Стороны равны

      На этой кровати, раза в полтора больше обычной двуспальной, они буквально несколько раз оказывались все вчетвером: по-другому совершенно не получается, чему виной непростая служба трех четвертей их странного квартета и нелегкая работа Фомы: как абсолютно легальная, так и совсем не, и с этим можно только смириться — ну и стараться, конечно, по мере возможности состыковывать графики, что нечасто получается — и, даже если вдруг выходит, нет никаких гарантий, что одного из них — а то и всех сразу, не выдернут по невероятно важным делам. Поэтому сегодняшний вечер невероятно ценен: у Паши начинается отпуск, Андрей утром вернулся с дежурства и ушел на законные отсыпные, переходящие в выходные; у Вани пока еще не закрыт больничный — он прекрасно себя чувствует, но врачи перестраховываются, не иначе как с подачи Фомы, постаравшегося освободить пару дней, чтобы побыть с братьями и Пашей — который льнет сейчас к Фоме, сжимает его затылок, перебирая волосы, и жадно целует, постанывая ему в рот, притирается плотнее животом к животу. Между их телами уже ощутимо влажно от естественной смазки, и от искусственной — у Паши там, где его поглаживают большие Ванины ладони, постепенно подбираясь к самому сокровенному: Паша думает об этом и мысленно фыркает — они вчетвером в огромной постели, обнаженные и очень возбужденные, из сокровенного, разве что, мысли и остались, и то не все: что-то было озвучено, наверное, час назад, когда они еще лениво возились на ковре перед большим диваном в гостиной. Паше только сначала показалось, что эти грандиозные планы придется перенести на следующее утро — Фома вернулся немногим раньше обычного, однако не менее уставшим, отказался ужинать и дремал у Андрея на руках, едва-едва отвечая на бережные прикосновения и легкие поцелуи, и выглядел так, словно в кровать его придется нести. Но Фома умеет удивлять: он словно перезарядился за время короткого отдыха — достаточно для того, чтобы теперь руководить процессом одними своими жестами и взглядами: братья понимают его без всяких слов, как и самому Фоме не требуются никакие вербальные конструкции; они буквально читают мысли друг друга, что для Паши все еще удивительно: каким образом близнецы, почти сорок лет не знавшие о наличии у себя других кровных родственников, в конечном счете взаимодействуют так, словно всю жизнь провели бок о бок. Возможно, это одна из тех тайн, разгадки у которой попросту не существует — да и не так уж она и важна прямо сейчас, когда братья гладят Пашу по всей коже, не пропуская ни единого местечка, оставляют поцелуи в наиболее понравившихся местах — а таких много, невероятно много. Паша раньше и подумать не мог, что настолько чувствителен к самым бережным касаниям, однако благодаря близости с тремя, как оказалось, до невозможности нежными близнецами, голодными до прикосновений, сам Паша тоже постепенно понял, как же ему недоставало ласки — которую жадно добирает, едва успев в полной мере осознать, что нуждается в ней: и не только от рук Фомы, тело требует больше — и дело не в сексе, вернее, не только в нем. Была бы возможность, Паша не выпускал бы из постели ни одного из братьев, но жизнь вносит свои коррективы, поэтому для них четверых торопливый поцелуй или короткое объятие куда ценнее любой другой близости. Что, разумеется, не отменяет общего желания отключить телефоны и закрыться в спальне: чтобы сначала спать в обнимку, пока не надоест, а уж потом перейти к другим человеческим радостям, включающим в себя некоторое количество смазки и звуковое сопровождение в виде стонов. Сегодня, однако, у них всё случается в обратном порядке, но никто не жалуется: Паша негромко ахает, притягивая теперь Фому за затылок поближе к собственной груди, которую Фома сосредоточенно выцеловывает, уделяя особое внимание напряженным Пашиным соскам; лижет их и посасывает, ощутимо втягивая в рот нежную кожу — это в основном его территория, иногда Ванина, но Андрей, увлекшись, может и сильно прикусить тугой чувствительный комочек; он сам любит такие острые ласки, а Паша совсем не фанат, но тут уж каждому своё. Фома все равно очень внимательно следит за удовольствием Паши, когда он в очередной раз во всех смыслах оказывается в центре, и близнецы сосредоточены на нем, но Паша рефлекторно тянется к Фоме, своему личному островку безопасности, изучившему его тело, словно с ранних лет затверженную молитву. Под его руками и губами Паша всегда расслаблен, зная, что, какие бы насыщенные ощущения Фома ему ни дарил, они никогда не переходят даже в самый небольшой дискомфорт; это аксиома. А Ваня с Андреем все еще продолжают постигать всю глубину знаний о чужих предпочтениях, реакциях и откликах во время близости: не только Пашиных, но и Фомы, которого уже оберегает сам Паша — по прошествии времени не так настороженно и чуть менее ревностно, но с прежней участливой заботой: какие бы поразительные навыки невербального общения ни демонстрировали братья, Паша все равно знает Фому гораздо, гораздо дольше, однако некоторые едва уловимые детали его поведения научился распознавать не так давно, поэтому даже на пике своего удовольствия старательно контролирует Лёшино, не оставляя это на откуп Андрею и Ване: не потому, что не доверят, нет; просто Паше так спокойнее. И братья это принимают, одновременно и учатся, наблюдая со стороны: у Паши сейчас бегают колкие мурашки от внимательного, пронзительного буквально взгляда Андрея, и Ваня смотрит не менее настойчиво, но Фома сглаживает это ощущение, когда вдруг подхватывает Пашу под спину и осторожным, плавным движением укладывает его на обе лопатки — словно они спаррингуют в зале. Но, вместо канваса, Паша вытягивается на мягчайших простынях и довольно стонет, наслаждаясь видом: он лежит в самой середине кровати в окружении близнецов, потрясающе прекрасных в своей наготе, широкоплечих и мускулистых, очень возбужденных. Пашу природа не так щедро одарила, однако он не жалуется на размер, всего хватает, но у близнецов и длиннее, и толще — у Паши то и дело начинает капать слюна, когда он заглядывается на братьев в отсутствие на них белья, и Фома обычно вытирает ему рот, бережно проводя большим пальцем по губам, а вот Андрей предпочитает их Паше облизать — что и делает сейчас, делясь в ответ своей слюной, лезет языком в рот, едва колется начавшей пробиваться щетиной. Паша жмурится, стонет: и от поцелуев, и от того, что его ноги оказываются раздвинуты, и Ваня теперь сосредоточенно выцеловывает ему бедра с внутренней стороны, прикусывает нежную кожу до ярких следов, но не поднимается выше: туда, где чуть расслабленные мышцы блестят от смазки, однако ни один из близнецов не торопится приласкать Пашу там, заставляя его поскуливать и ронять капли предэякулята с твердого члена от одних только поцелуев и поглаживаний. Фома, правда, словно бы сжаливается над ним, и, потеснив немного Ваню, длинно проводит языком по нежной паховой складке до основания члена и подтянувшейся к нему напряженной мошонки, которая тоже не остается без внимания, и Паша заходится стоном — еще и Андрей именно в этот момент прикусывает ему шею. Паша не знает, каким чудом не доходит до пика: внизу живота у него все горит, бедра дергаются; он поджимает ягодицы, шепчет «пожалуйста» — и не может поверить своему счастью, когда Фома кивает в ответ, переглянувшись с братьями. Паша старается не терять время зря, пока близнецы не придумали что-нибудь еще, отдаляющее его от такой нужной и славной заполненности, и хочет было устроиться на коленях, подпихнув себе подушку под грудь, но Андрей не пускает, шепчет в самое ухо «ты устанешь так», и Паше тут же надо заспорить: как это он устанет, выносливости ему не занимать и хочется всего — и всех. Главное, чтобы хотелки хватило, как иногда ласково говорит Ваня, и это не фигура речи: Паша иногда теряется в своем жадном желании и не всегда заботится о собственном удобстве, что случается совершенно ненамеренно, однако он в постели не один, и братья частенько становятся сдерживающим фактором, как и сам Паша контролирует их комфорт, если они не хотят потом разбираться с внезапной судорогой или чем похуже. У каждого из них четверых тело имеет определенные особенности и пределы, но у Паши с Ваней они куда меньше ограничивают доступные им в постели позы, а вот у Андрея грубые и неровные шрамы на плече и груди: врачи не заботились о красоте, но спасли ему жизнь после тех ранений, полученных от своих же, что роднит Андрея с Пашей — которого старые раны беспокоят сильно меньше благодаря отличной реабилитации, оплаченной в свое время Фомой: у него-то отметин от пуль и ножей столько, что хватит на всех них вместе взятых и еще останется, и это не может не влиять. Тогда, давно, когда они еще недостаточно хорошо знали друг друга, случалось разное, потому что каждый был готов до последнего терпеть — во вред себе; но они вчетвером постепенно разобрались. Притерлись, научились понимать состояние по едва слышным вдохам, подрагивающим мышцам, полувзглядам и тончайшим оттенкам эмоций, и все еще продолжают это удивительное исследование, то и дело полагаясь на чужой опыт — и способность повлиять. Поэтому Андрей сейчас смотрит на Фому с каплей возмущения: дескать, скажи ему, и Фома по-доброму усмехается, прежде чем мягко гладит Пашу по затылку и подхватывает его ладонью под грудь, сначала прижимая спиной к себе и прикусывая ухо, второй рукой трогает нежную головку, совсем легонько потирая ее у маленького отверстия, немедленно выталкивающего естественную смазку навстречу теплым пальцам — и Паша хрипит, заходясь, не в силах больше терпеть; твердый член Фомы утыкается ему в поясницу; совсем не туда, куда Паше хочется, и Фома это знает, потому что сейчас ставит Пашу перед выбором: продолжать упрямо настаивать на своем или же подчиниться, чтобы наконец получить желаемое. На самом деле, вариант здесь только один, и Паша слушается Фому без всяких ненужных слов, покорно устраиваясь на спине — и тут же утягивая в поцелуй ближайшего близнеца: Ваня опирается на локти по обе стороны от Пашиной головы, неторопливо отвечая, пусть ему самому тоже нелегко терпеть; они соприкасаются животами, жарко дышат друг другу в губы, жмутся ближе. Но Паша вдруг думает, что хочет не так: шепчет «подожди» и выворачивается из-под Вани, однако не позволяет ему повернуться следом: вместо этого вытягивается вдоль его тела, удобно устраиваясь на боку, и придерживает Ваню за бедра, чтобы вобрать в рот его член едва ли на треть, но и этого хватает, чтобы добиться громкого стона. Ваня несколько мгновений дрожит от влажного тепла Пашиного рта, легких движений языка, собирающего выступающую смазку, но усилием воли заставляет себя сосредоточиться и сам ложится теснее, обхватывает Пашину ягодицу и притискивает его к себе. У Вани побольше опыта, он настойчив и напорист, и ласкает Пашу так, что он расходится громким своим голосом на всю спальню, не выпуская из губ член, и как раз раздумывает, не попробовать ли забрать его поглубже в горло: Ваня позволит сделать это медленно, сам даже не толкнется навстречу, чтобы Паша рулил парадом, пока не уткнется носом ему в низ живота. Однако все Пашины планы стремительно меняют направление, когда горячая рука проводит по его спине вниз, оглаживает поясницу, трогает ногу, заставляя еще немного согнуть ее, а следующим прикосновением Паше между ягодиц растирают очередную порцию согретой в ладони смазки, всё еще не проникая, но Паша уже стонет — и выталкивает Ванин член изо рта языком, когда в него все же толкаются одним пальцем, что ощущается как издевка: Паша дошел до двух, когда еще готовился наедине с собой в ванной, и он ерзает, немного возмущенно пыхтит, но вслух ничего не говорит: один раз имел смелость так повыступать, после чего провел с близнецами несколько увлекательных часов, побыв наглядным пособием — для себя самого, в первую очередь, о важности правильной неспешной подготовки: это был прекрасный вечер, с каждым мгновением приобретавший новые краски; его растягивали едва ли не по миллиметру и никак не контролировали оргазм: Паша то и дело сжимался вокруг неторопливо изменявшегося количества смазанных пальцев внутри себя и кончал с долгим стоном; братья целовали его и гладили в шесть рук, рассказывая Паше в оба румяных уха, как славно он раскрывается, какой он расслабленно-мягкий; потом позволяли ему отдохнуть и продолжали: к тому моменту, как пальцев стало четыре, Паша, едва ли не подвывая от чрезмерного удовольствия, отчаянно хватался за руки близнецов, умоляя их остановиться — и продолжать, пусть очень сомневался, что его хватит еще хотя бы на один раз — хватило на два, и ни один оргазм не был сухим. Впору было задуматься, а не содержит ли воздух в их спальне какие-то стимуляторы, но Паша точно знает, что его тело просто не может иначе реагировать на близнецов, которые своими прикосновениями разбирают его едва ли не до атомов. Паша сейчас думает было перевернуться на спину, чтобы Фоме было удобнее растягивать его, но тот придерживает Пашу за бок, пальцами двигает активнее, вжимает маленькую железу в переднюю стенку: Паша беспомощно стонет, схватившись за руку Андрея, который уже успел поменяться местами с Ваней, и теперь приникает к Пашиным губам с очень влажным и глубоким поцелуем, отвлекая, пока Ваня широкими мазками языка собирает пот с его разгоряченной шеи, прикусывает кожу, медленно перемещаясь к плечу. Все заняты единственным делом — точнее, телом, в котором Паше совсем слегка становится тесно от переполняющего возбуждения, ни на миг не уменьшающегося: с чего бы, когда его так настойчиво доводят до умопомрачения. Особенно Фома старается: одна его рука вычерчивает небольшие круги у Паши на боку, вторая же массирует его внутри, — Паше стоит всего на свете, чтобы не сжаться вокруг пальцев раз, другой и так довести себя до оргазма, потому что Фома прекрасно чувствует грань: он именно растягивает Пашу, изредка выбивая из него глуховатый хрип от прижатой к простате подушечки пальца, но не стремится заставить его кончить именно так, пусть Паше и кажется, что он вот-вот выплеснется на стратегически подложенное под него полотенце: если не от рук Фомы, то от поцелуев и укусов, которыми его расписывают Андрей и Ваня; хорошо если к концу отпуска у Паши сойдет вся эта красота, иначе он будет обречен на длинные рукава и высокие воротники — и перешептывание коллег, которые отлично знают, в каких случаях подполковник Семёнов оказывается в столь закрытой одежде. Андрей обычно успокаивает его весомым «они тебе просто завидуют» — и оставляет Паше очередной яркий след где-нибудь пониже кадыка. Ваня тоже не отстает, у Паши вдоль позвоночника теперь тянется целая цепочка небольших укусов; ниже Ваня не спускается исключительно из-за Фомы, который медитативно растирает Паше поясницу, продолжая раскрывать его на своих пальцах, не жалея смазки. Своей собственной Паша продолжает истекать, едва это замечая: Ваня с Андреем не трогают его член, мокрый и подергивающийся от ласки, пока Фома не решает, что всего достаточно, и перекатывает Пашу на спину, вытащив из него пальцы, разумеется. Паша едва не задыхается от собственной раскрытости — и для чего, чтобы он пытался сжаться вокруг пустоты? Его возмущенный стон Фома забирает себе, лезет языком в Пашин рот, пока Ваня успокаивающе поглаживает его по голове, бормочет «ну всё, всё, сейчас», и в его пальцах знакомо шелестят фольгированные квадратики презервативов, но Паша просит так, без них: по его скромному мнению, раз уж у них получилось оказаться в постели вчетвером, то надо брать от жизни всё, и даже необходимость потом вымывать из себя сперму Пашу не беспокоит: даже если он вдруг окажется настолько затрахан, что не сможет встать, братья ему организуют трансфер до ванной и приведут там в порядок. Но Фома качает головой и негромко говорит: «в другой раз, мой хороший» — и Пашу на миг словно накрывает чужой усталостью, недолгой передышки Фоме все же не хватило. Его братья это, к счастью, тоже чувствуют: Ваня легонько трогает губами лоб Фомы, убеждаясь, что о полномасштабном физическом недомогании речь не идет, и укладывается вместе с ним возле Паши, шепчет едва слышно «полежим пока с тобой»: Фома все равно протягивает руку и сжимает Пашину ладонь в своей, за которую Паша охотно цепляется — и через мгновение уже стонет, когда успевший экипироваться резинкой Андрей густо смазывает себя и плавно вталкивается в Пашу на всю длину, устраивает его ноги у себя на плечах: есть у него некоторая страсть к подобным позам; Паша не против — разве что стон его становится возмущенным, потому что Андрей медлит, заставляя нетерпеливо подмахивать бедрами навстречу; Паша так нуждается в этой заполненности, в правильных движениях, даже будучи завернутым едва ли не в кренделек, но никакая сила не способна поторопить Андрея: он мелко лижет и прикусывает нежную кожу на внутренней стороне Пашиных голеней, и просяще-отрывистое «давай же, ну!», которое выстанывает Паша, едва ли что-то меняет, пока Андрей не отрывается от него, оставив ощутимый засос у самого колена, и лукаво интересуется «готов?». Паша в этот момент жалеет, что не может даже мстительно толкнуть его пяткой, но эти мысли теряются, когда Андрей чуть отстраняется и немедленным толчком снова входит, и опять, и еще раз, отчего Паша громко ахает, подается всем телом к Андрею и совершенно бессовестно течет, стоит крупной головке внутри него задеть набухшую простату. Со лба у Паши стекает пот, ресницы у него мокрые, как и у раскрасневшегося Андрея, которые все же спускает Пашины ноги со своих плеч, позволяя ему скрестить лодыжки у себя за спиной, и вбивается теперь мелко и резко, и Паша не может сдержать слабых вскриков на особенно удачных толчках, после которых и слышит вдруг шевеление рядом с собой, скашивает глаза и видит, что Ваня куда более воодушевлен возможностью просто наблюдать: он едва ласкает сам себя двумя пальцами, жадным взглядом облизывая разнеженного Пашу, но вот Фому такое положение дел устраивает мало. Он переглядывается с Андреем — тот послушно замедляется, практически останавливается, и Паша дергается весь: он ведь тоже не железный столько терпеть, но его недовольство растворяется, когда Фома вытаскивает у него подушку из-под головы, придержав его самого под затылок, и так неожиданно подхватывает Пашу под плечи, пока Андрей сильными пальцами приподнимает его под ягодицы, чтобы Фома мог споро подтолкнуть свернутое одеяло себе под спину и вместе с Андреем уложить Пашу себе на грудь, все еще оставляя его раскрытым, доступным, чтобы Андрей мог продолжить двигаться. Едва соображающий, перевозбужденный Паша чуть не кончает только от этих перемещений — и понимания, что вся эта великолепная сила сейчас применяется исключительно для него одного, что его вертят, словно игрушечного, бескостного и ничего не весящего, но прикасаются, словно к чудеснейшей драгоценности, самой важной и ценной. Еще острее Паша ощущает это, когда Андрей склоняется над ним, зажимая его между собой и Фомой, и они в два таких похожих голоса нашептывают ему трепетно и нежно, как сильно его любят. У Паши кружится голова, он, кажется, почти не дышит, и оказывается невероятно благодарен Ване, который вполголоса выговаривает «тише, дорогой, тише, расслабься», сжимает Пашину руку пониже локтя и ненавязчиво отстраняет обоих своих братьев: Андрею помогает выпрямиться, поглаживает его от плеч до самых бедер одной ладонью, второй же отпускает Пашу и вплетает пальцы в волосы Фоме, бережно лаская и позволяя им троим выдохнуть: у Паши выходит чуть надрывно, ему иногда вдруг становится трудно осознавать как всю глубину собственных чувств, так и силу удивительной любви близнецов, всех троих и каждого по отдельности: они сейчас легонько поглаживают его, где достают, и Ваня мягонько растирает Паше грудь, Фома целует его в висок, трется носом; Андрей же подрагивающе шепчет: «увлеклись, прости», — словно Паша против. Когда-нибудь он точно полностью привыкнет к этой картине мира, в которой его так любит и вожделеет не один только Фома, но и Андрей с Ваней, так неожиданно обретенные и ставшие в центр Пашиной вселенной вместе с Фомой. Когда-нибудь Паша будет без всяких сомнений знать, что их всегда должно было быть четверо, но до этого момента им все еще предстоит долгий путь, поэтому они сейчас недолго отдыхают, прежде чем Паша вспоминает, что предшествовало вынужденной паузе, и сильно сжимается вокруг Андрея, срывая его на раскатистый стон и напоминая, ради чего всё это вообще затевалось: оргазм мелькает не где-то там на горизонте, но словно бы на расстоянии вытянутой руки, просто они никак до него не достанут — и не то чтобы это Пашина вина, он и не знает, как еще попросить. Возбуждения у него не стало меньше ни на грамм, у Андрея тоже все более чем в порядке, и Ваня, не иначе как сжалившись, сам устраивает руки брата у Паши на бедрах, убирает ему упавшую на глаза челку и проводит пальцами по щеке: Андрей ластится к чуткой ладони, но Ваня обрывает прикосновение, кивает на Пашу, на животе которого собралась уже просто неприличных размеров лужица естественной смазки. Фома шепчет «давай» — и Паша вскрикивает, когда Андрей, ощутимо распаленный, жаждущий, с первого же толчка берет быстрый темп, его движения теряют привычную размеренность, он отчаянно догоняет собственное удовольствие, толкается резко, снова и снова до самого конца, вжимаясь пахом в Пашины ягодицы — и кончает, словно сорвавшись, долго и с продолжительным стоном. Паша разве что не воет в ответ, стискивается на Андрее, не желая отпускать, потому что так дела не делаются, у него буквально в глазах плывет от предоргазменной дымки, в которой Паша несколько теряется, полыхая от разошедшегося пожара между дрожащих бедер, и начинает снова осознавать окружающий мир, когда понимает, что его гладят по скуле, безмолвно просят повернуться, и Паша с трудом перекатывает голову по груди Фомы, за что немедленно получает поцелуй в макушку, и смотрит вправо, утыкаясь взглядом в крепкие ноги и немного выше — в напряженный член с темной от прилившей крови головкой и выделяющимися каплями предэякулята. Андрей, все еще буквально замкнутый на Паше в месте стыка их тел, вкрадчиво воркует:       — Смотри, какой замечательный Ваня, — и голос у него при этом такой, словно он старается сторговать Паше свой самый лучший товар. Ваню это не особенно волнует — потому что Андрей неспешно наглаживает его, проходясь плотным кольцом пальцев от основания ствола вверх, трогает крупную выступающую извилистую вену, и Ваня хрипло выдыхает, прежде чем спрашивает «можно, Паш?» — и от понимания, как именно братья решили его поделить, Паша слабо поскуливает и расслабляется, позволяя Андрею отстраниться: он разбирается с презервативами, и своим, и Ваниным, сам раскатывает его по чужому члену, но не укладывается рядом — сначала приникает к губам Фомы, целует его над Пашиной головой, и Паша собственным телом чувствует, что на Ване ничего не закончится; Фома очень возбужден и, похоже, уже достаточно отдохнул, но ему-то это было необходимо, а Паша едва сдерживается, чтобы не помочь самому себе рукой: вместо этого снова обмякает в осторожных объятиях, когда близнецы в очередной раз меняются, словно переставляют детали в конструкторе. Паша лежит теперь на груди у Андрея, который успевает десять дел одновременно: укладывает Пашу поудобнее, вопросительно смотрит на Фому, видит что-то нужное в его глазах и сжимает в пальцах напряженные Пашины соски, от чего Пашу выгибает, он давится очередным вдохом, и стон выходит сорванным; а может быть, потому что Ваня в этот момент оказывается в нем, когда его широкие ладони надежно обхватывают Пашины тазовые кости и тянут за них ближе. Андрей тоже немного смещается, не выпуская Пашу из своих рук, а Фома вычерчивает у него на животе замысловатые линии, будто сопровождая Ванины толчки, неторопливые покачивания бедрами. Паша кое-как сжимает дрожащими пальцами Ванины ладони, умоляя не останавливаться, пусть и понимает, что кончить ему сейчас не дадут — и он, как бы ни сходил с ума в ожидании долгожданной разрядки, все равно хочет ощутить всех братьев — как и всегда, разве что Фома редко когда остается, так сказать, на десерт, отчего он вмиг становится для Паши еще более желанным — и знает это, улыбается тепло, поглаживает Пашину щеку и шею, но напоминает «не отвлекайся», на что Ваня с каплей веселого возмущений говорит «спасибо, Лёш», однако же подтягивает брата поближе к себе и целует, прежде чем полностью сосредотачивается на Паше, представляющем собой концентрированные «хочу» и «пожалуйста», которые не может даже произнести вслух, потому что стонет-стонет-стонет, когда Ваня целиком выходит из него, потирается у самого входа, собирая потеки смазки, а потом толкается так, что вскрикивает не только Паша, но и Андрей, словно Ваня берет их обоих — на самом деле Андрей уже не против пойти на второй заход, а его член прижат Пашей, и глубокий Ванин толчок додает такого необходимого трения, потому что Паша не может не стараться податься навстречу Ване, неумолимо набирающему темп: обычно он куда более нетороплив, однако сегодняшний вечер постепенно лишает остатков терпения не только Ваню — прилегший рядом Фома кажется глубоко занятым, оставляя засосы у Паши на плече, боку и груди, втягивает в рот кожу в одной ему известной последовательности и не забывает целовать Андрея, но вдобавок ласкает сам себя: Паша это не видит, но слышит характерный звук, отделяя его от заставляющего его слегка краснеть хлюпанья смазки внутри него самого. Ваня еще и добавляет лубрикант, словно имеющегося в Паше недостаточно, и ничто не вытекает из него на пропитавшееся уже полотенце, заставляя поскуливать, когда на каждом обратном Ванином движении густые нити смазки снова и снова ложатся на разгоряченную кожу — Ваня проводит там головкой, а потом вталкивается обратно, взрыкивая, точно зверь во время гона, и вздрагивая: он близок, очень близок, вбивается отбойным молотом, отчего Пашин член выдает струйки предэякулята, а сам Паша поджимается весь — Андрей тихонечко бормочет ему на ухо, какой он умница, как славно принимает в себя Ваню. Паша едва ли не всхлипывает, стонет жалобно, но кончает один только Ваня, Паше не хватает пары мгновений — Фома быстрым движением пережимает его член, не оставляя ни единого шанса догнаться вместе с Ваней, который осторожно выходит, оставляя такого растянутого и раскрытого Пашу подавиться стоном от нетерпения и накатывающими слезами: он столько терпит, что это ощущается за гранью возможного; его член, насыщенно-темный от прилившей крови, дергается в ладони Фомы, который не отпускает, чуть оттягивает тугую мошонку, заставляя оргазм отступить опять, и только после этого Фома приникает к Пашиным губам, проходится языком, размыкая их, целует настойчиво глубоко. Паша с трудом, но отвечает ему, удерживает Фому за предплечья, желая почувствовать на себе его вес — Андрей ахает, прижатый обоими: Фома поднимает голову и к нему, но Паша прерывает их поцелуй, улучив момент и дотянувшись ладонью до члена Фомы, — и всё едва не заканчивается, потому что Фома ждет сильно дольше братьев, и его тело всегда ярко отзывается на прикосновения Паши: пальцы ему тут же вымазывает щедро выплеснувшейся естественной смазкой; Фома отчетливым усилием перебивает собственный стон и немного отодвигается, зрачки у него размером с пятирублёвую монету, радужки не видно; глаза темные и голодные. Паша думает — наконец-то, сейчас он с наслаждением устроится у Вани на руках, податливо впустит в себя Фому и кончит на его члене, но близнецы не спешат, переглядываются, и Фома, снова наклонившись к Паше, гладит его нежно по виску, за ухом и спрашивает в самые губы:       — Подустал так лежать, да? — и первым порывом Паше хочется замотать головой: вдруг его просто решат довести рукой, но он вдруг четко понимает, что братья снова что-то задумали и ждут только его согласия, поэтому шепчет в ответ «немножко» и мякнет в бережных руках, когда Андрей подхватывает его подмышки, а Фома придерживает ноги, и Паша оказывается уложен набок: ему вообще нравится так, лицом к лицу, глаза в глаза, чтобы можно было пальцами и губами обводить казалось бы знакомые, но такие разные черты: в зависимости от того, кто перед ним. Сейчас это Фома, каждый сантиметр кожи которого Паша изучил до истомы, и ему так сладко это понимать: он шепчет «Лёх» и хватается за его плечо, скользит пальцами до шеи и прижимает Фому поближе к себе, предусмотрительно сразу же закидывает на него ногу, посильнее раскрываясь — и стараясь, конечно же, потереться членом о чужой живот; Фома не позволяет так сделать, бормочет «хитрый какой» Паше в губы — с которых буквально слизывает стон, когда позади Паши быстрым слитным движением укладывается Ваня, проталкивает ему под бок руку и устраивает ладонь под нижними ребрами, щекочет тонкую кожу, а у Фомы за спиной оказывается Андрей, глаза у которого отчетливо горят насыщенным желанием; он целует брата в затылок и сжимает его живот, притираясь поплотнее. Иногда Андрей такой же ненасытный, как и Паша, одного раза ему сегодня недостаточно, а вот Ване, судя по всему, всего хватило, и он здесь больше для моральной поддержки и ассистенции: касается сейчас губами Пашиного плеча в ответ на его нетерпеливое ерзанье и просит «подожди-подожди» — потому что бутыль со смазкой у Андрея, и Паша слышит звук, с которым он нажимает на дозатор с единственной целью: от понимания её Паша перекрывает своим стоном тонкий всхлип Фомы — Андрей смазывает его между ног, наносит лубрикант на внутреннюю сторону бедер брата, между ягодиц и в промежности, распределяет и по члену — своему, а Фоме помогает с презервативом, для чего приподнимается и склоняется над ним, раскатывает резинку по твердому стволу, потом выдавливает себе на ладонь еще немного смазки и проводит по члену Фомы снова; только после этого Андрей передает бутыль с лубрикантом Ване. Паше кажется, что он кончит, едва до него дотронутся, не то, что снова смажут — и зачем?.. — поэтому Паша выстанывает: «мне не надо, Вань», но ни один из братьев с этим не согласен: едва ли не в унисон они ласково выдают «надо». Ваня осторожненько вводит в него два пальца, будто ощупывая изнутри, добавляя смазку, и Пашин член снова сжат рукой Фомы, которого Паша прикусывает за нижнюю губу от переизбытка ощущений. Фома постанывает в ответ: неугомонный Андрей мелко елозит у него между бедер, едва толкаясь, но Фоме и этого много — в один момент и он, и Паша, зажатые двумя крепкими жаркими телами, оказываются не в состоянии продолжать: Паша, насаженный на Ванины пальцы, чьи подушечки легонько поглаживают единственную нужную точку, и Фома, которому Андрей помогает скрестить лодыжки, чтобы между его ног стало теснее, и проскальзывает по смазке от его копчика до мошонки. Стоит только попросить не словами даже, напряжением мышц, и Ваня парой протяжных движений заставит Пашу выплеснуться, а Андрей доведет Фому и доберет собственное удовольствие. Но они тянутся ближе друг к другу — вот и весь ответ: Ваня совершенно точно ловит взгляд Андрея и только после этого жарко шепчет: «ну, хорошо», и Паша расслабляется еще сильнее, зная наверняка, что ему ничего не нужно делать самому, от него буквально ничего не зависит — разве что громкость стонов. Ваня вытаскивает из него пальцы и придерживает Пашину правую ногу под коленом, а Андрей направляет Фому, пока головка его члена не утыкается в мягкие мышцы и не идет дальше, проезжаясь по маленькой раздразненной железе: между животами становится ощутимо влажнее, это все еще предэякулят, но Паша и предположить не может, сколько продержится до непосредственного оргазма, он и соображает с трудом, стонет, стиснув зубы у Фомы на надплечье. Фома отзывается мягкими негромкими звуками, вздрагивая, потому что Андрей не разменивается на медленный темп, дышит громко и хрипло, срываясь на заполошное «Лёш», стискивает его живот, словно желая вплавить в себя, и на контрасте Фома подает бедра вперед и назад, снова и снова, толкается в Пашу едва ли до половины, глубже не выходит из-за позы и облепившего его всем собой Андрея, но Паше достаточно, он с трудом удерживает себя в реальности, где Ваня держит его в своих руках, едва ощутимо целует, пока Фома так правильно наконец берет его, опаляя своим дыханием Пашины щеки, и Паша чувствует, как отчаянно двигается Андрей — его оргазм словно запускает цепную реакцию: он выплескивается между бедер Фомы, между которых последним толчком вбился так, словно от этого зависела его жизнь; следом кончает Фома: Паша с невероятным приливом нежности замечает это беззащитное выражение его лица в момент наивысшего удовольствия; Фома глухо стонет, сжав Пашино запястье, но не останавливается, толкается все еще твердым членом ровно так, как нужно, чтобы Паша вскрикнул и сжался: и на члене, и в руках братьев, перемазывая спермой себя и Фому, чья ладонь снова оказывается у Паше на члене, но не сжимает больше, проводит плотно, вытягивая из него всё до последней капли. Паша едва ли что-то видит перед собой, вымотанный тем, сколько терпел, и жмется к Фоме, едва ли не заходится от облегчения, ощущая поцелуи на скулах и лбу, на щеках; Фома гладит его по лопаткам; и они оба липкие, влажные, разгоряченные сверх меры, и Паша дрожит — от того, что устал, и от того, что все равно хочет еще; эта мысль ненавязчиво будоражит его разум, пусть даже физически Паша только и может приходить в себя в объятиях Фомы — который знает, какие фантазии посещают Пашу сразу после оргазма. Поэтому Фома переворачивается на спину и помогает Паше устроиться головой у себя на плече, целует его едва подрагивающие пальцы и не позволяет больше никак двигаться, говорит почти неслышно: «отдохни, мой хороший, всё потом», и Паша не может не послушаться: прикрывает глаза и покрепче прижимается щекой к Фоме, и не может сдержать слабую улыбку, когда ощущает, что Ваня с Андреем придвигаются поближе и тоже обнимают — и Пашу, и Фому, переплетая руки. fin.