Стороны равны

      Паша теперь целиком и полностью понимает, почему Андрей с совершенно серьезным лицом говорит «работа-работа, перейди на Федота», если вдруг случается чудо, и они все вчетвером планируют крайне увлекательно провести по меньшей мере пару часов: Андрею реже всех дозванивается начальство, чтобы отправить служить и защищать. Возможно, его присказка действительно работает, а может быть, это простое совпадение — Паша не знает, но безмерно завидует: ему самому так не везет; у Михайлова не иначе как настроена система, оповещающая его в те моменты, когда Паша, обнаженный и распаленный, стонет под руками близнецов, и сегодняшний вечер не становится исключением: телефон звонит, когда устроившийся на бедрах у Фомы Паша мерно двигается вверх и вниз, обхватив всем собой крепкий ствол и срываясь на неприкрыто-беззащитные звуки невероятного удовольствия, которые безжалостно перебивает завибрировавший на утопленной в стену полке трижды клятый гаджет — Паша мечтает о голубиной почте, чтобы известия о каком-нибудь преступлении приходили ему через несколько дней после их непосредственного совершения, а не вот так, без двадцати полночь, однако не ответить Паша попросту не может. Он сорвано просит «подожди» и скатывается с Фомы ближе к изножью кровати прежде, чем отвечает на звонок, хрипло рявкнув в трубку «ну что опять?», специально не называя звонящего по имени — иначе Фома его где-нибудь прикопает, это третий раз за неделю. Лёшино лицо все равно нехорошо меняется, когда Паша говорит «черт», а потом «я еду» и сбрасывает звонок, одними губами произносит «прости»: Фома тяжело дышит, ему совсем немного не хватило до оргазма, но над Пашиной работой он сейчас не властен — поэтому провожает Пашу взглядом, пока тот перебирается на пол и тянется было к вещам, собираясь натянуть трусы поверх просто мучительно стоящего члена — им обоим не привыкать, но до этого распростертый под Ваней Андрей вдруг ловит Пашу за руку и тянет ближе к себе, вздыхая:       — Ну и куда ты пойдешь такой? На тебя смотреть больно. Он все равно оборачивается к Леше: тот просто кивает, без слов позволяя брату довести дело до конца во всех смыслах: левой рукой Андрей поглаживает едва ли не пунцовую головку Пашиного члена, а одним пальцем правой толкается ему между ягодиц, давит внутри настойчиво и так правильно — Паша тонко стонет, колени у него дрожат, и он отчаянно хватается за плечо Андрея, но не отрывает глаз от Фомы, прикрывшего пах краем простыни — которая, разумеется, нисколько не скрывает его возбуждение, тонкая ткань очерчивает все те сантиметры, буквально только что ощущаемые Пашей внутри себя; этого оказывается достаточно, чтобы он вбился в ладонь Андрея, изливаясь ему на пальцы. Андрей бормочет «вот так, вот так, умница» и осторожно вытирает очень чувствительного сейчас Пашу, которому все равно теперь будет гораздо проще одеться и сесть за руль без упирающегося в ширинку перевозбужденного члена, но Паше, понятное дело, все равно обидно — и за себя, и за Фому, но, к их общей радости, они не одни, и Ваня поглаживает Пашу чуть выше колена, пока тот разбирается со свитером, и успокаивает уверенным:       — Ничего, поезжай. Мы разберемся, — если у Фомы, конечно, останется настрой: он торопливо натягивает мягкие штаны, чуть поморщившись даже от ощущения ткани на невероятно нежной сейчас коже, накидывает поверх халат и идет провожать Пашу до гаража, где серебристый БМВ встречает хозяина моргнувшими фарами в ответ на разблокировку центрального замка. Фома коротко обнимает Пашу перед тем, как позволяет сесть за руль, и просит «осторожнее будь» — Паша чуть улыбается, говорит «конечно»; его в конце концов втрое больше ждут дома, но Фома гораздо сильнее переживает из-за ночных выездов своих родных, зная едва ли не лучше их самих, что «служба и опасна, и трудна»; он не в пример больше беспокоится за Пашу и близнецов после возвращения с острова, однако сам Паша каждый раз уезжает с ощутимым облегчением от того, что Фома не останется в доме один, за ним присмотрят и не позволят провести остаток ночи где-нибудь в темноте и с алкоголем. Паша как раз выезжает на улицу, когда замечает в зеркало заднего вида спустившегося Ваню: он кладет руку на плечо Фоме и стоит вместе с ним, пока Паша не выезжает за распахнутые охранником ворота. Михайлов к этому моменту присылает адрес СМС-кой, и по словно бы вымершему субботней ночью городу Паша долетает туда за полчаса, чтобы уже на месте подумать — надо было сказаться больным: от недостатка половой активности, так-то, но отыграть назад не выйдет, и Паша, попутно здороваясь с коллегами, плетется в грязный подъезд щербатого трехэтажного дома, в окнах которого переливаются синие огни включенных «люстр», и в глазах у Паши рябит, однако он забывает весь свой дискомфорт, когда поднимается на лестничную площадку и видит на стене ровные линии, складывающиеся в первую букву кириллического алфавита, под которой лежит окровавленное тело в окружении экспертов и круглолицего фотографа. Внутри у Паши что-то с отчетливым треском рушится: прошлое такое убийство было две недели назад; и ни следов, ни зацепок. При этом Окунько, скорее всего, будет склонен свалить все на очередного подражателя, которых с памятного лета развелось в достаточном количестве, не всех еще переловили, но Паша сердцем чувствует — что-то не так, подтверждая это для себя появлением Окунько: который выходит из квартиры у лифта и, увидев исказившееся Пашино лицо, вдруг качает головой. Паша замирает, распахнув глаза, начинает было «что здесь…», но не договаривает: Окунько зовет его за собой в прихожую, откуда ведет потом в большую комнату, где под охраной пары старлеев и Михайлова сидит сухощавый мужик с проседью в волосах. Паша видит его впервые в жизни и не ощущает себя полнейшим идиотом только потому, что это не какой-то сопливый накуренный пацан, называющий себя Архитектором, но бывший офицер спецвойск, который оказывается неспособен объяснить, почему убил случайного человека, выходившего из соседней квартиры, и начертил букву «А». Более того, спустя две минуты после Пашиного появления у новоявленного преступника закатываются глаза, и он с глухим звуком удара валится со стула на пол, забившись в судорогах, которые не прекращаются до самого приезда «скорой» — паршивый знак, Паша уверен, но где-то в глубине души он даже рад: Окунько отпускает и его, и Михайлова; делать им все равно нечего — по квартирам они успевают пройтись совершенно безрезультатно: свидетелей нет, камер — тоже; жертва никуда не денется, орудие убийства уже вещдок, а нормально допросить непосредственного убийцу вряд ли получится в ближайшее время: Окунько дозванивается до больницы и получает неутешительную весть — преступник в коме, находится в реанимации, состояние крайне тяжелое. Поэтому Паша и уезжает домой, очень удачно разминувшись с тонированным мерседесом: не то Максимов соизволили приехать, не то какой-нибудь Корытин — с Романовым прицепом, ни одного из них Паша не хочет видеть даже издалека и надеется, что его не заставят вернуться, но телефон молчит. Паша едва ли следит за дорогой, полностью в своих невеселых мыслях, сводящихся к одной: хоть бы это оказалось затянувшееся осеннее обострение, и в последний момент крыша съехала и у этого товарища, вынудив его вообразить себя Архитектором, но кто ж теперь скажет. Время близится к четырем часа утра — или еще ночи? — когда Паша возвращается в дом, загоняет машину обратно в гараж, но не идет сразу наверх: сначала привычно обходит обе гостиные, столовую и кухню, каждую веранду и пару небольших закутков, пусть маячащий за спиной охранник и говорит, что никто сюда не спускался — не то чтобы Паша ему не верит, просто Фома в симбиозе со своей бессонницей может быть совершенно незаметным, если не знать, куда смотреть. Андрей с Ваней все еще иногда умудряются его проморгать, зато у Паши «ненаходов» не бывает, однако сейчас он выдыхает, действительно убеждаясь, что Фома не провел тут беспокойные несколько часов, заливая свои переживания и страхи чем-то значительно крепче успокаивающего сбора, который в прошлую Ванину поездку в родную деревню передал его отчим. В итоге заваривает все эти травы только Андрей — говорит, что помогает; Паша фыркает в ответ, хотя пробовал всего лишь глоток и скривился, слишком уж горько; у Вани неожиданно вылезла аллергия на один из компонентов, а Фому попробуй заставь выпить то, что ему не хочется — в том числе и препараты, в теории способные помочь ему со сном, но Фома отказывается наотрез с единственным аргументом «мне нужна ясная голова», что слабо коррелирует с его порой жутким недосыпом, но сделать с этим ничего не могут ни близнецы, ни Паша: разве что вот так проверять углы и стараться следить, чтобы Фома все-таки отдыхал — особенно если кто-то из них отсутствовал большую часть ночи. Однако сегодня Ване с Андреем, похоже, удалось уговорить брата не покидать постель, поэтому Паша идет сначала в свою собственную спальню, чтобы принять душ и переодеться, никого не беспокоя: и у него самого, и у каждого близнеца есть отдельная комната, но ночуют они частенько совсем в другой, общей, большую часть которой занимает кровать размером с платформу авианосца — ни на какой другой четыре здоровых мужика не поместились бы даже для банального сна, учитывая, как Ваня иногда умудряется разметаться поперек, закинув на братьев и Пашу руки и ноги, а уж если дело доходит до секса, то им все равно периодически бывает тесновато: Паша иногда думает, что они несколько зажрались — на острове кровать была сильно меньше, но он там с Фомой и Ваней прекрасно устраивался во всех нужных позах. Андрей в ответ на это недавно выдал «это у вас просто меня не было», но дело-то не в нем: к хорошему быстро привыкаешь, и его становится мало. Фома только посмеивается и обещает: «будете себя прилично вести — поставим другую кровать», но понятие приличного у него весьма обширное, поэтому они продолжают довольствоваться имеющимися метрами спального места, на котором можно парковать Белаз и еще место останется. Паша приходит туда, уже чисто вымывшись и в пижаме: тихонечко открывает дверь — но не в плывущую густую темноту; на столе едва светит ночник, который специально остается включенным, если кто-то из них укатывает в ночь вершить правосудие, чтобы по возвращении не тыкаться в темноте. Паша, однако, не спешит лечь, замирает на пороге, ощущая, как в груди у него разливается тонкое теплое чувство: Фома в самом деле спит, откатившись на самый край кровати поближе к стене; одеяло на нем съехало, обнажая заметные следы укусов под ключицами и на ребрах, и на бедре; все эти отметины весьма красноречиво сообщают, сколько же Паша пропустил, от чего он снова заводится, не может не. Эта мягкая расслабленность спящего Фомы целым потоком обжигающих искр прокатывается у Паши от загривка вниз, он коротко вздрагивает, словно вернувшись на точку автосохранения, и теперь вспоминает, на чем же остановился: внутри у него все словно вспыхивает, крепнет ровно там, где надо. Но продолжить, как было — с Фомой, все равно не выйдет, и Паша, не сдержавшись, разочарованно вздыхает: достаточно громко, чтобы середина и правый край кровати зашевелились под одеялами, являя чуть взлохмаченные макушки, чьи владельцы удивительно синхронно приподнимаются на локтях, и на Пашу теперь смотрят две пары внимательных, пусть и немного сонных, темных глаз.       — Посмотрите-ка на него, бросили бедолагу, — шепотом произносит Ваня со слабой улыбкой на припухших губах, а Андрей сбрасывает одеяло, являя миру вереницу засосов от шеи до пупка, и протягивает Паше руку со словами:       — Иди сюда, чего застыл? — и Паша идет, конечно, внутренне подрагивая от предвкушения: Андрей пока успевает вернуть бутыль со смазкой себе под руку, а Ваня сперва перебирается поближе к Фоме, склоняется над ним и едва заметно проводит пальцами вдоль его челюсти, поглаживает мягонько. Паша видит теперь, как Фома даже сквозь сон реагирует на прикосновение, разжимает зубы, которые, оказывается, стиснул едва ли не до скрипа — накопившееся напряжение не тронуло мышцы его тела, но осело на лице: так странно одновременно незаметно — но отчетливо, если специально присмотреться. Все же Фома перенервничал, пусть даже не был один и братья смогли его убаюкать; Паша снова вздыхает — это всё из-за него; печальная правда, от которой не денешься никуда, но Андрей не позволяет ему загнаться: а еще не дает ни сесть, ни лечь — раздвигает колени, позволяя Паше встать между ними, словно он никуда не уезжал и они с Андреем просто ненадолго прервались, чтобы вернуться теперь к прежнему увлекательнейше-горячему занятию. Паша немедленно оказывается обнажен, его футболка и пижамные штаны горкой оседают на полу; от своих трусов Андрей тоже избавляется: он терпеть не может спать в чем мать родила, поэтому, каким бы разморенным не был после секса, все равно умудряется найти свое белье и влезть в него, прежде чем заснуть. Зато теперь он такой же: голый и полувозбужденный, широко лижет Пашин живот, гладит бедра, нашептывая в параллель:       — Чш-ш, тише, — и прикусывает кожу настойчивее, Паша едва не хнычет, но Андрей продолжает: — Тише, Паш. Мы же не хотим разбудить Лёшу? Нет, они, конечно, могут так сделать, но целесообразность этого действия будет крайне низка, хотя Фома никогда не откажется поласкать Пашу, однако ему больше, чем им всем, надо просто спокойно поспать без внезапных пробуждений. Особенно после весьма насыщенной близости со своими близнецами — они умеют обращаться с Фомой, когда его что-то тревожит; в зависимости от обстоятельств, конечно, но периодически (обычно в Пашино отсутствие) Ваня с Андреем попросту заласкивают брата, не позволяя ему и пальцем пошевелить, точно нежат какого-то сказочного принца, которому приговаривают «лежи, хороший, расслабься, мы сами все сделаем», и сосредоточенно доводят Фому до совершенно разнеженного состояния, а уж если к этому внезапно присоединяется Паша, то Фома под конец лежит у него на руках, тряпично-неподвижный, и едва стонет, выжатый — иногда единственным оргазмом, зато каким! — и может потом подольше поспать, обычно без дурных снов, поэтому никто сейчас не собирается его будить. Однако заботливый, пусть и риторический вопрос Андрея нисколько не вяжется с тем, как он удерживает Пашу бережными руками, заставляя его стоять ровно перед собой, и сосредоточенно проводит языком по его члену, обсасывает головку — Паша не стонет в голос только потому, что успевший подняться с кровати Ваня предусмотрительно вталкивает ему в рот пальцы, которые Паша охотно прикусывает, заглушая самого себя, и чуть подается назад, ощущая Ванин крепнущий энтузиазм. Пашин же крупными каплями естественной смазки выступает из щелки на головке, и Андрей, не стесняясь, слизывает предэякулят. Ваня, не спеша, чуть разводит Паше ягодицы, поглаживает подушечками пальцев между, осторожно толкается: лубрикант-то Паша из себя не вымывал, и мышцы входа у него все еще чуть мягкие и податливые, не стянувшиеся полностью. Паше больше всего хочется оказаться на кровати и ощутить внутри себя кого-нибудь из бодрствующих близнецов, однако те не спешат, а Паше невтерпеж. Есть, разумеется, и другой вариант: в нем Паша остается стоять, поддерживаемый руками братьев, и Ваня опустится на колени позади него, чтобы Паша тихо заходился от неторопливо разлизывающего его умелого языка, толкающегося в мягкие мышцы входа, а спереди Андрей позволит ему устроить ладонь у себя на макушке и плавно подаваться вперед, в восхитительно горячий рот. А может быть, Ваня сначала вылижет его, чтобы сразу после посильнее растянуть Пашу на нескольких пальцах, и возьмет его все так же стоя. У Андрея явно те же мысли, однако Ваня прекрасно понимает настрой их обоих — и отпускает вдруг Пашу с тихим:       — Э, нет, — Ваня садится на постель, слегка подтолкнув брата в бок, и отсаживается к изголовью, заграбастав сразу две подушки себе под спину. — Мне вас с Лёшей хватило. — резюмирует он, неспешно лаская себя некрепко сжатыми пальцами, совершенно точно имея в виду желаемую позу, а не общую готовность продолжать, как и Андрей совершенно точно воодушевлен возможностью продолжить ночь уже с Пашей — который в такие моменты стабильно пребывает в восторге от того, что у него с близнецами в основном совпадают сексуальные аппетиты, разве что усталость и вечная рабочая загруженность портят картину. Однако случаются дни — и ночи, разумеется, прямо как сейчас, когда большая часть их квартета готова к новым постельным свершениям, но всколыхнувшийся Пашин интерес заставляет его притормозить: он сам садится на постель, однако не пускает дальше Андрея, дергает его к себе и целует, прихватывая резцами за губу, отвлекает от того, как гладит его вдоль позвонков, проводит вниз от поясницы и забирается в расселину между крепких ягодиц: Андрей постанывает в поцелуй, легко раскрываясь на Пашиных пальцах: это плюс Ванины слова более чем ясно означает, что братья сегодня бессовестно скинули на него подготовку. Они, на самом деле, меняются каждый раз, когда оказываются в постели только втроем; в прошлый раз была очередь Фомы, и до проникновения близнецы так и не дошли в тот вечер: своими пальцами Лёша творил совершенно удивительные вещи, особенно когда был достаточно отдохнувшим и в нужном настроении. Паша это знал едва ли не лучше всех, поэтому нисколько не удивился, когда под утро приехал со службы и с жарким удовлетворением увидел Ваню с Андреем, спящих без задних ног; нераспечатанные презервативы были приткнуты между подушек, а бутыль со смазкой значительно потеряла в объеме своего содержимого. Паша немедленно захотел той же ласки, от которой буквально мозги плавились, однако после безумных суток его хватило прибиться Фоме под бок и выдохнуть ему в губы свое желание — а потом отрубиться и проспать почти тринадцать часов. Сегодня же все происходит с точностью наоборот: Фома спит, Ваня укрыл его одеялом до самой шеи и старательно следит теперь, чтобы они втроем не беспокоили Лёшу своей возней — Паша в целом готов продолжить и на пушистом ковре возле кровати, полностью всё переиграв, тем более Андрей так сладко сжимается у него на пальцах: подобную ласку он буквально боготворит, очень чувствительный внутри, его колени подрагивают, а предэякулят стекает по члену. Паша настойчивее массирует его, млея от плотного жара чужого тела, но Ваня перебивает это, поймав Пашу за локоть, и бормочет «иди-ка сюда». Глаза Андрея на мгновение становятся совершенно безумными от прерванной стимуляции, он тонко ахает — Ваня тут же прижимает палец к губам, выговаривает брату «ну-ну, тише», но тянет к себе именно Пашу, помогая ему перекинуть ногу через свои бедра, и укладывает на себя, подставляя поудобнее для Андрея: тот поразительно быстро переключается с собственного полыхающего желания на Пашу и подхватывает его одной ладонью под живот, заставляя сначала приподняться, а потом немного сдвинуться назад, сам раздвигает Пашины колени пошире, раскрывая его, насколько возможно, и только после этого разрешает буквально-таки растечься по Ване. Который не может выбрать момент лучше, чтобы тоже протолкнуть руку между своим и Пашиным телом, собрать пальцы в тугое кольцо и провести им от основания Пашиного члена вверх, до маленького отверстия, истекающего естественной смазкой, её и так много, но от поглаживания становится сильно больше. Паша прикусывает Ванино плечо и тихо-тихо стонет ему в кожу, щеки у Паши краснеют: от того, как ему хорошо и невообразимо жарко, и дышать трудно, сердце колотится так, словно он не кончить планирует, а кончиться, и братья, слыша его заполошные выдохи и ощущая зашкаливающее сердцебиение, замедляются, поглаживают Пашу по спине, по затылку, нашептывая «ну что ты, что ты», пока он приходит в себя, но смотрит только на Фому: тот спит и понятия не имеет, как Паша заходится от удовольствия под руками его братьев. Едва отдышавшись, Паша ерзает, с наслаждением ощущая стиснутый собственным телом Ванин член — Ваня едва не стонет в голос и предпочитает заткнуть самого себя Пашиными губами: через миг это становится взаимной потребностью, потому что Андрей плавно нажимает на дозатор бутыли с лубрикантом, растирает его в пальцах и проводит ими от чувствительного местечка под Пашиной мошонкой вверх, но не старается даже проникнуть — откровенно дразнится, поглаживает тонкую кожу, массирует нежные складки, вынуждая Пашу дернуть бедрами, желая насадиться; только после этого в нем оказывается самый кончик пальца, которым Андрей чуть покачивает, будто Паша в этом действительно нуждается, словно это его первый раз, и он, неловкий и неопытный, ни к чему не готов. Когда-то так и было, с того дня много воды утекло, а уж этой ночью Паша не далее, чем несколько часов назад стонал на члене у Фомы — что не отменяет подготовку, но ведь не такую! Паша смотрит на Ваню большими умоляющими глазами, и Ваня едва слышно говорит «прекращай», предназначенное Андрею — тот все равно мучает Пашу еще немного, прежде чем вталкивает в него палец до костяшки. Паша сдавленно стонет, снова в Ваню, остро ощущая, как же им не хватает Лешиного даже молчаливого, но сознательного присутствия: Андрей его слушается с полувзгляда, но с Ваней и Пашей позволяет себе баловаться больше обычного. Паша завидует его выдержке: Андрей был в паре шагов от оргазма еще до того, как уселся на постель и начал растягивать Пашу; он пылок, но невообразимо терпелив — если хочет, конечно. Сейчас — безусловно; Андрей бормочет что-то про рыбку на крючке и усиленно поглаживает чуть согнутыми пальцами, которых уже стало два, набухшую Пашину простату, никуда с нее не сдвигаясь. Паша может кончить и так — но не хочет, ему нужно другое — и, может быть, даже в двойном объеме. Не то чтобы Паша не задумывался об этом раньше, но сейчас яркие фантазии вспыхивают у него перед глазами с новой силой, стоит ему представить, как Андрей с Ваней взяли бы его вдвоем, как он стонал бы и дрожал, бессильно стараясь сжаться вокруг немаленьких членов внутри себя, и выплеснулся бы на их одновременном толчке, чтобы потом не суметь и ноги свести. Паша срывающимся шепотом предлагает это, возбужденный до мерцающих пятен под веками, и Ваня бережно вытирает ему пот со лба, а потом резонно говорит:       — Лёша хотел бы посмотреть. Прибережем для него, хорошо? Паше в этот момент больше всего хочется, чтобы Фома проснулся сию секунду, но тот даже не шевелится, и Паша выныривает из своей пелены, словно впервые увидев тяжелые темные круги под его глазами: у каждого из них такие, но менее насыщенные, не настолько напитанные грузом ответственности и обязательств, которых стало в разы больше с появлением в жизни Фомы братьев — и возвращением в Петербург, естественно: а это уже связано с Пашей, и он жмурится, трясет головой, буквально-таки физическим усилием переключаясь на настоящее: в котором ему не сказали твердое «нет», еще бы близнецы попробовали отказать Паше в таком, но Ваня прав: Фоме нравится наблюдать за удовольствием и каждого своего брата, и Паши отдельно. Сам Паша не может не представлять, как Фома целовал бы его, растянутого на двух крепких стволах, отвлекал бы от непривычной растянутости и заполненности, обласкивая слух чуткими нежностями, и совершенно точно помог бы рукой получить наконец разрядку от запредельной стимуляции. Однако этому суждено остаться мечтой еще на неопределенное время: пока что Пашу тщательно растягивают на сложенных лодочкой пальцах, которых уже три с половиной, и Паша непрестанно подрагивает, потирается об Ваню. Тот никак не мешает, разве что слегка ограничивает амплитуду движения, но Паше и такого достаточно — становится не, когда ладонь Андрея неожиданно в очередной раз забирается ему под живот, помогая выпрямиться; Андрей сжимает зубы у Паши на загривке, проезжается ему по ягодице мокрым членом, и Паша думает, что Андрей возьмет его первым, но тот разворачивает Пашину голову к себе за скулу и стратегически присасывается к его губам, поглощая стон, прежде чем сжимает ладонью Ванин член, сразу разбираясь с презервативом, и чуть язвительно бормочет:       — С него начнем, старших надо уважать. Это маленькая месть за оборванное ранее удовольствие, но Ваня действительно старше: на шесть с половиной минут; ничего больше они с Андреем не знают о тайне своего рождения. Фома располагает большим количеством информации, которой не делится с братьями: говорит, что в их случае многие знания — многие печали. Возможно, так оно и есть: едва ли может быть радостной причина, по которой три близнеца были разлучены во младенчестве — и ни один из них не знал своих биологических родителей. Для Вани с Андреем это не стало сюрпризом, но Фома понятия не имел, что своей матери не родной. Тот день Паша хорошо помнит: он вернулся домой чуть живым от усталости, пробегав за двумя хмырями, расстрелявшими инкассаторов; с подачи Фомы их искала и братва, совместными усилиями негодяев перехватили недалеко от границы, и Паша собирался тогда отсыпаться, пока не надоест, но сунулся сначала в кабинет к Фоме и замер, увидев, каким неприятно загруженным выглядел Лёша, ссутулившийся над столом; он пил — не первый свой стакан, Паша это точно знал и мягко подошел к Фоме, тронул его напряженно-каменное плечо, хрипнул «что случилось?»; голос Пашу не слушался, так он вымотался, но остальные слова вдруг стали не важны, когда Фома подтолкнул к нему пожелтевший от времени, но бережно сохраненный документ — свидетельство об усыновлении. Паша снова и снова пробегал глазами по строке «усыновлен(а) с присвоением ему фамилии Фомин имени Алексей отчества Леонидович» и не знал, что сказать. Спросить хоть что-то Фоме было не у кого: архивы детского дома он все еще разыскивает, крестная и знать не знала, что он приемный, а Лёшина мама умерла от инфаркта, когда они еще только втроем с Ваней были на острове, и Фома едва начал восстанавливаться после ранений, поэтому не мог просто сесть в самолет и улететь на Кипр, из-за чего продолжает корить себя по сей день. Паша иногда замечает скорбь пополам с виной на дне Лешиных зрачков: ему сейчас кажется, что он видит те же эмоции в густо-вишневых глазах напротив — и промаргивается, понимая, как его унесло в пространстве собственной головы; смотрит-то он на Ваню, который, может, и не умеет читать Пашины мысли, однако кое-что понимает, и гладит Пашу бережно по щеке, бормочет в самое ухо «он справится, дорогой мой, все будет хорошо» и едва ощутимым движением сгоняет крошечную слезинку из уголка Пашиного глаза. Ваня с Андреем, оказывается, не двигаются вдвоем, позволяя Паше прийти в себя — и в целом решить, хочет ли он продолжать. Паше инстинктивно хочется к Фоме, хочется обнять его крепко, прижаться щекой к виску и держать так, вытягивая его боль, любую, однако Фома тихо спит — и это, пожалуй, сейчас самое лучшее для него. Поэтому Паша глубоко вдыхает и выдыхает, и снова, и опять, успокаивая собственное беспокойное сердце и словно бы раздувая потоком воздуха поутихшее внутри возбуждение. Разгорается оно быстро, остро, с готовностью скручиваясь плотным давящим комком между Пашиных ног; он стонет и течет, и братья ничего у него не переспрашивают, просто помогают привстать, и Ваня замирает весь, когда Паша медленно насаживается на его член, соскальзывая по смазке. Андрей наблюдает за этим, неосознанно подрагивая и часто-часто облизывая губы, член у него мокнет, мажет и Пашу своим предэякулятом, когда Андрей елозит, прижимаясь к нему поближе, но Ваня прихватывает брата за колено, молча веля не мешать. Андрей неожиданно подчиняется — может быть, из-за того, что Ваня двумя пальцами потирает его под головкой: недостаточно, чтобы кончить, но вполне хорошо, чтобы Андрей прикусил ребро своей ладони, заглушая надсадный стон, однако Пашу больше не трогает — Паша занят своим делом: Ваня не двигается сам, чтобы случайно не побеспокоить спящего брата, поэтому Паша старательно трудится, уперевшись одной ладонью позади себя, а другой хватается за Ваню, мелко приподнимается и опускается, выводит бедрами пресловутые восьмерки, задевая все внутри себя ровно так, как нужно — и совпадая с желаниями Вани: глаза у того полузакрыты, губы наоборот распахнуты в беззвучном стоне, он только выдыхает шумнее — в унисон с Андреем, который все же срывается на более отчетливый звук и немедленно оказывается притянут Ваниной рукой ниже; Андрей целуется так, словно Ваня способен вытянуть у него оргазм буквально через рот. Этого, очевидно, не происходит — но кончает Паша, неожиданно даже для себя, буквально от того, что наблюдает за близнецами, не из-за внутренней стимуляции — хотя и из-за нее в том числе, и Паша сжимает член внутри, уже не двигаясь, только стискивается раз, другой, проводит ладонью по напряженному Ваниному животу, обводит самый свежий шрам, и Ваня кончает следом, комкает простыни в кулаках. Андрей мелко лижет ему губы, проходится по ним самым кончиком, пока Ваня не давит ладонью брату на шею, заставляя его просто лечь рядом, а Паша снова укладывается сверху, снявшись с пока еще твердого ствола и избавив Ваню от наполненного презерватива. Ваня чуть улыбается в ответ, гладит Пашу по макушке назад, взъерошивает ему волосы, чуть оттягивает самые длинные пряди: Фома так тоже делает, у него с Ваней все еще одинаковая стрижка, немного отросший ежик, а Андрей совсем недавно укоротил челку, поэтому все три брата безмерно любят запустить руки в Пашины волосы. Паша возмущается, конечно, но исключительно для порядка — по утрам он похож на домовенка, однако под ласковыми пальцами безмерно млеет; сейчас еще и от того, как Ваня покрывает его лицо поцелуями, практически целомудренными, здорово контрастирующими с настроением Андрея: Паша-то отдыхает, а Андрей изнывает в нетерпении, пусть и не разрешает Ване больше прикоснуться к своему члену и не трогает его сам. Паша не прорицатель, но готов поспорить, что Андрей держится из последних сил — однако свое удовольствие любит растянуть: а Паша не против как-нибудь легко и ненавязчиво дойти до третьего оргазма, намереваясь взять от этой ночи всё возможное, раз уж так вышло, и прихватывает Андрея за затылок: тот правда, не целует в ответ, но спрашивает вдруг «можно?». Паша не уточняет, что, братьям он безгранично доверяет и сейчас кивает; все равно уже достаточно пришел в себя, чтобы продолжить — и думает, что Андрей сразу в него войдет, но тот ласково просит:       — Не шуми только, — и Паша судорожно кивает, на всякий случай снова втягивает в рот Ванины пальцы; очень вовремя, потому что Андрей устраивается позади, и раньше чем Паша успевает понять, что же будет, скользкий язык коротким мазком проходится по приоткрытому входу в его тело. Паша тонко ахает, вжимается лицом Ване в шею и едва слышно поскуливает на одной ноте; приподнимается на коленях, стараясь податься назад, поближе к языку, который Андрей настойчиво пробует втолкнуть подальше: Паша пытается посильнее расслабиться, и Андрей лижет-лижет-лижет его, добавляя свою слюну к вытекающей смазке — съедобной специально для подобных случаев, когда их близость несколько непредсказуема, но ни один из них ничего против не имеет: разве что у Андрея подрагивают пальцы, он сжимает ими Пашины бока, притискивая его поближе к своему лицу, и вворачивает кончик языка в мягкое и нежное — Паше приходится ощутимо прикусить Ванино плечо; сам Ваня выдает коротко «м-м-м» и чуть двигает ногой, чтобы толкнуть Андрея. Тот отрывается от Паши, гладит его от ягодиц вниз, по бедрам, чувствительной коже под коленями, по голеням, и Паша весь в испарине, Ваня под ним вымазан его естественной смазкой, и это вряд ли приятно. Паша хочет было сползти с него, устроиться рядом, но Ваня несильно придерживает его и говорит «полежи, маленький», пока подцепляет квадратик презерватива и вкладывает его в руку потянувшемуся навстречу Андрею: тот коротко шуршит упаковкой и вдруг наваливается на Пашу, накрывает его всем собой, невыносимо жарким, опять прикусывает загривок, проходится языком по шее и снова отсаживается назад, мягким прикосновением просит Пашу приподняться на коленях — Паша немедленно подчиняется, его стон заглушает Ваня, когда Андрей сначала мажет членом по Пашиным ягодицам, утыкается между и плавным движением въезжает сразу до конца, потом выходит, растянув расслабленные мышцы на самой головке, и вталкивается снова, быстро и длинно. Он, кажется, едва может терпеть, хрипло выдыхает, перебивая свои стоны, и после очередного толчка его рука пробирается Паше под грудь и давит, заставляя сесть, зажав Ваню между своих ног, позволяя Андрею вбиваться ровно так, как ему нужно. Ваня легонько поглаживает Пашин живот, позволяет хвататься за свои руки, и они занимаются любовью в метре возле спящего Фомы, к которому Паше так хочется прикоснуться. Его желание сбывается, когда толчки Андрея теряют ритм, он просто пытается добрать ускользающее удовольствие, и Паша тонко всхлипывает, сжимается почти отчаянно, от чего Андрей прихватывает зубами кожу у него на надплечье, толкается посильнее, но долгожданный оргазм все не наступает ни у одного из них: не то устали, не то перетерпели — Андрей уж точно; Ваня ласково прикасается к ним обоим: к Андрею — докуда достает, а Пашу ласкает умелой рукой, и это почти больно: словно что-то обжигающе-острое давит у него над лобком и никак не пускает к финалу; пусть даже от каждого движения Андрея естественная смазка течет, не переставая. Они оба все же не выдерживают, звучат громче и громче, несмотря на Ванины попытки контролировать их громкость — бестолку; Паша высоко скулит, поворачивает голову и тут же встречается взглядом с проснувшимся Фомой.       — Сейчас, маленький, сейчас, — голос у Фомы хриплый и низкий со сна, волосы взъерошены; он медленно садится, потирая щеку и не отрывая глаз от Паши с Андреем, перебирается к ним поближе, умудряясь не уронить одеяло с плеч. Паша едва ли не воет, жалуется: ему так хорошо, что почти плохо; внутри все чувствительное, реагирующее даже на самый крошечный толчок; живот внизу сводит, а прижимающийся к нему член подергивается, но кончить не получается. Андрей неожиданно звонким голосом выговаривает «не могу», он замедляется, явно собираясь выйти, но Фома просит «подожди». Он не трогает Пашу, но направляет близнецов: чуть смещает Ванину ладонь, сдвигает его большой палец ровнехонько под головку и бормочет «медленнее давай, плавнее», Андрею подсказывает чуть подвинуться назад, поменять угол проникновения: не то чтобы они сами ничего из этого не попробовали, но трудность сейчас больше в разумах у них обоих, а не в том, как именно всё происходит, и подсказки Фомы должны сработать как эффект плацебо — словно что-то действительно значительно изменилось. Главное, что Паша сейчас так считает, пусть ему и хватило бы, скорее всего, одной только близости Фомы: не спящего, участвующего даже голосом, руководящего и Пашей, и Андреем, которого гладит вдоль спины, коротко целует, расслабляя таким образом, вырывая из беспорядочного цикла. Андрей кончает с Лёшиным именем на губах и почти бессильно сваливается на колени брату; Паша стонет громко, сжимается весь, и Фома успокаивает его ласковым «вот так, вот так», пока Пашин член не выплескивает сперму, которой, несмотря на третий оргазм, много, она стекает между Ваниных пальцев, пока не остается на них последними каплями. Пашу совсем чуть-чуть покачивает, Ваня не торопится разжать руку, но и не двигает ею, продлевая ласку, просто додает прикосновение, пока Паша не сжимает его ладонь своей — достаточно, однако слезать не торопится, снова ложится вперед, чтобы только не терять контакт и это бережное тепло, потому что Фома сейчас держит у себя на руках Андрея, который пока еще приходит в себя: даже для него столько терпеть оказалось излишне. Паша пока что скомочивается в объятиях у Вани, едва моргает слипающимися глазами и слабо вздрагивает, ощущая, как его сперва вытирают между ягодиц влажным теплым полотенцем, потом осторожными руками помогают лечь на спину, промакивают живот и остро-чувствительный сейчас член, собирая все потеки телесных — и не совсем — жидкостей. Паша уже практически засыпает, все-таки уткнувшись лбом в Фому и сжав Ванину руку, когда улавливает шевеление рядом: Андрей, словно лунатик, неловко шарит по постели в поисках своего белья, без которого ему никакой отдых не мил. Фома очень аккуратно отодвигается от Паши и ловит брата за плечо, останавливая его бесполезные телодвижения: у Андрея полусонные глаза, уж очень он устал, но уложить себя не позволяет, пока Фома не выдергивает откуда-то из одеял его темно-синие боксеры и помогает Андрею продеть в них ноги, прежде чем подталкивает его обратно, заставляя лечь рядом с Пашей. Ваня шепотом спрашивает «теперь всё?», и Фома улыбается, оглядывая свое беспокойное семейство — к Паше все равно подается поближе, целует его в лоб, гладит легонько по плечу, обводя свежие налившиеся цветом следы губ и зубов, и тепло говорит «всё, мой хороший, спи». fin.