Vivre libre ou mourir

      В стенах красивого дома раздавались привычные отголоски запаха погоревших свечей. Несмотря на обеденное время, с кухни совсем не тянуло ароматом еды, только стерильной тихой пустотой, окутывающей все поверхности. Каждый угол, будто с маниакальным упорством, был вычищен до идеального блеска, словно никто и никогда здесь не смеялся, не дышал, не жил, а окружающее убранство было не более, чем бутафорскими декорациями, музеем с редкими посетителями, желающими поглазеть на абсолютную искусственную безупречность.        Единственное место, излучавшее здесь живое, трепетное тепло — фотография женщины в рамке, стоящая на высоком комоде в гостиной. Перед ней, сложив руки в молитвенном жесте, стоял юноша. Он смотрел в большие глаза, запечатленные на фотографии, и видел в их отражении самого себя. Те же длинные ресницы, отбрасывающие глубокие тени на скулы. Те же мягкие губы с небольшим углублением посередине на нижней. Тот же тонкий острый нос, придающий лицу непосредственной легкости и манекенной кукольности. Тот же овал лица с аккуратным вытянутым подбородком. Ту же глухую темноту за зрачками, за которой ничего больше не следовало. Ни света, ни любви, ни жизни. Только такая же пустота, окутывающая его, будто одну из прилагающихся вычищенных поверхностей в доме.        Однако, в отличие от него, женщина в рамке улыбалась. Улыбалась так мягко и устало, как человек, который слишком долго терпел боль, но никогда не считал нужным на нее жаловаться. Уголки ее губ зависли где-то между светлой грустью и тяжелой радостью и тянули за собой бледные яблоки щек. Иногда парень, как сейчас, ловил себя на мысли, что не помнит больше ее голоса — того нежного тембра и успокаивающего шепота, высокого смеха и сдерживаемой в его тоне дрожи. Только запах лекарств, чистого белья и чего-то цветочного, что всегда стояло у нее на подоконнике. Легкие поглаживания больше не трепали его волосы, а в руках исчезло тепло чужой бархатистой кожи.        Теперь все, что касалось его существа, имело характер грубый, как подошва ботинок, и жгучий, как плеть. После ее смерти отец стал другим: сначала молчаливым, безразличным к чужому плачу и нужде во внимании, потом ревностным, в тайне вопрошающим почему и за что именно ее у него отобрала судьба. А потом в доме появился Бог — не как попытка утешения, способ справиться и смириться, а как закон и наказание, неоспоримый и неминуемое. Бог не был к нему благосклонен, как не был благосклонен и отец, оставляя все новые раны на незаживающем теле. Отец считал, что он обрел истину, но голос Господа звучал для него слишком громко, заглушая все тот же женский, когда-то самый родной для них обоих.

***

                                                                Юнхо проснулся от жары, заползающей под тонкое одеяло, прилипшее к распаренной коже. Голова гудела, будто кто-то ударил в колокол, и звон от него разошелся по всей округе физически видимыми вибрациями. Сомкнутые веки открывались с трудом, словно зацепленные якорями, а в горле было сухо. Журналист не глядя протянул руку к прикроватной тумбе, где вчера вечером оставил стаканчик с водой, и тут же залпом его осушил. Вода тоже нагрелась под утренними лучами, становясь противной, с привкусом знойного солнца и осевшей за ночь пыли. Чон поморщился, подняв руки к лицу, и почесал закрытые глаза, затем зарывшись пальцами в спутанные волосы. Сознание понемногу возвращалось к нему, и он медленно поднял веки, уставившись в пожелтевший потолок с отслоившимися кусками побелки, грозящимися упасть прямо в его открытый в зевке рот. В голове начали всплывать воспоминания вчерашнего дня, и до Юнхо, наконец, дошло, где он находился. В уши тут же ударила звенящая тишина, отражающаяся от низких стен. Парень снова потянулся к тумбе, на этот раз хватая свой забытый и отложенный в долгий ящик телефон. Связь все еще была слабая и колеблющаяся, а часы показывали двенадцать часов дня. Журналист неверяще уставился на цифры и хорошенько проморгался. Честно говоря, он не помнил, когда в последний раз спал так долго. Вчерашний стресс смены обстановки навалился на его плечи длинными ночными сновидениями.       Он скинул ноги с кровати, наконец отлепляя от тела светлое однотонное постельное белье. На столе красовались бумажные остатки его вчерашнего импровизированного ужина, и Юнхо снова подумал о том, что надо бы здесь хорошенько убраться, но сделать это он собирался исключительно после освежающего душа.        Когда Чон наконец закончил со всеми утренними процедурами, он вышел из ванной комнаты, полный сил исправить хоть что-то в этой безутешной глуши, даже если эти исправления касались всего лишь его временного жилища. Вооружившись жидкими средствами и тряпками и натянув на пальцы резиновые перчатки, купленные им вчера в «Sunrise», он приоткрыл окно, впуская подобие свежего воздуха внутрь, а затем, не медля больше, приступил к тщательной уборке.       Первыми под руку попались как раз обеденный стол и стулья. Юнхо намочил тряпку в небольшом ведре, все так же оставленном кем-то под мотельной раковиной, налил сверху щедрую каплю средства и широким мазком прошелся по столешнице. В ноздри сразу ударил запах хлорки, и это было намного приятнее запаха застоя, который преследовал Юнхо все то время, что он здесь находился. Руки скользили по дереву, окрашивая его водой в еще более темные тона, залезали в каждый укромный уголок, вычищая столетнюю грязь и собравшуюся в комья пыль. Закончив со всем небольшим столом, включая резные ножки, он обтер деревянные спинки стульев, оборачивая вокруг них стремительно чернеющую тряпку. Мусор, оставленный им вчера, сжатым комком полетел в маленькое мусорное ведро неподалеку от входной двери. Потом жаждущие чистоты конечности напали на комод, вычищая каждую не занятую его вещами полку и железные темные ручки. Вода в ведре совсем скоро приобрела серый мутный оттенок, и Юнхо быстро сменил ее на чистую, вылив жидкую грязь в унитаз. Следующими на очереди были холодильник и микроволновка, которые журналист выдернул из розеток прежде, чем вымыть внутри и снаружи. Кажется, после грубого трения даже налипшая едкая желтизна немного сошла с когда-то белой поверхности техники. Потом мужчина вытер обе настенных лампы, снимая с них светлые абажуры и аккуратно обмакивая и их тоже. Рамка от висящей картины вовсе не осталась в стороне — слой серости налип на тряпку, когда Юнхо одним слитным движением провел по ее верхней грани. Прикроватная тумба так же подверглась тщательной очистке, как и деревянный каркас кровати, а в частности высокая ровная спинка. Последними на очереди остались целая ванная комната и входная дверь со скрипучим замком  — но и с этим парень справился в два счета.       Закончив со смазыванием всех заржавевших деталей в двери, Юнхо вытер лоб от стекающих капель пота. Итого за всю уборку была использована целая пачка микрофибры, пара перчаток, 6 ведер чистой воды, несколько миллилитров масла и 2 часа времени журналиста. Теперь каждый угол сиял своей чистотой, а воздух, несмотря на звенящее пекло, не ощущался больше как застоявшаяся в ближайшем водоеме зеленая вода. Чон был доволен собой, и бурлящий во вновь установившейся тишине живот громко его в этом поддерживал.       После повторного умывания, плотного обеда, состоящего из готовых полуфабрикатов, разогретых в уже чистой микроволновой печи, и подбора подходящей одежды, Юнхо наконец взял в руки лежащий на заправленной кровати фотоаппарат, закинув его кожаный ремень себе на шею. Из мотеля он вышел, когда время на часах близилось к четырем вечера. Солнце все еще стояло высоко, сразу опаляя кожу своим горячим дыханием. По ощущениям, сегодняшний день был еще более жарким, чем предыдущий. Жужжание мошкары и еле слышное пение птиц раздавалось по округе, и Юнхо отчего-то думалось, что песни их — это такая же мольба о пощаде убивающему, неспособному к жалости солнцу. Чон направился прямо через дорогу, и земля под его ногами тоже словно шевелилась, вздымая свою каменную грудь в попытке вдохнуть поглубже через свои трещины-поры. Его план на сегодняшний день был определенным, конкретным и понятным — он направлялся к стоящей около трещавшего от засухи поля церкви. Возможно, ничего не ждало его там. А, может быть, там его ждало слишком многое, к чему он сам пока даже не был готов. Это ему только предстояло узнать, потому он лишь схватился за нагревшийся фотоаппарат покрепче, пересекая разделяющую мотель и церковь трассу.        Вскоре ноги в открытых сандалиях утонули в сухой примятой траве, окружавшей величественное, пусть и без излишней вычурности снаружи, здание. Тишина здесь вдруг приобрела какой-то тревожный, сакральный оттенок, и Юнхо стало немного не по себе. Он никогда не был верующим, и подобные места посещались им возможно лишь несколько раз за всю жизнь, — и то во время экскурсий — но не более того, поэтому он не понимал, всегда ли они вызывали у него такие странные чувства. Журналист подошел поближе, тихо включил фотоаппарат и сфотографировал большой  крест, бельмом ложащийся на высокие стены. Зайти внутрь было волнительно, особенно, если прямо сейчас там кто-то находился. Помявшись около массивных дверей еще с пару секунд, он задумался о возможности поскорее закончить свое нахождение здесь и все же потянул за длинную тяжелую ручку, и створки отворились внутрь с разлетающимся по зданию грохотом.       Первое, что встретило парня, — чужие безмолвные затылки, выглядывающие из-за спинок деревянных скамей. Множество разных голов, от малых, показывающих одну только макушку, до седых, покрытых белизной словно инеем. Они молча склоняли свои лбы, застывшие в слушании и собственных мыслях. Кажется, все жители, которых Юнхо не удалось встретить вчера, теперь предстали перед ним. Посередине, между стройных рядов, медленной походкой расхаживал мужчина. По его одеянию стало сразу понятно — это был священник. Из его уст разносились какие-то слова, суть которых Юнхо удалось уловить не сразу, и, видимо, именно потому, что он говорил, никто из присутствующих в церкви людей не взглянул в сторону с треском появившегося журналиста. Чон неловко прикрыл мелко поскрипывающую створку и не придумал больше ничего, кроме как сесть на ближайшую ко входу, полностью свободную скамью.       —… так вот, сегодня я хочу поговорить о самом хрупком даре, который Господь доверяет человеку. Этот дар — наши дети, – зазвучало теперь отчетливо в ушах Юнхо, пока священник продолжал идти вперед, и голос его, твердый и уверенный, растекался по стенам, окутывая собой весь зал.       Остановившись на месте лишь на секунду и сложив руки за спину, он сделал короткую паузу в своей речи прежде, чем снова продолжить.       — Любовь к детям, братья и сестры, — это не чувство, это путь. Долгий, трудный и требующий невероятной мудрости путь.       Священник, продолжающий неспешным шагом прогуливаться по проходу, ненадолго развернулся лицом ко всем и улыбнулся. Чон задержался взглядом на его мимолетных чертах — уже возрастные мимические морщины обрамляли весь его лик, но не скрывали тонких линий его поднявшихся уголков губ и острого разреза пронзительных глаз.       — Мы живем во времена, когда легко спутать любовь с потаканием, – сказал он, развернувшись обратно и продолжив свой путь вперед. — Когда нам говорят, что любить — значит соглашаться во всем, принимать любое желание, не задавать лишних вопросов и не направлять.       Он медленно покачал повернутым к прихожанам затылком из стороны в сторону, и журналист снова проследил за его движениями, больше не знающий, чем себя занять.       — Но Писание учит нас иному. Любовь — это забота о душе. О том, кем человек станет, а не только о том, кем он хочет быть сегодня.       Голова пастора медленно повернулась сначала в одну сторону, затем в другую, и взгляд пробежался по молчаливой, внимающей толпе.       — Настоящая любовь в сути своей никогда не причиняет вреда. Никогда не ломает. Никогда не унижает.       В зале вокруг послышались приглушенные согласные мычания и скрип половиц под перебирающимися под скамьями ногами. Юнхо лишь продолжал молча смотреть и слушать.       — Но любовь и не равна безразличию. Ребенку нужен ориентир, нужны границы, за которыми начинается опасность для него.       Священник покрепче сжал Библию, лежащую у него в руке, и прошел еще дальше.       — Хороший родитель — не тот, кто закрывает глаза, а тот, кто умеет сказать «нет» вовремя и с присущим ему терпением. Воспитывать — значит объяснять, направлять, молиться, ждать, даже когда ребенок ошибается.       Он все больше приближался к ждущему его одинокому амвону, и шаги его с каждым словом становились более тягучими и медленными, словно его ноги погрязли в полу, как в рассыпающихся под тяжестью песках.       — И если мы чувствуем усталость, если нам кажется, что мы не справляемся, мы должны помнить: Господь не требует от нас совершенства, он требует верности. Не делайте из любви оружие. Не делайте из строгости оправдание для гнева. И не забывайте, что каждый ребенок — прежде всего душа, доверенная вам Богом.       Наконец, священник поднялся по ступеням, остановившись ровно посередине небольшого выступа, и окончательно обернулся ко всем лицом.       — Любите своих детей так, чтобы они могли вырасти в любви к вам и к Господу.       Глаза его, внимательные и направленные, застыли в первом ряду, фиксируясь на ком-то конкретном, кого журналист не мог увидеть с собственного места позади, и он твердо произнес:       — Аминь.       Прихожане тихо протянули «аминь» в ответ, и молитва их слилась в один сплошной разноголосый гул.        Тишина, установившаяся после окончания проповеди, однако не продлилась долго — многие жители повскакивали с насиженных скамей и окружили священника, рассыпаясь в благодарностях и поклонениях. До задних рядов долетали обрывки их непрекращающихся хвалебных речей, и журналисту было непонятно, неужели обычные слова могли возыметь на кого-то такой невероятный эффект. Юнхо оставался на месте, ожидая, и взгляд его упал на спину в первом ряду, так и продолжавшую сидеть абсолютно без движения, даже когда шумные прихожане понемногу покинули церковь один за другим.        Неловкая пауза повисла в воздухе, когда последний из слушателей наконец прикрыл за собой массивную дверь, и в святых стенах их осталось всего трое — Юнхо, священник и темная, неопределенная макушка спереди.        — Вы что-то хотели? – раздалось вдруг тем же глубоким голосом, что заполнял пространство своим эхо еще пару минут назад.       Чон, ждущий этого обращения, но тем не менее все равно его не ожидавший, вдруг дернул плечами и снова взялся за фотоаппарат, не зная, куда деть свои руки и как вообще положено вести себя в таких обстоятельствах.       — Да, здравствуйте. Я… – замялся. По правде говоря, он сам не до конца понимал, зачем конкретно сюда пришел. — Я фоторепортер. Приехал по работе к вам в город. Можно ли мне сделать пару снимков здесь?       — Обычно в наших краях не бывает гостей, – ответил священник, внимательно пробежавшись глазами по мужчине. — Что ж, я рад, что наша церковь вас заинтересовала. Что касается ответа на вашу просьбу… – он помедлил, сложив руки за спину. — Вы можете фотографировать в доме Господа все, что угодно, пока это не препятствует службе. Вас заинтересовало что-то конкретное?       Юнхо наконец встал со своего места и неуверенными шагами направился ближе к пастору.       — Честно говоря, нет. Я… я хотел бы осмотреться здесь, с вашего позволения.       Мужчина улыбнулся и мягко кивнул головой.       — Хонджун, помоги нашему милому гостю осмотреться, – вдруг обратился священник к человеку, все еще сидящему на своем месте.       Юнхо увидел лишь легкий кивок в ответ прежде, чем упомянутый Хонджун встал и обернулся лицом к приближающемуся к ним Юнхо.        Это был молодой парень. На первый взгляд Юнхо — очень молодой. Его кожа будто сияла, отражая своей белизной падающие через витражи лучи. Нарядная светлая блуза спадала летящими рукавами по тонким запястьям, собираясь мелкими складками там, где переходила в темные свободные брюки на таких же худых ногах. Его большие полуприкрытые глаза смотрели на журналиста без особого участия, будто сквозь, ожидая, когда он подойдет достаточно близко, а уголки губ молчаливо лежали в одной линии, не выражая собой ничего конкретного. Волосы цвета светлого каштана обрамляли узкое лицо, подчеркивая своим оттенком такую же глубокую радужку. Его рост не был высоким, и стены, тянущиеся на метры в высоту, будто пытались вовсе скрыть его, спрятать под своим массивом от чужого взора, но его присутствие здесь отчего-то ощущалось так явно и отчетливо, особенно, когда Юнхо наконец посмотрел в его глаза в ответ. Он был неожиданно красив.       Пастор свободно положил ладонь на плечо юноши, когда тот немного приблизился к нему. Жест был мягким, почти ласковым, но в ответ тот не повернулся, не улыбнулся, даже не выдохнул. Юнхо почувствовал неловкость и подумал, что так не реагируют на прикосновение, а скорее замирают в ожидании чего-то.       — Здравствуйте, – сказал вдруг он журналисту, слегка поклонившись в знак приветствия.       Его голос не был похож на голос священника. В нем отсутствовали те твердость и нажим, которые Чон слышал во время проповеди. Его голос не растекался в пространстве, а будто ложился мягким пухом на угловатые выступы, щекотал непоколебимую расписную каменность кончиком легкого пера.        Снова послышался голос пастора прежде, чем журналист успел хоть что-то ответить Хонджуну.       — Как вас зовут, молодой человек?       — Я Юнхо. Чон Юнхо, – ответил он, мелко кивнув и бросив взгляд на Хонджуна, на чьем плече все еще мирно покоилась чужая ладонь, будто он отвечал ему, а не стоящему перед ним и интересующемуся священнослужителю.       — Можете звать меня пастор Элайдж. Хонджун — мой сын. Он проведет вам небольшую экскурсию и поможет увидеть все, что интересует вас в церкви, – он повернул голову в сторону парня и слегка похлопал его напоследок, наконец убирая руку. — Прошу меня извинить, сейчас мне нужно отклониться. Надеюсь, что в скором времени снова увижу вас в стенах Божьих, ребенок Господа, – сказал он, а затем спустился с амвона и направился к выходу, оставляя за собой только тяжелый, подвешенный запах ладана.        Юнхо выдохнул и снова посмотрел на парня рядом. Значит, он был сыном пастора? Но они совсем не были похожи — не только голос, но и их лица так разительно отличались, что, если бы Элайдж не упомянул факт родства, Чон решил бы, что Хонджун всего лишь его помощник. И его реакция на чужое прикосновение теперь вызывала вопросы.       — Пойдемте, мистер, – снова послышался мягкий голос, и журналист понял, что он непроизвольно застыл в собственных раздумьях.       — Юнхо. Можно звать меня просто Юнхо. Приятно познакомиться, Хонджун, – Юнхо наконец аккуратно протянул руку в знак приветствия.       Парень лишь бросил на нее взгляд в нерешительности, сложив свои руки перед собой. Неловкость, повисшая между ними, напрягла Юнхо, и он решил, что тоже сделал что-то не так.        — Простите, я не.., – начал было он, потянув руку обратно, но совсем скоро его кожи коснулась чужая, робко сжимая пальцами в ответ.        Только в этот момент Чон понял, каким на самом деле небольшим был Хонджун по сравнению с ним. Его ладонь скрывалась в ладони Юнхо полностью, холодная и едва заметно дрожащая. Секунда — и он отнял свою руку, коротко кивнув на произнесенные журналистом слова.       — Прошу, – сказал, наконец, Хонджун тихо и, развернувшись, направился вглубь церкви, не оборачиваясь больше.       Юнхо последовал за ним сразу, но поймал себя на мысли, что почему-то шел на полшага медленнее обычного, контролируя свои длинные ноги, боясь нарушить непроизвольно выстроившийся после ухода священника темп. Шаги сына пастора тоже были неслышными, даже осторожными, словно он пытался случайно не потревожить что-то, что спало здесь очень хрупко и давно.       Юнхо шел, осматриваясь по сторонам. Мозаика играла бликами на стенах, отражая тонкие лучи. Статуи стояли неподвижно, будто охраняли священное место своим присутствием. Заполненный явствами алтарь красовался посередине, и мужчина кинул быстрый, оценивающий взгляд на него. В глаза попал стоящий неподалеку небольшой, старинный орган, по виду схожий скорее с обычным пианино и не выдающий никакого присущего таким инструментам величия. Интересно, кто-нибудь здесь действительно играл на нем?       — Вы… часто здесь бываете? — спросил тихо Юнхо, продолжая следовать за Хонджуном и смотря, как свет от витражей ложился на спину парня, рассекая блестящую ткань его блузы мягкими цветными пятнами.       — Почти всегда, – ответил тот после небольшой настоявшейся паузы.       Юнхо кивнул в ответ, хотя Хонджун не мог этого видеть.       Молчаливо и медленно обогнув большую часть церкви, они снова вернулись и остановились у первого ряда скамей. Хонджун медленно провёл ладонью по темному дереву спинки.       — Эти скамьи старше меня, – сказал сын священника, будто подбирая тему и отводя взгляд от вставшего перед ним журналиста. — Их не меняли с основания церкви.       — И даже не скрипят, — заметил Юнхо, пытаясь разбавить непривычную для него странную атмосферу.       — Скрипят. Просто не сразу, – возразил тихо Хонджун.       Юнхо усмехнулся и потянул за ремень на шее, подняв камеру. Он не стал фотографировать тут же, а только посмотрел через объектив, примеряясь, высматривая там не хороший кадр, а уже полученное им от пастора разрешение.       — Вы не против? – все же спросил он снова, ища подтверждения в чужом присутствии и кивая на свет, красиво падающий с витража.       Хонджун качнул головой и подтвердил ранее услышанные им от Элайджа слова.       — Нет, если вы не снимаете людей.       — Пока нет, – ответил Юнхо, и, чуть подумав, добавил: — Если только вы сами не захотите.       Хонджун на секунду замер, мелко, совсем незаметно содрогаясь в плечах, а затем медленно повернулся к нему.       — Я здесь не для этого, – сказал он спокойно, но в тоне его голоса что-то слегка переменилось, будто он наполнился осторожностью.       — Я понял, – поспешно ответил Юнхо, сжав камеру. — Простите, я не имел в виду…       — Всё в порядке, – перебил Хонджун и отвёл взгляд обратно. — Просто… продолжим.       Щелчки затвора в конце концов раздались уже через несколько секунд — Юнхо снимал цветные витражи, деревянные ряды скамей, переливающуюся мозаику, богатый угощениями алтарь в глубине зала. Каждый звук камеры казался отрывистым и слишком громким, будто церковь, не привыкшая к таким внимательным взглядам, сопротивлялась чужому вмешательству.       — Вы играете? – рискнул он спросить, убирая объектив от глаз и смотря в сторону клавишного инструмента.       Хонджун снова не ответил сразу. Он лишь плавно и неспеша подошёл к органу и остановился рядом, не касаясь самой главной его части.       — Да.       — Можете сыграть? – повисло в воздухе откровенной просьбой.       Сын пастора лишь молча опустился на скамью, и дерево тихо скрипнуло под его весом, но не жалобно, а устало, тоже узнавая его прикосновение.       — Он старый, – проконстатировал словно факт Хонджун, не глядя на Юнхо. — Иногда заедают клавиши. Отец говорит, что в этом есть своя… символика.       Юнхо остался стоять позади, переместившись чуть вбок, не решаясь подойти ближе без приглашения, тем более он и так позволил себе слишком многое по собственному мнению. Отсюда он хорошо видел, как тонкие пальцы Хонджуна легли на инструмент, не нажимая сразу, а просто касаясь, словно самыми кончиками проверяя температуру воды перед тем, как окунуться в нее с головой.       — И какая? – спросил журналист.       — Что ничего не звучит чисто, если долго не использовать. Даже если кажется, что оно уже освящено, – ответил Хонджун.       Наконец, парень выпрямился и нажал на первую клавишу. Звук, раздавшийся в тишине, был негромким, совсем не торжественным и не церковным, а больше напоминал судорожное дыхание, случайно вырвавшееся в глухой напряженной тишине. Потом Хонджун нажал ещё одну, затем третью, и между ними возникла довольно простая, но почти неузнаваемая для ушей журналиста мелодия. Она не была похожа на молитву, а скорее была чем-то промежуточным, лишенным какой-то определенной формы.       Юнхо замер на своем месте, прислушиваясь: орган звучал совсем иначе, чем он этого, почему-то, ожидал. Его звук не заполнял пространство своим протяжным бесконечным эхо, а наоборот оставлял в нем неожиданные пустоты, и в этих длинных паузах будто слышалось больше, чем в играемых нотах.       — Вы играете так всегда? — спросил он чуть позже шёпотом, сам не понимая, почему вдруг понизил голос в громкости музыки.       — Нет. Только когда здесь никого нет, – сказал Хонджун, все же услышав его голос, прорывающийся сквозь музыку.       — Но сейчас ведь здесь есть я.       Тогда юноша на мгновение перестал играть, но его пальцы, холодные и подрагивающие, остались лежать на белоснежных клавишах. Он помедлил, едва заметно вздохнув, но, не найдя в затихшем пространстве ответа, лишь молча продолжил. Мелодия стала чуть увереннее, но всё ещё оставалась достаточно негромкой, будто боявшейся быть услышанной кем-то лишним.       Юнхо, ведомый раздающимися приятными звуками, все же сделал небольшой шаг ближе, и, вместе с музыкой в ушах, в нос ударил запах не въевшегося в каждый угол церкви ладана, не свечного воска от расставленных по округе свечей, даже не привычной застоявшейся, казалось, везде пыли, а чего-то простого, теплого и человеческого. И музыка вдруг оборвалась так же внезапно, как когда-то началась. Хонджун убрал руки с клавиш и некоторое время сидел прямо и неподвижно, глядя на орган, ожидая, что тот должен был продолжить игру сам по себе.       — Все, – сказал он, резко встав со скамьи, и тут же отошел от инструмента, обернувшись в сторону Чона, но не смотря ему в глаза.       Юнхо же смотрел не на замолчавший вдруг орган, теперь умостившийся сбоку от парня, а на тонкое, напряженное лицо Хонджуна. Красивое лицо.       — Здесь… красиво, — произнес журналист на выдохе, теперь тоже отведя свои глаза в сторону, на высокое окно, и тон его голоса прозвучал как извинение перед собственной неловкостью.       Хонджун, склонив голову, слегка улыбнулся впервые с начала их разговора, — впервые за долгое время, если бы он был достаточно честным перед самим собой — но улыбка была совсем короткой и осторожной, быстро исчезающей с потрескавшихся губ.       — Здесь умеют делать так, чтобы выглядело красиво, – сказал он, и Юнхо послышался едва уловимый надрыв в его голосе. — Даже если внутри всё иначе, – добавил он уже тише.       Чон вновь посмотрел на него украдкой, но не стал задавать вопросов, чувствуя, что это не то, что он может сделать; по крайней мере, не сейчас. И вместо этого он сделал снимок того самого старинного органа, поняв, что впервые за пребывание здесь фотографировал не ради какого-то материала, а ради того, чтобы запомнить момент: разливающийся теплый свет, смягчившуюся необычной музыкой тишину помещения и этого странного, тихого парня, который, кажется, знал о стенах церкви куда больше, чем они были готовы кому-либо рассказать.

***

                                                                Из церкви Юнхо вышел, когда солнце начинало садиться за горизонт. Длинные, толстые лучи пластом ложились на землю, укрывая ее, как одеялом, и окрашивая пожженные концы травинок огненным цветом. Сверчки стрекотали где-то вдалеке, аккомпанируя задумчивым шагам журналиста. Он направлялся обратно через трассу и потрескавшуюся одинокую парковку в свой теперь чистый номер мотеля. Голова была забита новыми, неразрешенными, абсолютно чужеродными вопросами, отчего-то забравшимися в сознание. Он чувствовал себя странно, подвешено в каком-то роде. Этот поход в церковь принес ему рабочего материала и пищи для размышления, которую, по ощущениям, придется разжевывать, как коровью жвачку, до конца его пребывания здесь. Он не знал, зачем ему это и к чему это приведет, но пока что это было единственной зацепкой, укоренившейся в его мозгу, и то, что он знал сейчас абсолютно точно — он обязательно вернется в эту церковь еще раз.        Ключ вошел в замочную скважину плавно, скользя по свежему маслу. Открывшаяся дверь теперь не потянула за собой ворох пыли, а лишь выпустила запах свежести и хлорки прямо Юнхо в лицо. Он вдохнул поглубже, удовлетворенный, и тут же разулся, упав на кровать.        Конечности, налившиеся свинцом, потяжелевше раскинулись на тонком матрасе, и взгляд опять упал на трещины в потолке, пока руки сжимали фотоаппарат на груди. Глаза проследили за изломанной линией, заканчивающейся ровно перед скоплением таких же, соединявшихся в паутину, кривых разломов. Журналист почувствовал себя такой же маленькой, одинокой, недотягивающейся трещиной, затерявшейся в ворохе одной общей, сплетенной сети.        Не глядя, он включил фотоаппарат, и поднял его выше, чтобы видеть экран. Палец зажал кнопку на дисплее, и все сделанные за это недолгое время фотографии пронеслись перед его глазами — старое, но уютное кафе; маленькая рыжая девушка за стойкой; будто застывшая в жаркой смерти природа с незнакомыми домами; огненная вывеска местного магазина; раскинувшееся засушенное поле кукурузы и выглядывающее из-за него высокое здание с крестом. Дальше палец непроизвольно приостановился, и Юнхо начал листать медленно, заново вглядываясь в каждую деталь, попавшую на снимки. Он видел все это перед собой тридцатью минутами ранее, но отчего-то внутри снова почувствовалась взбудораженность. Кто бы мог подумать, что такой атеист, как Чон, когда-то будет так внимательно рассматривать фотографии церкви. Однако, как бы вдумчиво он не рассматривал все углы и поверхности, обнаружить там что-то так и не удалось. Юнхо выключил технику, сняв ремень с шеи, и отложил ее на обеденный стол поблизости.        В животе недовольно заурчало, и журналист вспомнил, что из еды у него сегодня был только поздний быстрый завтрак. Он окончательно поднялся с постели, подошел к мини-холодильнику и выудил оттуда готовую порцию лапши со стейком. Проверив ее на приемлемые сроки годности, он засунул пачку в микроволновку и включил ее. Порывшись в нижних ящиках комода, он достал одноразовые приборы и выложил их на стол. Организм требовал чего-то бодрящего, поэтому Юнхо, долго не раздумывая, нацепил сандалии обратно на ноги, закрыл дверь номера на ключ и поплелся в «лобби», к кофейному автомату.       Женщина, не очень радужно встретившая его при заселении, в этот раз оказалась на своем месте. Она сидела боком ко входу и задирала голову высоко, смотря висящий на стене телевизор. Когда журналист вошел внутрь, она лишь перевела на него боковой взгляд на пару секунд, а затем продолжила смотреть на барахлящие, сменяющиеся друг другом картинки.       В этот раз Юнхо нажал на эспрессо, подставив бумажный стакан под маленький кранчик. Мерное журчание смешивающихся в аппарате жидкостей влилось в шум телепередачи. Юнхо постукивал ногой по полу, в ожидании размышляя, как же ему побольше узнать про этот город, эту церковь и про этого… Хонджуна. В голове возникла мысль, обозначая себя таким же тихим всплеском, как и последняя капля кофе в стаканчике.       Ему нужно было встретиться с Беатрис.