по дороге.

21-я звезда Ориона (08:17): Место придержу. Но умри красиво. И смени футболку, вчерашнюю тебе обляпали соусом. Не позорься перед маэстро. Хонджун краснеет ещё сильнее и пихает телефон в карман, не отвечая, натягивает кроссовки на босую ногу, чёрт с ними, с носками! — и вылетает из квартиры. Его жизнь — вечный спринт от последствий ночных глюков к дневной видимости нормальности. И так каждый день он мчится по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, выскакивает на улицу к метро, лавируя между медлительными офисными работниками, пока рюкзак бьёт его же по спине. В вагоне метро, задыхаясь и пытаясь придать лицу безмятежное выражение, он думает о том, что сегодня после пар надо будет забежать в библиотеку, взять книгу по барокко, потом сварить наконец нормальный ужин, а не лапшу, как всегда, потом… Потом будет ночь, и он снова окажется в той же кровати, с тем же незнакомцем, с теми же руками на своей шее. Он закрывает глаза, прислонившись к стеклу. Жизнь Ким Хонджуна — это сплошное «потом». Потом разберусь с этим, потом найду объяснение, потом это прекратится. А пока надо просто бежать и не думать, не вспоминать, не чувствовать тягучий след тепла внизу живота и пустоту в груди, которая почему-то болит сильнее, чем сведённая судорогой челюсть. «Добеги, сядь, запиши всё, что говорит старик Хван. А там видно будет», — думает он под ритмичный стук колёс. И он бежит, как и последние несколько месяцев, из ночного кошмара в дневную гонку. Вот только единственное, что его по-настоящему пугает — это то, что в обоих этих мирах он будто совершенно один. Кроме, конечно, того призрака в постели, который, похоже, никуда уходить не собирается.

***

Они тусуются в баре «Бессонница», который был выбран Саном и Уёном исключительно из-за глупого каламбура. Сан заявил, что это «идеальное место для Хонджуна, ведь у него бессонница от ночных приключений». Сейчас Хонджун с ненавистью смотрел на неоновую вывеску с совой, держащей бокал, и думал, что лучше бы они пошли куда угодно, только не сюда. Но просто пойти домой он не смел, слишком свежи развратные воспоминания. Хонджун сидит, вертя в пальцах бокал с чем-то тёмным и горьким. Он уже на втором, и алкоголь делает своё дело — развязывает язык, притупляет чувство стыда и плавит мозг покруче оргазмов. Сан и Уён, как всегда, обычно и привычно, прилипли друг к другу, точно два магнита, потерявшие северный полюс, и один другого стоит. Рыжий Минги с горящими глазами что-то кричит о новой инсталляции в галерее и о том, что его соулмейт обязательно должен оценить и оценит «пост-апокалиптическую эстетику как из Сталкера». Сонхва тем временем молча курит электронную сигарету, мутным и отстранённым взглядом окидывая собравшихся и параноидально мониторя цену на такси — он недавно окончательно порвал с парнем, которого считал своей второй половинкой, и теперь зыркает на всех влюблённых, включая Сана и Уёна, с усталой брезгливостью и разочарованием. — Ну что, — поднимает тост Сан, обнимая Уёна за плечи, хотя там скорее за мягкие подплечники. — За мир во всём мире! — За то, чтобы находили именно то, что ищете, бог в помощь, — добавляет Уён, и они чокаются с гордостью после оглашения столь сакральной мудрости. Хонджун чокается со всеми автоматически и едва ли делает глоток, — пиво уже кажется помоями. Он ловит на себе взор Сонхва, который складывает ногу на ногу и расстёгивает пуговицу на воротнике рубашки. Ему явно здесь некомфортно, по крайней мере, сейчас. Сонхва знает, каково это иметь в голове навязчивую идею о ком-то, кто, возможно, даже не существует. И вот, на третьем бокале, когда шум вокруг становится густым, как сироп, Хонджун не выдерживает. — У меня проблема. Все замолкают: Минги аж замирает с кусочком надкусанного льда на языке, лобызающиеся Сан и Уён отрываются друг от друга, поворачивая к нему заинтересованные лица, Сонхва, выключив телефон и сдавшись, медленно выдыхает пар неудачными кольцами. — Опять научник-садист? — оживляется Сан, всегда готовый к бытовым драмам и уже красный, как рак. — Хуже, — Хонджун качает головой и смотрит в тёмную, пузырящуюся жидкость в бокал со своим кислым отражением. — Мне снятся одни и те же сны. Точнее, один и тот же человек. Очень… откровенные сны. — О, другая песня! — подмигивает Уён, не находя в этом ничего катастрофичного. — Ну, с кем не бывает. У меня тоже иногда… — Нет, — резко обрывает его Хонджун, поднимая глаза. — Не «иногда». У меня такое каждую ночь, ну почти. И это не просто… образы. Это он, конкретный причём и яркий. Я знаю его тело лучше, чем своё. У него родинки здесь и здесь, — он тычет себе куда-то на грудь, — шрам на колене, как молния, пальцы длиннющие. А ещё он намного выше меня. И когда он… — и с силой сглатывает, чувствуя, как горит лицо. — Каждое утро я просыпаюсь и… понимаете? С мокрыми штанами и… красными полосами на горле. Потому что во сне… он это любит, типа держать за шею. И из-за этого я сам себя душу во сне. Он выдыхает, прижимая лоб к поверхности столика, и стыдливо ёжится, опуская плечи. Признание вырвалось больно, но стало легче. На секунду. Как вдруг раздаётся хриплый смешок невпопад. Не сдержавшись, Уён магически захватывает пальцами своё хихикающее выражение лица, выбрасывая его через плечо, и прикрывает рот рукой, но его продолжает ощутимо трясти от хохота. — Боже… Хонджун, — он-таки давится смехом. — Ты серьёзно? У тебя регулярные влажные сны про какого-то воображаемого гиганта? Клянись, что тупо пересказал сюжет психодела про пубертат! Сан сначала смотрит ошарашенно. — Постой, а как же… лицо? Ты его видишь? — Вижу! — практически кричит Хонджун, хватаясь за эту соломинку. — Вижу в самый последний момент. Оно… идеальное. Но я забываю наутро. Оно просто стирается, остаётся только чувство, что я его… ну, будто бы знаю. Что он мой соулмейт. Последнее слово летит в наступившую тишину. Тут уже не выдерживает Минги. — Соулмейт?! — он распахивает глаза, ударяя ладонью по колену. — Да ты что! Твой соулмейт общается с тобой через порно-сны и удушающие практики? А я ведь всегда говорил, что связь душ — это не про милые взгляды и прогулки под луной, это про тёмную синхронизацию! Бро, ты, возможно, открыл новую форму духовной связи! Секс-телепатию с элементами БДСМ! Сан, наконец, разражается смехом. — Прости, прости, — и вытирает слезу. — Просто это так на тебя не похоже. Ты же наш тихий, застёгнутый на все пуговицы Хон. А тут такое… Твоя душа, получается, по ночам превращается в суккуба! Хонджун сидит, сжавшись. Добродушный, беспощадный смех обжигает его сильнее, чем стыд. Они не верят. Они видят в этом только повод для абсурдной шутки. — А вы? — чётко спрашивает он, глядя на Сана и Уёна. — Вы же нашли друг друга, как соулмейты. Расскажите, как это было? Те двое переглядываются, и Уён улыбается сладко, и немного самодовольно, что Хонджун ненавидит. — О, это было глупо, — начинает Сан, мечтательно закатывая пьяные глаза, иногда покачиваясь. — Мы пришли бить тату и… — И оказалось, что пришли с одним эскизом, — подхватывает Уён, опуская ладонь Сану на колено и сжимая. — И тут… бац. Как будто током ударило в голове. И мы просто знали без слов. Просто посмотрели друг на друга и поняли: ну мой. Такая вот у нас миндальная связь. Они сияют с чистой, глупой, социально одобряемой сказкой. Никаких мокрых простыней, никаких синяков на шее, никаких пошлостей. — Да простое совпадение, ей-богу, — говорит Сан, возвращаясь к реальности. — Может, тебе просто не хватает реального парня, а мозг так компенсирует? Или стресс? Или ты посмотрел что-то перед сном? Хонджун чувствует, как надежда, с которой он затеял этот разговор, уходит сквозь пальцы. Они не понимают. Никто не понимает. — Перестаньте, — хрипло начинает Сонхва, выпуская облачко пара, и разгоняет рукой выдыхаемый дым. — Вы все несёте чушь. «Миндальная связь», «Секс-телепатия», — и поворачивается к Хонджуну всем корпусом, закинув руку на спинку диванчика. — Если ты так уверен, что это не просто сон, начни его записывать, как только проснёшься. Что было вокруг, что он говорил, как выглядел, что чувствовал. Рисуй, если хочешь. Может, в этих деталях будет ключ. А может, и нет. Но хотя бы перестанешь чувствовать себя сумасшедшим. — О, да! Веди дневник снов! Как средневековые алхимики! «Сегодня ночью дух явился ко мне в облике высокого мужчины, совершил со мной греховный акт и оставил семя в знак связи!» — Заткнись, Минги, — беззлобно бросает Уён, выуживая меню из-под наставленных пустых бокалов. — Сонхва прав. Попробуй, ты ничего не потеряешь. А там посмотрим. И Хонджун смотрит в свой бокал с недопитым пивом на столике, заваленном стаканами и крошками от чипсов. В ушах ещё гудит от смеха Уёна и философских рассуждений Минги. Он водит по тёмному пятну от колы пальцем, чувствуя липкость. Вывернутая наизнанку и высмеянная история кажется на фоне всего теперь чем-то мелким, нелепым, как этот пролитый напиток, но под рёбрами ещё ноет щемящая пустота. Шумный и яркий мир продолжает крутиться, не замечая, что где-то в его центре сидит парень с трещиной в реальности. Лёд и стекло стучит по зубам. Хонджун отпивает последний глоток, морщится и отставляет стакан. В голове гул метро, смех друзей, музыка из бара — всё исчезло. Пальцы, всё так же липкие теперь от забытого на столе леденца, сжимают чёрную, гелевую ручку. Хонджун сидит ровно в той же позе, что и вчера на диване в баре, и смотрит на белизну нового блокнота, чувствуя, как память уже начинает предательски размывать образ, который был так ясен пять минут назад, в момент пробуждения. Щёки… Какие щёки? Острые? Мягкие? Глаза… какого они были цвета? Янтарные? Карие? Тёмные? Это же всё одно. Знакомая паника подступает к горлу. Он теряет его. Прямо сейчас, сидя за этим столом, он теряет единственное, что у него есть. Чертыхнувшись, Хонджун вдавливает ручку в бумагу и выводит дрожащими буквами вверху страницы дату. И понеслась. «Проснулся в 5:17 с рукой на горле. От него пахло мятой. Он стоял за матовым стеклом и сразу оказался на мне. Шрам на колене слева. Мы целовались, пока он скакал. Мои руки были над головой, он держал их одной рукой. Другой…» Хонджун останавливается от сбившегося дыхания, на вздохе прикрывает глаза и пишет дальше, быстрее, торопясь успеть, пока картинка не рассыпалась в прах. «…другой водил по горлу, большим пальцем давил на кадык. Не больно, это его контроль. Я не мог пошевелиться и не хотел. Он сказал что-то низким, томным голосом. Не слышал. И я проснулся». Он откидывается на спинку стула. На помятой на краях странице запечатлён его несвязный рассказ. И что с того, и кому это надо?.. Но думать рационально пока рано, Хонджун переворачивает страницу, хватая карандаш из ящика, закрывает глаза, пытаясь вызвать в воображении то лицо, что мелькнуло в свете фонаря. Рисует лицо, с особенно сильным нажимом прорисовывает линию щеки, ещё одну. Глаза… Он рисует два миндалевидных овала с пустыми зрачками. Это не он. В отчаянии он пишет рядом с рисунком: «Глаза смотрели ВНУТРЬ!!! Свет из окна падал, и они были светлые? Нет. Тёмные, с бликами. Как мёд? Коньяк? Нос с горбинкой. Губы… нижняя губа полная, он её прикусывает всегда. ВИСКИ БЛЕСТЕЛИ ОТ ПОТА. ВОЛОСЫ ТЁМНЫЕ, НА ЛБУ ПАРУ ПРЯДЕЙ». Он бросает карандаш. Рисунок похож на детский фоторобот, что хочется вырвать. Уже на следующий день Хонджун просыпается от того же хрипа и липкой прохлады на животе. Не открывая глаз, не двигаясь, он мысленно повторяет: «Он был в белой рубашке с закатанными рукавами, на запястье видно чёрный шнурок. На полу был белый и пушистый ковёр. За окном ночной город, много огней, мы высоко. Он смеялся». И только потом, закрепив это в памяти, он, спотыкаясь, бежит к столу и блокноту. Он всё записывает и даже пытается зарисовать шнурок на левом запястье. Блокнот быстро заполняется и становится похожим на странный гибрид судового журнала, эротического рассказа и криминального портрета. «Родинки на груди, одна выше, вторая ниже. Целовал там». «В ухе левом прокол, но серьги нет. Иногда дотрагиваюсь до неё языком». «Большие и шершавые руки. Пальцы длинные». «Когда устаёт, морщит переносицу». «Знает, что мне щекотно под рёбрами с правой стороны, и использует это». Но чем полнее становится портрет в блокноте, тем безнадёжнее кажутся поиски в реальности. Хонджун начинает ловить себя на том, что высматривает высоких парней на улицах, в метро, в университете. Он изучает их руки, уши, походку, но всё бесполезно. Один слишком грузный, у другого не тот взгляд, у третьего тоннели в ушах, но нет того чувства магнитной, сокрушительной узнаваемости, которая сшибает его с ног во сне и кладёт под него. Иногда, листая заполненные страницы, он чувствует глухую ярость. Он знает об этом человеке столь интимные и пугающие вещи, но не знает самого главного — его имени. Где он живёт, существует ли он на самом деле? Впитавший весь его стыд и тоску блокнот лежит на столе, как карта сокровищ, ведущая в никуда. Он ловит призрака на кончик пера, но призрак ускользает с каждым рассветом, оставляя после себя лишь влажные пятна на простыне и сухие строчки на бумаге. Но Хонджун продолжает фиксировать, потому что в этих записях его любят. Пусть и на бумаге, пусть и во сне.

***

Бутылки, обёртки от пиццы, пластиковые стаканчики и громкий смех. Обычно похожая на келью отшельника квартира Хонджуна сегодня больше напоминает поле брани, именно что нецензурной брани. Она ещё проявляется во время вечеринок и усугубляется высоким градусом. Уён опрокидывает в себя остатки какого-то синего коктейля из банки и доказывает Сонхва, что тому, как разочаровавшемуся в любви, не стоит заводить Тиндер ради одобрения общества, тогда как местами захмелевший Сонхва перестал внимать его словам уже на втором аргументе. Алкоголь льётся рекой, анекдоты становятся всё грязнее, а Хонджун, хоть и смеётся, чувствует себя центром праздника, на котором празднуют что-то не его. Его мысли, как предатели, снова и снова ускользают к блокноту в спальне, к высокому силуэту за матовым стеклом души. На нём дурацкая бумажная корона с надписью «ИМЕНИННИК» для детских утренников, которую нацепил Минги. Хонджун улыбается, должен улыбаться. Это же его день рождения. Ему исполнился двадцать один год, и это должно быть весело. Но ближе к третьей бутылке всё внутри принимается сжиматься в холодный комок. Потому что весь вечер его преследует ощущение надвигающейся катастрофы. Иначе не объяснить, почему Сан и Уён переглядываются какими-то слишком оживлёнными, хищными взглядами, Минги постоянно трёт руки и ухмыляется, а Сонхва сегодня выпил лишнего и смотрит на Хонджуна с каким-то виноватым сожалением. — Ну что, пенсия, — Минги хлопает его по спине так, что Хонджун давится куском пиццы. — Чё такой тихий? Ждёшь подарков? — Жду, когда вы все разойдётесь, и я наконец высплюсь, — бурчит Хонджун, но возмущения тонут в общем гвалте. — О, насчёт подарков! — Сан поднимается с колен, пошатываясь и сияя от предвкушения. — Мы тут подумали. Ты ж у нас всё в облаках витаешь, с призраками там своими борешься. Надоело смотреть, как ты мучаешься! Хонджуна пронзает ледяная игла предчувствия. — Сан, что ты несёшь… — Мы решили тебе помочь! — перебивает Уён, вскакивая рядом с Саном. — Буквально пригнали гуманитарную помощь! Чтоб спустить тебя с небес на грешную землю и показать, что реальность куда круче любых снов! Сонхва что-то тихо говорит, типа «ребята, может, не надо», до последнего не решается и пытается всё отменить, но его никто не слушает. — Поэтому… — Минги делает паузу для драматизма, разводя руками, как конферансье. — Мы собрали денег и заказали тебе… кое-кого. Эксклюзив! Высший класс! Модельную внешность, говорят, просто бомба! Чтобы ты, наконец, понял, что такое настоящий, живой, горячий мужик, а не твои мокрые фантазии! Время для Хонджуна останавливается. Он смотрит на их лица: на самодовольную ухмылку Минги, на восторженные лица Сана и Уёна, на смущённую гримасу Сонхва. — Вы… что? — Ага, оно самое! — радостно кричит Сан. — Парня! Высокого, статного, как ты любишь! Он уже в пути! Это наш тебе подарок, развлекись на славу! Унижение накатывает горячей и тошнотворной волной. Его тайна, боль, самые сокровенные, запутанные чувства — всё это сейчас превратили в пошлый, оплаченный аттракцион. Его соулмейт, о котором он мечтал, которого искал по обрывкам снов… он изменит ему с тем, кого сейчас привезут, как пиццу, и выставят счёт. — Нет, — вырывается слишком внезапно прежде, чем он успевает взвесить все за и против, и от резкого подъёма бумажная корона падает на пол. — Нет, вы с ума сошли! Отмените немедленно! Я не хочу! — Ой, да расслабься! — машет рукой Уён. — Ты же взрослый парень! Что ты как монашка! Он профессионал, всё будет культурно. Просто получи опыт, сравни, и забудешь свои глупости. — Это не глупости! — смутившись, кричит Хонджун со слезами ярости и беспомощности. — Вы не понимаете! Вы ничего не понимаете! — Именно потому, что не понимаем, и делаем! — парирует Минги. — Лекарство от дури, понимаешь? Хватит уже во снах охать! Пора в реальности охать! Пьяный, самодовольный хохот, раскатывающийся по квартире, бьёт по барабанным перепонкам Хонджуна. Они смеются — Сан, Уён, Минги — и в их глазах горит самая что ни на есть искренняя, братская уверенность. Они свято убеждены, что вытаскивают его из болота выдуманных страданий, протягивают руку помощи. Хонджун бросает взгляд, полный немой апелляции, на Сонхва, единственного, кто мог бы понять, или хотя бы не смеяться. Но Сонхва избегает его и смотрит куда-то в сторону, на пустую бутылку, пожимая плечами, мол, я пытался их отговорить. Когда стыд уже готов разорвать его изнутри, раздаётся звонок. — Встречай, именинник! — Сан шипит ему прямо в ухо, от души толкая в спину, и Хонджуна, словно марионетку, выбрасывает на пару шагов вперёд. Сердце дико трепещет где-то в горле, пульсирует в висках, угрожая разорвать череп. Он не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Давай же! Не заставляй человека ждать! — голос Уёна звенит нетерпением, и он сам шагает к двери и тянется к ручке. Инстинкт самосохранения вырывается наружу, вынуждая Хонджуна сделать рывок, и он мигом бросается вперёд, чтобы перехватить, вцепиться в дверь, выкрикнуть в щель что-то вроде «Уходите!», «Ошибка!», «Помогите!». Но дверь открывается. Свет из прихожей выхватывает из чёрного небытия лестничной клетки высокую и монументальную фигуру, линию плеч, что почти заполняет весь проём, узкие бёдра, гордую, неестественно совершенную осанку, взлохмаченные на макушке тёмные волосы, классическое чёрное пальто, перекинутое через руку. И лицо… Хонджун перестаёт дышать. Воздух застревает в лёгких, превращаясь в ледяной осколок. Остаётся только это лицо. Это он. Его буквальное, физическое воплощение. Каждая черта, каждый изгиб, каждая молекула выверены по памяти его снов, по несмываемым следам на его коже. Лицо, за которым он гнался каждое утро, которое утекало сквозь пальцы рассвета. Те самые руки, чьи шрамы он зарисовывал в блокнот, дрожа. Тот самый взгляд, который прожигал его насквозь во тьме. Тот самый голос, что шептал обетования в самой гуще наслаждения. Ирония вселенной обрушивается на него лавиной и давит грудью. Его соулмейт, вторая половина души, разбросанной по звёздам, мучительная, стыдная, долгожданная любовь. Всё это стоит на пороге его убогой квартиры, пахнущей пивом и подростковым юмором и воплощает собой оплаченную услугу, подарок на день рождения, развратную шутку. Парень — призрак, ставший плотью — склоняет голову и растерянным и оценивающим взглядом бегает по пьяной компании, по хаосу комнаты, и всего на миг задерживается на Хонджуне, на его бледном, искажённом ужасом лице и бумажной короне, съехавшей набок, которую опять нацепили горе-друзья. — Добрый вечер, — говорит он, и у Хонджуна не остаётся сомнений, что это точно его бархатистый, со знакомой до мурашек хрипотцой на выдохе голос из самых сокровенных снов. — Меня зовут Стефан. Вы заказывали… сопровождение на ночь? Красный от смеха и выпивки Сан вываливается вперёд, едва не спотыкаясь. — Да-да-да, чёрт возьми, проходите! Вот наш именинник! Хонджун! Он просто в шоке от счастья! Стефан переступает порог и вешает пальто с невозмутимой грацией, разглаживая рукава, и Хонджун видит то, что знал на ощупь: простую чёрную водолазку, обтягивающую торс, на котором играет каждый мускул при движении, что давил на него тяжестью экстаза, по которому он скользил губами. Хонджун прилипает спиной к стене, чувствуя, как обои въедаются в кожу через ткань толстовки. Теперь он вообще не может ни дышать, ни думать, ни уж тем более говорить. В голове, словно заевшая пластинка, крутится одна-единственная чудовищная мысль, разрывающая на части: «Он настоящий, здесь! И он… проститут?! Мой соулмейт — проститут, которого мне подарили на день рождения!». Стефан вежливо кивает гостям, блеснув профессиональной улыбкой, за которой скрывается пустота. Его глубокие янтарные глаза находят напуганного Хонджуна, и в них нет ничего: ни вспышки узнавания, ни удивления, ни интереса. Он будто оценивает состояние клиента, степень его опьянения и потенциальные сложности. — Ну что, команда, — гудит Минги, допивая третью бутылку и водружая на подъеденный стол четвёртую для пары, — миссия выполнена. Дальше приватная программа! Не будем смущать, тихо драпаем на выход! — Точно, точно! — подхватывают Сан и Уён, уже хватающие куртки. — Хон, бро, отдыхай! Получи удовольствие! С днём рожденья, старик! Отойдите... Они проходят мимо, хлопая его по плечам и спине, и своими прикосновениями скорее обжигают. Конечно, поддержали и слились под шумок, оставив расхлёбывать то, что натворили. Вытащив пачку сигарет из заднего кармана джинсов, Сонхва задерживается на полсекунды дольше и открывает рот, будто хочет что-то сказать, но выдыхает только: — Звони, если что. И исчезает за дверью. Они остались одни. С первым вдохом за последние бездвижные десять минут Хонджун понимает самое страшное: он девственник, который месяцами хранил себя для призрака из сна. А теперь этот призрак здесь, плоть, кровь и голос, и всё, что от него требуется — это сделать шаг навстречу, что ощущается мерзким предательством его безумной любви, что жила только в темноте. Как можно прикоснуться к божеству, зная, что оно выставлено на продажу? Хонджун слышит, как сердце бьётся с аритмичной дробью прямо в горле. Он всё ещё прижат к стене, инстинктивно впиваясь пальцами в шершавую поверхность, и видит его периферийным зрением. Стефан стоит среди пустых банок, разбросанных подушек и пятен от напитков и без суеты осматривается. Он умеет находить подход к каждому клиенту: кто-то любит начать сразу с порога, кому-то нужно время, а для других вообще нужно провести почти всё время в тишине, чтобы в последние несколько минут заняться жёстким сексом в спешке. Он цепляется за книжные полки, заваленные учебниками, за постер с абстракцией на стене, за диван со сброшенными подушками, и тем самым вычисляет, где можно расположиться. — Уютно, — неожиданно разбивает он застоявшуюся тишину, и Хонджун аж вздрагивает всем телом. Стефан поворачивается к нему, и их взгляды встречаются впервые без помех. Хонджун успевает заметить, как в глазах напротив включился профессиональный, тёплый, располагающий, но полностью искусственный свет, от чего в разы больнее. Он делает шаг вперёд, и Хонджун инстинктивно вжимается в стену сильнее. — Расслабься, — звучит как команда. — Похоже, твои друзья подготовили для тебя… активный вечер, — с фальшивым смешком хмыкает он, выполняя свою часть сценария. — Давай начнём с простого. Он говорит спокойно, как врач с тревожным пациентом, причём Хонджун действительно тревожник, и снимает с себя напряжение, переводя всё в плоскость работы. Ещё пара шагов, и он оказывается на расстоянии вытянутой руки, и Хонджун вот-вот задохнётся. Он так близко. Он пахнет холодным одеколоном с нотками сандала и мяты, но под этим запахом чудится, сквозит что-то знакомое — сама его кожа. — Меня зовут Стефан, — напоминает он, как будто Хонджун мог забыть за эти пять минут ада. — А тебя? Друзья кричали что-то, но я не расслышал. — Х-Хонджун, — выдавливает из себя он. — Хонджун, — повторяет Стефан, складывая пухлые губы вокруг имени, пробуя его на вкус, и кивает. — Приятно познакомиться, Хонджун. Твои друзья оплатили мне всю ночь. Так что не торопимся. Может, сначала просто… приведём всё в порядок? Он говорит это так естественно, будто предлагает помочь с уборкой после вечеринки, и снимает начищенные туфли, аккуратно ставит их у двери, и Хонджун на секунду задумывается, сколько же его дражайшие товарищи отдали за такой экспонат. Тем временем Стефан проходит на кухню, выхватывает среди грязной посуды полную бутылку виски, которую выудил из закромов Минги. Он берет два относительно чистых стакана, споласкивает их под краном с такой отточенной ловкостью, словно делает это тысячу раз на дню, и разливает янтарную, как его глаза, жидкость. — Выпьем? Дабы снять стресс, — он возвращается в гостиную и протягивает один стакан Хонджуну. Тот смотрит на виски, от которого уже воротит, и затем на руку: на длинные пальцы, на венистое запястье, на тонкую полоску бледной кожи на среднем пальце, вспоминая едва заметный шрам. Зрение на мгновение затуманивается, и он качает головой, не в силах вымолвить ни слова. — Не хочешь — не надо, — легко соглашается Стефан, ставит оба стакана на журнальный столик и садится на край дивана, расслабленно откидываясь, всем видом показывая, что он тут для него, безо всякой распущенности. Вытянутые ноги в идеально сидящих тёмных брюках почти касаются столика, и теперь он кажется ещё более огромным, более реальным в тесном пространстве гостиной. Он был выше Хонджуна на целую голову, и эта разница в росте, знакомая по снам, сейчас давила чисто физическим превосходством. — Ты… ты очень напряжён, Хонджун, — продолжает он, его голос становится тише, интимнее. Он переходит на следующий уровень профессионального взаимодействия — уровень эмпатии и создания доверия. — Я понимаю. Для тебя это неожиданно, даже пугающе в некотором роде. Ты, наверное, никогда раньше… не прибегал к таким услугам? Хонджун снова машинально качает головой. — Это нормально, — успокаивающе говорит Стефан и улыбается теплее, чем раньше, но улыбка всё равно не добирается до расчётливых глаз. — У всех бывает первый раз. Я могу сделать тебе массаж или просто поговорить. Можешь рассказать, чего ты хочешь, чего боишься. Я здесь, чтобы тебе было хорошо. Он делает паузу, давая словам просочиться в напряжённом воздухе, и осматривает Хонджуна, впиваясь в его скрещённые на груди руках и сведённые плечи. — Вижу, ты не из тех, кто… легко отдаётся контролю, — замечает Стефан и решает по-своему намекнуть на какое-либо действие. — Но иногда в этом есть своя прелесть, правда? Отпустить всё, позволить другому человеку взять на себя ответственность, перестать думать. Хонджун чувствует, как по спине пробегают мурашки. Эти слова прямо из его снов, из тех моментов, когда тот парень шептал ему на ухо что-то подобное, пока большая сильная ладонь сжималась на его шее. Стефан улавливает лёгкий трепет и расширенные зрачки и воспринимает это как интерес. Он мягко встает и снова приближается. Теперь он стоит прямо перед Хонджуном, и разница в росте становится вопиющей, физически ощутимой. Хонджун должен запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Ох, — тихо, почти что про себя произносит Стефан, и ухмылка на губах превращается в нечто иное. — Ты реально… намного меньше. Мило. Искренняя улыбка обезоруживает и убивает одновременно, что Хонджуну хочется кричать, потому что он видел эту улыбку. Видел, как она преображает строгое лицо, делает его моложе и беззащитнее. Видел её в свете уличного фонаря, когда тот смотрел на него сверху вниз. Наворачиваются совсем не прошенные предательские слезы, и он отчаянно моргает, пытаясь их сдержать. Стефан, видя блеск в его глазах, ошибочно интерпретирует ответ как смущение или же стыд неопытного клиента, и подход мягко меняется, становясь в разы более бережным. — Хей, хей, всё хорошо, — успокаивает он осторожно и поднимает руку, норовя коснуться его покрасневшей щеки, убрать непослушную светлую прядь волос со лба, прибегая к стандартному жесту для установления тактильного контакта и размывания границ. Прикосновение, которого Хонджун ждал месяцами, воспринимается иначе. Мгновенная реакция поражает даже его самого. Он резко отшатывается, вжимаясь в спинку дивана так сильно, что удар явно почувствовали соседи за стеной, и отбрасывает ладонь Стефана от себя. — Нет! Стефан замирает со скованной рукой в воздухе. Впервые за весь вечер его безупречный профессиональный фасад даёт трещину, и по лицу пробегает настоящее удивление, предупреждая о смене тактики, что-то вроде сложный клиент, возможно, с травмой и надо быть осторожнее. — Прости, — извинятся он немедленно, делая шаг назад давая пространство, и переходит на нейтрально безопасный тон. — Я не хотел тебя напугать. Мы не будем делать ничего, чего ты не захочешь. Соблюдаем правило номер один. Хочешь, просто посидим? Поговорим? Выпьем чаю? Но Хонджун уже не слышит этих заезженных рабочих успокоений. Дамба прорвана, месяцы стыда, тоски, безумия и немой любви вырываются наружу. Слёзы, что он давил в себе, текут по щекам, и он обхватывает себя руками, пытаясь собрать дрожащую плоть в кучу. — Ты… ты не понимаешь, — он задыхается, оттого слова путаются и вылетают обрывками. — Ты для меня… не «услуга на ночь». Сглотнув, Стефан хлопает ресницами с совершенно непроницаемым от непонимания лицом. Что это за поведение? Истерика? Манипуляция? Искренность? — Хонджун, — тянет он предельно спокойно. — Я здесь по работе. Твои друзья оплатили моё время, чтобы я составил тебе компанию. В любой форме, которая тебе удобна. Если тебе не нужен секс — это абсолютно нормально. Мы можем… — Молчи! — срывается Хонджун, являя столько боли, что Стефан на секунду умолкает. — Просто… молчи. Ты не Стефан. Я не знаю, кто ты. Но та сторона тебя… которая приходит ко мне… она для меня реальнее этого воздуха! Ей не надо платить за время! Она меня… она меня любит! Последнее нелепое слово, ранящее своей искренностью, повисает в тишине. Хонджун выпаливает всё, сам не веря, что произносит это вслух платному эскортнику, который смотрит на него сейчас не как на клиента, а как на сумасшедшего. — Я знаю тебя. Знаю твои шрамы, как ты морщишь переносицу, когда устаешь. Знаю вкус твоей кожи, как твоя ладонь лежит у меня на горле, и это не страшно, это… ну, словно ты держишь мой пульс в своей руке. Ты для меня всё. И я не могу… я не могу прикоснуться к тебе, зная, что вот это… просто работа, что ты уйдёшь утром, и для тебя это будет ещё один странный заказ. Он выдыхает, опуская голову, и дрожит от беззвучных рыданий, не в состоянии смириться с фактом того, что только что выдал свою самую безумную тайну человеку, который продаёт свою внешность и своё время, унизив себя окончательно и бесповоротно. Подтянув колени к подбородку и обхватив голени до побеления пальцев от нажима, он пытается стать как можно меньше, исчезнуть, раствориться в потёртом синем велюре дивана. И всё ради чего? Снисходительной улыбки? Холодного: «Я понимаю, у многих бывают фантазии»? Вежливого отступления к двери? Но тишина затягивается уж слишком надолго, вынуждая Хонджуна сквозь пелену слёз поднять недоумевающий взгляд. Стефан стоит неподвижно, сведя на нет всякую вышколенную расслабленность. Маска идеального, невозмутимого компаньона треснула и отвалилась кусками. Он медленно проводит языком по нижней губе — Хонджун знает это движение только в контексте снов, как жест концентрации или смущения. Он не знает, что делать. Это выходит за рамки любого его профессионального сценария. Клиенты плачут, да, бывает, от катарсиса, от эмоций. Но они не говорят о таких вещах, о шрамах, которых они видеть не могли, о ладони на горле как о жесте любви. Никто не смотрит на него с таким обожанием и такой жестокой, уничтожающей болью. Боясь спугнуть, Стефан опускается на корточки перед диваном, и теперь глаза находятся на одном уровне с опущенной головой Хонджуна. Разница в росте, что раньше служила инструментом доминации, стирается. Он намеренно становится меньше и уязвимее. — Хонджун, — неуверенно произносит он. — Послушай меня. Ты сказал… про шрамы, про ладонь на горле. Откуда ты знаешь? Хонджун вновь опускает голову, прячась в своеобразную скорлупу: — Я же сказал. Ты приходишь ко мне каждую ночь. Уже несколько месяцев. — Во сне, — шепчет Стефан, стараясь вернуть его в реальность. — Не просто во сне! — Хонджун вмиг поднимает опухшие, сочащиеся непоколебимой правдой глаза. — Это не фантазии! Скорее ненастоящие воспоминания! Я знаю тебя! Знаю, что у тебя родинки на груди. Знаю, что ты морщишь переносицу, вот тут, — и тычет в пространство между своих бровей, — когда устал или когда думаешь о чём-то сложном. Знаю, что у тебя шрам на левом колене, как молния. Я целовал его! Я чувствовал его на губах! С каждой произнесённой деталью лицо человека перед ним меняется. Исчезает последний намёк на скепсис или профессиональную оценку. Он медленно поднимает руку и бессознательно проводит пальцами по своему горлу, по тому месту, где обычно лежит его ладонь в этих… снах. — Ты… — Стефан замирает на долю секунду, потому что далёкая дверь в потрясённом, профдеформированном и растерянном разуме открывается, выпуская на волю что-то, что никогда раньше не принималось всерьёз. — У меня… у меня тоже были сны. Рыдания застревают в горле, и Хонджун смотрит на этого высокого, красивого, растерянного мужчину, присевшего перед ним на корточки, и видит, как в янтарных глазах отражается та же самая буря, что бушевала в нём самом все эти месяцы. — Что? — Сны, — повторяет Стефан. — Странные, яркие, как наяву. Я никогда никому… Я думал, это от усталости, от работы. Но там был… кто-то. Я никогда не видел лица. Только ощущения, тепло, спокойствие. И… — он колеблется, ему стыдно произнести это вслух, но он уже не может остановиться. — И любовь, которой… у меня никогда не было. Он говорит это, глядя прямо в глаза Хонджуну, вкладывая в каждое слово оголённую правду. — Я просыпался с пустотой внутри и ничего не помнил, — он качает головой. — И иногда… иногда на запястье я чувствовал, как меня держат за руку. И мне это нравилось. Этот человек — «Стефан», продажная роскошь, вещь, заказанная на ночь утех, только что признался в их общем сумасшествии. — Любовь, — повторяет Хонджун шёпотом, и это слово, произнесённое вслух, наяву, обжигает губы. — Ты сказал… любовь. Стефан коротко кивает и больше не пытается быть гладким, собранным, ведь из-под привычной брони проступает что-то сырое и испуганное. — Да, любовь, — с трудом вздыхает он, словно вытаскивая из себя признания, закопанные глубоко под годами цинизма и самозащиты. — Я хотел любить его. А лицо… Я никогда не видел. Оно всегда было размытым. Я помню только одну деталь, которая повторялась из раза в раз. Он поднимает взгляд и глядит ниже глаз Хонджуна, на предплечья, скрытые под рукавами худи. — У парня из снов на руке была татуировка. У меня никогда не получалось разглядеть, что там написано. Но там были слова, не иероглифы. Латиница, что ли. Ох, я ничего не помню! Сердце Хонджуна делает в груди болезненный толчок. У него тоже имеется несколько, однако ту, что на предплечье, он сделал в порыве создать крутую рок-группу два года назад, которая поначалу казалась такой пафосной и нелепой потом. А теперь под этим пристальным взглядом кажется единственным ключом, если не доказательством их безумия. Стефан нерешительно протягивает руку, оставаясь в сантиметре от рукава Хонджуна. — Можно… можно я посмотрю? Даже не «раздевайся». На такую робкую просьбу Хонджун заторможенно кивает и дрожащей рукой начинает закатывать рукав худи. Ткань противится, цепляется за кожу. Наконец, он задирает её до локтя, обнажая бледную кожу внутренней стороны предплечья, где угловатыми, чёрными буквами выведено «No1likeme». Стефан забывает, как дышать, прислоняя ладонь к губам и распахивая глаза в неверии, и смотрит на надпись, видя в ней призрак, явившийся из самых тёмных глубин его подсознания. — Это… это ты, парень из моих снов. У него была именно эта татуировка. Когда мы… — он вдруг краснеет, и яркий румянец заливает его скулы от осознания физической близости из сна, обрушивающегося на него прямо в этой грязной комнате. — Когда я был сверху… или когда ты меня… я видел очертания слов, но никогда не мог прочесть. — Как тебя зовут? — вопрошает Хонджун и требует чёткий ответ. — Какое твоё настоящее имя? Пожалуйста, скажи. «Стефан» закрывает глаза. Он так редко его произносит, оттого что оно кажется ему чужим, принадлежащим какому-то другому человеку, кем он мог бы быть. Он прятал его так глубоко, что теперь, пытаясь достать, он чувствует, как что-то внутри рвётся. — Юн… — он начинает и кашляет, чтобы вытолкнуть имя из заржавевшего замка памяти. — Меня зовут Чон Юнхо. Он открывает глаза и смотрит на Хонджуна, ожидая насмешки, отвращения, чего угодно, что разрушит недавно построенную реальность. — Ким Хонджун, — уверенно говорит парень на диване и уже не сжимается в комок, обнажив руку с татуировкой, смотря прямо на него. — Я Ким Хонджун. И я искал тебя каждую ночь, каждое утро. Я вёл дневник, зарисовывал твоё лицо, которое забывал. Я думал, что схожу с ума. — А я… я думал, что это плата за мою жизнь, за то, что я продаю себя. И мозг подкидывает мне какую-то… компенсацию в виде идеальной любви, — Юнхо горько усмехается, стирая с выделяющихся щёк слёзы. — А оказалось… оказалось, что она настоящая, и ты настоящий. Между ними остаётся пространство в полметра, как пропасть, заполненная непроизнесёнными словами и сгустившимся воздухом. Широкий и потёртый, обитый синим, выцветшим от времени велюром диван проседает в самой середине, образуя впадину. Они бессознательно избегают её, прижимаясь каждый к своему подлокотник в попытке защититься неудобными границами от неумолимого притяжения, нарастающего в центре комнаты. Скорчившись в углу, Хонджун подтягивает колени к подбородку, задумчиво подперев голову ладонью, и украдкой, через опущенную чёлку поглядывает на Юнхо с другой стороны. В памяти его всплывают страницы блокнота, испещрённые нервными, смутными рисунками, которые теперь, наконец, обрели чёткие, дышащие черты человека, сидящего в нескольких сантиметрах от него. Откинувшись на пружинящую спинку дивана, Юнхо сидит к нему боком, повернувшись всем корпусом. Одну ногу он поджал под себя, другую спустил на пол, и потерянный и сосредоточенный одновременно взор пытается собрать в голове разрозненные обломки снов, наложить их на живого парня напротив. Картинка не сходится, вызывая оглушительный диссонанс, от которого в висках начинает тихо звенеть. Время от времени длинные и нервные пальцы принимаются отстукивать невидимую дробь по колену, пока он не натыкается на часы, висящие над чёрным экраном телевизора, безжалостно вещающие о том, что сейчас почти три часа ночи. — Не помню, чтобы мы целовались в губы, — внезапно говорит Хонджун слишком громко в повисшей тишине, тем самым срывая Юнхо с ходу его мрачных мыслей. — Потому что мы не целовались. Ни разу. — Почему? — Потому что… — Юнхо отводит взгляд, устремляя его куда-то в тёмный угол гостиной. — Потому что с клиентами так непринято. Шибко… личное и более интимное. Даже во сне, видимо, мой мозг эту границу не переступал. Прикосновения, близость, асфиксия — запросто. Но не поцелуи. От его горькой, саморазоблачающей прямоты у Хонджуна всё сжимается внутри. Этот человек даже в своих самых сокровенных, бессознательных фантазиях ставил себе ограничения, диктуемые его работой. — А ты хотел? Хонджун молчит, сосредоточенно разглядывая складки на своих джинсах, и после кивает. — Да, всегда хотел, но ты всегда отводил губы, целовал шею, плечо, лицо. И это лишь подкрепляло твою недоступность, что ли. Юнхо издаёт беззвучный смешок. — Можно сказать и так. — А сейчас? Сейчас ты хочешь меня поцеловать? Юнхо смотрит на него долго, сканируя каждую черту: останавливается на ещё влажных, слипшихся ресницах, на покрасневших, припухших веках, на остром носе, на едва заметно дрожащих от внутреннего напряжения губах. Он ищет в нём что-то другое, что-то помимо красоты и очевидного желания. Что-то настоящее. — Не знаю, — честно выдавливает он. — Я не знаю, как целовать тебя по-настоящему. «Стефан» знает дюжину техник, как сделать это страстно, как вызвать нужную реакцию. Но Юнхо… — имя на языке звучит непривычно и чуждо. — Юнхо не целовал никого очень давно. Если вообще когда-либо целовал. Что если это разрушит то, что было во сне, потому что там было идеально и без всяких поцелуев и слюнообмена. — А если… Мы попробуем как во сне? Я могу сделать тебе хорошо, как тогда. Ты же этого хотел месяцами? Обманчиво-сладкое, отравленное долгом предложение повисает в густом воздухе и тянет к себе, как мощный магнит. Всё тело Хонджуна, измученное месяцами фрустрации и одиноких всплесков, отзывается на него низким гулом, идущим из самого низа живота. Конечно он хочет. Отчаянно, безумно хочет. Юнхо нарочно плавным движением приближается, просто чтобы лучше видеть и по укоренившейся привычке оценить ситуацию и предрасположенность, и поднимает руку, останавливая её над щекой Хонджуна. — Я помню твою кожу на ощупь, — большой палец почти невесомо дотрагивается виска. — Она была горячей. А здесь, — он ведёт невидимую линию к углу рта, — ты вздрагивал, когда я проводил губами. Поцелуй мог случиться в любой момент, и ты явно ждал его. Хонджун уже не шевелится, чувствуя дыхание Юнхо, смешивающееся с его, и не в состоянии оторвать изумлённый, заворожённый взгляд от проницательных глаз, в которые будто доверху залили жидкий янтарь и крепкий виски. — Мы можем попробовать, — шепчет Юнхо больше себе, чем ему. — Так, чтобы ты понял разницу между фантазией и… мной. Его губы так близко, что Хонджун видит каждую мелкую трещинку на них и след от привычки прикусывать нижнюю губу в момент концентрации. Хонджун глядит на этого могучего, невероятно красивого мужчину, предлагающего ему секс как лекарство. — Нет. — Но твои друзья заплатили, — с самоуничижительной иронией произносит Юнхо, отодвигаясь немного назад. — За всю ночь. Я должен… отработать. Ты разве не этого хотел? Хонджун буквально слышит его неуверенность и детский страх быть отвергнутым теперь, когда все маски сброшены, и под ними не оказалось ничего, кроме усталой и испуганной пустоты. — Я хотел тебя, никак не услугу, потому не буду тебя использовать, — Хонджун поворачивается к нему на диване. — Я просто хочу… хочу узнать, кто ты. Кто такой настоящий Юнхо, который боится, который устал, который прячет своё имя и думает, что любовь — это компенсация за продажную жизнь? — Звучит ещё более нелепо, чем сны, — с надрывом говорит Юнхо. — Ты отказываешься от бесплатного секса с человеком своей мечты, чтобы… поговорить? — Да, — без пафоса подтверждает Хонджун. — Чтобы поговорить и посидеть рядом. Чтобы понять, правда ли мы соулмейты. Юнхо молчит, переваривая это, и угрюмо хмурится от внутренней борьбы. Для него, для человека, чьё тело и время имеют чёткий ценник, это дико и не укладывается в голове. Ему платят за тело, за отработанные навыки, за услужливую улыбку и показную нежность. А здесь ему надо просто… быть собой, что пугает до дрожи больше любой сложной или извращённой просьбы клиента. Он откидывается на спинку дивана, закрывая глаза, и выглядит измотанным до предела. — Соулмейты, — бормочет он с горькой усмешкой. — Вы все помешаны на этой идее. А я… я шлюха, Хонджун. Я продаю себя. Как моя изношенная душа может быть чьей-то половинкой? Хонджун слушает эти слова, вырванные с корнем из самого нутра, и сердце сжимается и ноет за боль, что сквозит в каждом слоге. — В моих снах ты не был шлюхой. Ты был просто… Юнхо, был моим, как и я был твоим. Ощущалась так реально, что трудно не поверить. Значит, оно есть, где-то там, под всем этим… — Под «всем этим» только долги, аренда, счета, — грубо перебивает его Юнхо, открывая глаза, в которых плещется беспросветная усталость. — Ты даже не представляешь, сколько я стою. Твои друзья вложились прилично. — Сколько? — спрашивает Хонджун резко, не из праздного любопытства. Ему отчаянно нужно понять масштаб, измерить глубину ямы. Юнхо на мгновение ощущает странную, стыдливую гордость за свою «стоимость», но это чувство тут же гасится волной чёрного цинизма. — Не скажу. Как-то грязно ставить между нами… ценник. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел цифру. — Хорошо, — быстро соглашается Хонджун, так как предполагал такой ответ. — Прости. — Не извиняйся, — Юнхо вдруг тянется к своему стакану с алкоголем, что оставался нетронутым, и начинает медленно вертеть тяжёлый хрусталь. — Просто… странно, что самая светлая вещь, которая со мной случалась за последние годы, пришла ко мне через грязную часть моей жизни. Пространство между ними на просевшем синем велюре неумолимо тает. Сначала они невзначай касаются друг друга ступнями на холодном полу, когда Хонджун вытягивает затёкшие, одеревеневшие ноги, далее широкое плечо Юнхо после долгой неподвижности оказывается прижато к Хонджуну, и никто не отодвигается, не нарушает хрупкий баланс. Они сидят так, в тягостном и в то же время умиротворяющем молчании, пока тишина не перестаёт быть неловкой, невыносимой и не становится их мягким одеялом, укрывающим, защищающим от абсурдного, враждебного мира за тонкими стенами этой квартиры. Пальцы Хонджуна осторожно шевелятся, и мизинец натыкается на шершавую кожу ладони Юнхо. Тот, не глядя, внезапно приглашающе разворачивает её вверх, и Хонджун, поддавшись слепому, сильному внутреннему порыву, быстро, боясь не успеть, не передумать, кладёт свою руку поверх его, сжимая пальцы, и от прикосновения по спине у обоих пробегают мурашки. Тишину больше не нужно заполнять. Иногда Юнхо берёт стакан с остатками виски, делает маленький глоток, морщится и передаёт Хонджуну, и тот, никогда не любивший крепкий алкоголь, пьёт только потому, что у них общий стакан, и можно прикоснуться к влажному отпечатку на том же краю, где секунду назад были губы Юнхо. Виски обжигает горло, оставляет за собой тягучий, дымный шлейф. Они говорят всё свободнее, больше о разной ерунде. О том, что Хонджун терпеть не может современные фильмы ужасов, потому что они все до одного клишированные и основаны на немыслимой тупости главных героев. О том, что у Юнхо жуткая аллергия на кошек, и он всегда с тихой, завистливой грустью смотрит на людей, которые могут их тискать и зарываться лицом в мягкую шерсть. Они говорят о музыке — выясняется, что оба втайне любят старый, полузабытый инди-рок начала нулевых, который уже никто не слушает. Хонджун, краснея, рассказывает про свою провальную попытку собрать школьную группу и про пафосную татуировку «No1likeme». Юнхо слушает, подперев голову рукой, и на обычно напряжённом лице появляется настоящая, неловкая улыбка, от которой становятся видны маленькие морщинки в уголках глаз. Они по молчаливому согласию обходят стороной любые упоминания о прошлом Юнхо, о его бесконечных клиентах, о том, как, когда и почему он оказался в этом дерьме. И уж тем более не касаются будущего, — зыбкого и пугающего понятия, кажущееся им обоим сейчас чем-то из области фантастики. Спустя ещё час Юнхо уже диктует свой личный номер, и Хонджун судорожно вбивает цифры в телефон, промахиваясь, стирая, вбивая снова и неоднократно переспрашивая. На узком балконе, вдыхая предрассветную сырость, Юнхо на протянутую пачку сигарет поднимает руки и признаётся, что не курит, мол, плохо для кожи и голоса, часть образа, который нужно беречь. Возвращаясь в комнату, они почти падают от усталости на тот же диван, и Хонджун, сам не заметив как, клонится на массивное, надежное плечо Юнхо. Тот на мгновение замирает и вскоре быстро соображает, аккуратно кладя ладонь ему на голову, приобнимая сзади рукой на спинке дивана и засыпая под тихий стук чужого сердца. Хонджун просыпается от знакомого ощущения, а именно тёплой, твёрдой, навалившейся на него тяжести на спине — рука Юнхо, столь же живая, как и ровное дыхание под щекой. Он резко открывает глаза и понимает, что проспал всю ночь, уткнувшись лицом в грудь Юнхо, которого, по всей видимости, свалил на диван под себя. Его лицо в рассветных лучах кажется молодым, беззащитным, стёртым от усталости. Длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, и рот немного приоткрыт, обнажая край ровных зубов. Хонджун боится пошевелиться и разрушить эту картину и одновременно с этим чувствует знакомое утреннее напряжение внизу. За ночь в тепле, близости и безопасности тело, верное своим природным ритмам, отреагировало, и теперь в штанах стоит явно, недвусмысленно, упруго упираясь если не прямиком в бедро Юнхо, то в ткань боксерсов уж точно. Юнхо открывает глаза чуть позже, и первое, что он видит — так это светлую, взъерошенную макушку Хонджуна у себя под подбородком, и уже после ощущает отчётливое давление. Он остаётся неподвижным, давая Хонджуну время сесть и прийти в себя, но внутренняя, горько-ироничная часть него не может удержаться, дёргая уголок губ вверх. — Вижу, тебе опять приснился я, — говорит он тихо без насмешки. — Или недоснился. Его рука с длинными пальцами медленно опускается и прижимается ладонью к выпуклости в джинсах Хонджуна, проверяя реальность ощущений, и тот вздрагивает всем телом, дугой выгибаясь от разлившегося на пару мгновений острого удовольствия, и, сгорая от стыда, кивает, упрямо глядя в сторону. — Вроде… отрывки. Ты был… в душе. Или я. Не помню уже. Присев на край дивана рядом с ним, ссутулившись и потирая затёкшую шею, Юнхо смотрит на откровенный знак желания, на смущённое лицо Хонджуна, на всю эту нелепую, невероятно абсурдную ситуацию в целом. Он думает о том, что через каких-то полчаса он должен будет надеть своё пальто вместе с образом «Стефана» и уйти, раствориться в утреннем городе, вернуться в свою уродливую жизнь. И всё, что останется от этой сумасшедшей ночи, лишь смутное воспоминание о странных разговорах, о тишине, и то новое, незнакомое, щемящее чувство в груди, которое он боится назвать даже про себя. — Слушай, до конца оплаченного времени ещё есть минут двадцать. Твои друзья заплатили, а мы… нагло проспали всю основную программу, — Юнхо кладёт ладонь на живот Хонджуна, поглаживая виднеющуюся из-под худи полоску боксеров. — Мне совестно как-то перед ними. Да и перед тобой. Ты ждал этого… полгода. Он сползает с дивана и неуклюже, будто делает это впервые, становится на колени на не шибко чистый ковёр прямо перед сонным, не до конца осознающим происходящее Хонджуном, а в его тёмных, запавших от недосыпа глазах горит смешанный огонь: и тлеющие угли банально физического желания, и тяжёлый груз профессионального долга, и отчаянная, последняя в эту ночь попытка подарить что-то настоящее, неиспорченное, своё в этих исковерканных обстоятельствах. — Давай я всё-таки сделаю тебе минет.