Vivre libre ou mourir

      Раннее утро ознаменовало себя треском веток и громким пением петуха, раздающимся где-то далеко в молчаливой, только просыпающейся округе. Солнце, как небесный хозяин, уже раскинулось по светло-голубому полотну белыми, почти прозрачными лучами, отгоняя от себя редкие жидкие облака. Птицы лениво щебетали, укрываясь в тенях под листвой деревьев, и мелкие жучки пролетали над травой в поисках спасительных цветов. Мерное тиканье больших напольных часов еле заметно вливалось в сбитый полушепот из двух разных голосов, отражающихся от практически голых стен отдаленного дома.       — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.        Твердый мужской голос звучал чуть громче, отчетливо произнося молитву, а за ним, словно тень, по пятам следовал более тихий, неровный, повторяя слово в слово.       — Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.       Розарий, сжимаемый в подрагивающих руках, покачивался крестом над зажженной длинной свечой, отбрасывая блики от огня по ближайшим поверхностям. Половицы жалобно поскрипывали под весом, переносимым с одной ноги на другую, присоединяясь своим тонким, противным писком к утренней молитве.        — И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.       Слова оборвались тишиной, ненадолго разлившейся по комнате. В этой тишине все еще слышался треск фитиля и мелкий звон от бусин розария, трущихся друг о друга в плотно сомкнутых ладонях. Священник стоял перед алтарем, сложив руки в молитвенном жесте. Его глаза были расслабленно прикрыты, а грудь вздымалась в спокойном дыхании.       — Еще раз, – прозвучало вдруг из его уст приказом, не предоставляющим возможности его оспорить.       Хонджун крепче сжал кулаки, снова переминаясь с одного колена на другое. Крупа, рассыпанная под ногами, отлипала от покрасневшей кожи и разлеталась по деревянному полу, как бисер, забираясь в промежутки между досками.        — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как… – молитва началась заново только для того, чтобы вскоре быть прерванной отцовским голосом.       — Я слышу, что ты отвлекаешься, – сказал он с нарастающим в голосе недовольством. — Господь тоже это слышит. Начнем сначала.       Парень тяжело выдохнул через нос, контролируя нарастающую дрожь тела. Колени, усыпанные кровящими ранками поверх уже запекшихся, горели и жгли раздирающим огнем, расползающимся по раздраженным нервам выше, заставляя слабые ноги подкашиваться. Тепло от зажженной свечи и яркого солнца разгоняло кровь, и Хонджун чувствовал, как она сочилась из ран, пачкая темный пол смазанными следами. Они начинали одну и ту же молитву уже в шестой раз.       — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.        Голос скакал, дергая за собой кадык по пересохшему горлу. Хонджун произносил слова вслед, пока сам на ощупь пересчитывал каждую катающуюся в руке бусину.       — Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.       — Говори громче. Я не слышу в твоем голосе раскаяния, – громом прозвучало над его головой, снова прерывая.       — Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе, – проговорил он заново сквозь сдерживаемые слезы.       Юноша склонил голову ниже, через мутную пелену рассматривая трещины в полу, пока соленые капли привычно стекали вниз, впитываясь в дерево темными пятнами. Голос отца все так же раздавался громко.       — Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим.       Ком, сдавливающий горло Хонджуна, провалился ниже, сползая по пищеводу плотной тошнотой, но голос его не дрогнул, как и не дрогнула ровная спина. Чем лучше он произносил слова, тем быстрее они могли закончить. Каждая буква этой молитвы была высечена у него на коже шрифтом Брайля, но отчего-то с каждым разом все сложнее было произносить ее вслух.       — И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.       — За-но-во, – прозвучало по слогам медленно, отрывисто, с нажимом, как только последнее слово повисло в воздухе. — Бог этого требует. Он требует молитв, пока горит чистый огонь этой хрупкой свечи.       Хонджун всхлипнул, непроизвольно напрягая бедра.       — Что случилось? Неужели ты плачешь? – раздалось сверху наигранно удивленно, даже мягко, будто жалобно, и пламя перед парнем дернулось от неизвестного, не видимого ему движения сзади.        Хонджун сжался всем телом, и острые грани крупы проткнули его раздраженную кожу еще больше. Крест в его бледных руках дрожал над все еще высоким стройным пламенем.       — П-пожалуйста, – вырвалось из пересохших, сжатых в плотную линию губ.       — «Пожалуйста» что? – Элайдж в несколько коротких шагов сократил расстояние между ними и склонился, нависнув со спины над стоящим на коленях сыном. В ноздри Хонджуна ударил противный запах ладана, а напряженные плечи обдало колючим, забирающимся под кожу холодом. — Мне показалось, или ты сопротивляешься воле Господа?       Хонджун всхлипнул еще раз, не в силах сдержать предательский звук. Он крепко зажмурил остекленевшие глаза, и горячие слезы, сорвавшиеся с длинных ресниц, размазались по впалым щекам.       — Нет, отец.       — Твоя мать… Она передала тебе эту греховную мягкость, – сказал, будто выплюнул, священник. — Ты не должен показывать свою слабость перед лицом Божьим. Ты должен с достоинством и верой принимать все испытания, которые он посылает тебе во имя твоего искупления, – он положил свою сухую, огрубевшую ладонь на заднюю часть тонкой шеи сына, сжав в контроле пальцы, и в этом жесте для Хонджуна было намного больше унижения, чем в оголенной боли его разодранных коленей.       В утекающем сознании юноши пронеслись вчерашние слова отца на проповеди, так звонко и праведно звучащие в церковных стенах. «Любовь никогда не унижает», «любовь никогда не причиняет вреда». И эти слова действительно были правдой, только такой правдой, которая никогда не касалась самого Хонджуна.        Перед глазами вдруг поплыло, закручиваясь в один смазанный водоворот. И все, что он еще мог почувствовать — это чужое наваливающееся приближение, а все, что он мог услышать — это отголоски залезающего в уши голоса:       — И если Господь видит твою слабость, я помогу Ему очистить твою душу. Поэтому продолжай молиться, сын мой.

***

                                                            

      В этот раз Юнхо проснулся раньше вчерашнего — цифры на экране смартфона показывали 10:00, когда журналист прикрылся козырьком из рук от просачивающихся в номер лучей. Комната еще не успела нагреться полностью, оставляя в воздухе легкое ощущение свежести. В эту ночь журналисту спалось неспокойно. В голове все еще проскальзывали моменты вчерашнего дня, казалось бы, незначительные, но отчего-то волнующие мысли. Ему предстояло еще много дел, и, чем быстрее он сможет их закончить, тем быстрее он сможет вернуться к своей привычной жизни, о которой сейчас ему пришлось абсолютно полностью забыть.       Телефон все еще оставался бесполезным, и Чон решил, что тянуть с этим дальше он больше не мог — все же ему нужно было связаться с начальством, если на том конце провода о нем действительно хоть кто-то вообще беспокоился. И, кажется, уходя из лобби мотеля вчера вечером, Юнхо слышал, как стационарный телефон на стойке зазвонил, пища противной мелодией: значит, он стоял там не ради красоты, а действительно работал. Видимо, здесь правда все еще пользовались подобными средствами связи. И, к великой удаче журналиста, в их офисе тоже был подобного рода телефон. Он стоял там, занимая свое пусть не почетное, но законное место на тумбе, с тех пор, как Чон еще зеленым пришел в издательство — пока только в качестве практиканта. И, честно говоря, за все время работы там, Юнхо не мог вспомнить ни одного случая, когда бы он действительно зазвонил. Уже годами позднее журналист между делом спрашивал о нем у начальника, намекая на его бесполезность в век растущих технологий, на что лишь получил однозначные отрицательные кивки головой. «Когда-то именно по этому телефону я получил предложение о своем первом крупном сотрудничестве», — проконстатировал тогда начальник, не принимая никаких возражений на этот счет. С тех пор телефон находился в офисе больше в качестве талисмана, сулящего хорошие связи и большую прибыль, нежели действительного средства связи. Порывшись в очень старых заметках своего смартфона за прошедшие года, он нашел 5 цифр с номером, который записывал тогда на всякий случай, и спокойно выдохнул. Что ж, кажется, начальник оказался прав в том, что не такой уж он и бесполезный.       Встав с кровати, первым делом Юнхо отправился в душ. Капли, постоянно меняющие свою температуру с кипятка на леденящий холод в промежутке нескольких коротких минут, еще больше бодрили и так напряженный мозг. Чон продумывал план всего, что ему нужно было успеть сделать за сегодня — позвонить начальнику, встретиться с Беатрис, по возможности сделать пару фотографий по пути, а еще обязательно забежать в «Sunrise» — продукты, купленные им в первый день, стремительно подходили к концу несмотря на его довольно редкие и скудные приемы пищи. Заявиться в церковь сегодня же ему показалось неудачной идеей, тем более он все еще не до конца понимал, что ему на самом деле там делать. Скорее всего, сегодня там не проходило никаких служб, а значит слиться с толпой верующих никак не вышло бы, и, уже имея на руках некоторые фотографии, его поход туда мог бы означать только одно — он пришел конкретно к Хонджуну или пастору Элайджу. Чону казалось, что прямо сейчас ему нечего было им сказать. Он не знал ни их самих, ни их жизни, а вопросы веры интересовали его в самую последнюю очередь.        Выйдя с душа, Юнхо быстро разогрел последние остатки какой-то заморозки из холодильника, уже чувствуя, что за такое питание его желудок точно не скажет ему спасибо, и налил в стакан немного холодной воды, чтобы чуть позже, когда он пойдет в лобби совершать звонок, взять себе очередной стаканчик кофе из автомата. Закинув подобие завтрака в себя, он порылся в сложенных вещах и выудил оттуда светлую футболку, накинув легкий кардиган сверху, а на ноги снова надел тонкие бежевые брюки. Потом на шею лег привычный кожаный ремень фотоаппарата, и журналист, наконец, покинул комнату в 11:30.       На ресепшене снова никого не оказалось, и Юнхо был этим больше, чем просто доволен — не придется лишний раз объясняться перед этой недоброжелательной женщиной. Для начала он запустил кофемашину, выбрав неопробованное ранее латте, а затем, в ожидании своего напитка, снова открыл нужную заметку в телефоне. Набрав все необходимые цифры, он поднес трубку к уху и начал ждать, постукивая ногтем по стойке и слушая раздающиеся мерные гудки. На десятом длинном гудке, когда вера Чона в удачность придуманного им плана уже практически полностью иссякла, на том конце провода послышался шум, а затем удивленное:       — Алло?       — Алло, здравствуйте. Это Юнхо.       В трубке на несколько секунд повисла тишина.       — Юнхо? Черт возьми, болван, ты где пропадаешь? Мы всем издательством тебя потеряли, дозвониться все никак не можем, – быстро протараторил начальник, причитая, словно недовольный своим ребенком родитель.       — Потеряли, говорите? – усмехнулся Юнхо, скребнув ногтем по деревянной поверхности. — За два дня могли бы приехать сюда сами и найти, раз так распереживались.       — Так это, сынок… Работы много, сам знаешь, как тут! – оправдался тут же начальник, неловко посмеиваясь. В том-то и дело, что сейчас Юнхо не знал ничего о своей привычной работе. — Ты лучше скажи, куда пропал-то?        — Связи здесь нет, поэтому звоню со стационарного. Я снял в мотеле номер на неделю… пока что,  – ответил Чон, продолжая ковырять маленькую дырочку на старой стойке. Сзади, наконец, послышался писк кофейного автомата.       — Так, получается, правда существует-то город? – поинтересовался начальник таким тоном, будто это не он был на все двести процентов уверен в его существовании и сенсационности, и вовсе не он собственноручно отправил Юнхо неизвестно куда и неизвестно зачем.       — Город? – вырвалось изо рта журналиста смешком. — Очень громкое название. Какая-то глушь беспросветная, – продолжил он, зажимая трубку плечом, и аккуратно потянулся рукой к противоположной стене, за стаканом с готовым латте.       — Уже нашел что-то интересное для выпуска? – в голосе начальника разлилась предвкушающая радость, и Юнхо на это лишь закатил глаза.       — Нет. Я так не думаю. Здесь ничего нет. Только старые дома и пыль, – Чон решил умолчать про церковь и все, что ее касалось, и мелким глотком отпил горячий кофе.       — Не может быть, Юнхо-я! Ты наш самый лучший работник, всегда и из всего умеешь сделать конфетку. Так что я надеюсь, что ты привезешь нам много полезного материала. А сейчас, уж прости, мне надо работать… – в телефоне ненадолго раздался смазанный шум, будто его динамик прижали к какой-то поверхности. — Да-да, Дэниэль, впиши эту строчку сюда, – послышалось вдалеке прежде, чем в трубке снова раздались прерывистые гудки.       — Но.., – начал было журналист, но остановился на полуслове, тяжело выдохнув. Его серьезно просто отправили в ссылку — другого объяснения собственному нахождению здесь он больше найти не мог. Он даже не писал никакие статьи, зачем им были нужны обычные бесполезные фотографии? Что за бред?!       Нервно положив трубку на место и схватив рукой полупустой стаканчик, Юнхо вышел из мотеля окончательно, не планируя сюда возвращаться, наверное, до самого вечера. Ноги привычно понесли его через пустую парковку вниз по улице, и взгляд непроизвольно упал на церковь. Интересно, Хонджун прямо сейчас тоже был там? Юнхо одернул себя, когда понял, что снова вдруг задумался об этом парне. Было в нем что-то странно притягательное, окутывающее его небольшую фигуру. Он был загадкой, и журналистский мозг Чона из необъяснимого любопытства все же хотел эту загадку разгадать — подковырнуть в нужном месте и увидеть то, что скрывалось внутри.        По пути ему встречались уже знакомые виды — побитая колесами дорога, болотистая вода с поквакивающими лягушками, потрескивающие стволы деревьев, редкие жилища с занавешенными шторами окнами и будто бескрайнее голубое небо, куполом нависающее над этим маленьким городом. Сегодня дул небольшой ветерок, и, пускай он был теплым, но это хоть немного облегчало путь Юнхо под солнцем на другой конец раскинувшейся трассы. Кафе Беатрис он увидел издалека — уже знакомые большие окна, завешанные блеклыми занавесками, обрамляли низкое, скромное на внешний вид строение, как и все остальное здесь. При ярком дневном свете оно выглядело как здание, пережившее уже не один десяток таких же городов, но каждый раз все еще остающееся на месте просто потому, что кому-то, по видимому, все еще нужно было здесь есть. Входная дверь скрипнула хрипло, когда Чон уже во второй раз за его пребывание здесь зашел внутрь. По помещению разливался едва заметный запах кофе и сладостей, а из-за прилавка выглядывала рыжая макушка — Беатрис возилась с кофемашиной, и ее журчание заполняло тишину стен.  Девушка подняла голову почти сразу, как услышала чужие шаги.       — Это снова вы, – сказала она, отвлекаясь от своего занятия, и ее губы растянулись в мягкой улыбке.       — Похоже на то, – Юнхо слегка поклонился в знак приветствия и прошел вглубь кафе, огибая столики.       Он выбрал стол, стоящий ближе всего к стойке, и мягко присел за него. Сегодня девушка ничем не отличалась от их первой встречи; только блуза сменилась на однотонную и светлую, а юбка на более короткую, но все еще прикрывающую колени. Все тот же потрепанный усердной работой фартук огибал ее талию, держась на тугом бантике сзади, и все те же рыжие кудри стекали по ее маленьким плечам.       — Хотите кофе? – поинтересовалась девушка. — Я как раз приготовила пару чашечек.       — Если можно.       Девушка завозилась за прилавком, стуча керамической посудой. Через пару секунд она уже вышла к выбранному журналистом столику, держа на подносе две чашки с кофе. Он опустился на деревянную поверхность стола с еле слышным звоном, и Беатрис быстро расставила напитки по местам: один — Чону, другой — себе.       — Кого-то ждали? – спросил Юнхо, кивнув в сторону готового кофе.       — Нет, я… просто хотела приготовить по новым рецептам. Но теперь у меня появилась приятная компания. Не придется пробовать все это одной, – девушка заправила прядь за ухо и хихикнула куда-то себе в плечо.       — Рад составить вам эту компанию, – ответил журналист и тут же отпил теплый ароматный напиток. — Очень вкусно, у вас отлично получилось.       — Спасибо, – поблагодарила девушка смущенно и сама отпила из своей чашки, внимательно смакуя вкус, и, судя по мягкому кивку ее головы, все же осталась довольна собой. — Выглядите измотанным. Плохо спалось? – спросила вдруг, заглядывая в немного осунувшееся за ночь лицо мужчины.       — Немного. Разные мысли лезли в голову, – Юнхо уставился на подрагивающую от мелких движений стола поверхность кофе и провел пальцем по белой керамической кромке чашки, аккуратно стирая оставшуюся там каплю.       Ненадолго между ними установилась привычная для этих мест тишина. Чон не знал, что и как спросить, и Беатрис будто просто молча ждала, наблюдая, когда мужчина сформулирует свою просьбу.        — Я вчера был в церкви, – сказал, наконец, он, будто очнувшись. — Познакомился с пастором Элайджем и его сыном.       Беатрис слегка кивнула, поставив чашку на дерево с легким стуком.       — С Хонджуном.       Юнхо кивнул в ответ, снова подняв свой взгляд на собеседницу.       — Вы его знаете?       — В этом городе все знают друг друга, – сказала она, помедлив. — Но я не знаю ничего особенного.       — А что тогда вы знаете? – вырвалось как-то нетерпеливо из уст журналиста, и он тут же одернул сам себя. — Ну… об их семье.       — Только то, что мать Хонджуна умерла пару лет назад от рака. С тех пор он будто изменился, а их с отцом семья стала сильно связана с делами церкви. Ну, конечно, это неудивительно. Какого ребенка не поразила бы смерть собственной матери.., – прозвучало тихо, даже печально, но Беатрис быстро отмахнулась от зазвучавшей в тоне ее голоса грусти и снова подняла ясный взгляд на собеседника.       Юнхо лишь тихо понимающе промычал, наоборот опуская свои глаза в стол и слегка поджимая губы, не зная, что на это ответить.       — А жители? – поинтересовался он,  переводя вдруг тему.       — А что жители? – спросила девушка. — Я вижу, какие они все на самом деле, – невесело усмехнулась, проведя ладонью по поверхности стола, будто в попытке стряхнуть с него невидимые крошки. — Ходят в церковь каждый день… Да чуть ли не живут там! Читают молитвы, кто кого громче. Стоят на коленях, кто кого дольше. А вечером ходят вусмерть пьяные. Бьют своих детей, жен. И все поклоняются пастору, стремятся к нему, ведь его семья особенная, чуть ли не святая в их глазах.       Юнхо внимательно слушал и вспоминал увиденные вчера лица прихожан. Их бесконечные похвалы, одинаково опущенные в слушании головы, синхронные жесты и издаваемые звуки и этот громкий, твердый голос пастора, словно выступающий осью во всем большом и разрозненном пространстве церкви. Это ощущалось странно.       — А вы? Почему вы здесь, если видите все это? – спросил он все же после короткой паузы.       — Потому что мне некуда было больше идти, – сказала она просто, но сохранив тонкую, осторожную паузу. — Я сирота.       — Что..? – начал было Юнхо, но не решился закончить прозвучавшую в воздухе фразу.        — Несчастный случай.       Он молчал, не зная, как правильно продолжить. Слова, которые обычно приходят на ум в таких ситуациях, показались ему слишком громкими и ненужными.       — Извините, я не.., – все же попытался сказать Чон.       — Ничего, – перебила девушка спокойно, пожав плечами. — В каком-то роде мне, наверное, повезло.        Юнхо кинул на нее вопросительный взгляд.       — Некому было воспитывать во мне эту набожность, – продолжила она. — Я выросла без чувства вины, которое они здесь так любят. Без постоянного «ты должен», «ты грешен», «ты обязан быть таким, как мы». Может, поэтому я и вижу их такими, какие они есть на самом деле.       Юнхо лишь снова кивнул. Все понемногу вставало на свои места. Беатрис будто была здесь совершенно чужой, несмотря на то, что родилась в этих краях, — потому не боялась говорить с ним ни сейчас, ни даже когда увидела его в этом городе впервые.       — Поэтому ты и не ходишь в церковь? – спросил журналист тихо, как-то плавно и незаметно для них обоих переходя на «ты» после подобных откровенностей.       — Поэтому я и не верю им, — ответила Беатрис.       — Ты совсем не похожа на них, – протянул Юнхо, заглядывая в чужие глаза.       — Я и не пытаюсь, – коротко прозвучало в ответ.       Девушка кинула свой взгляд на опустевшие чашки на столе и резко встала, собирая их в одну кучу.       — Пойдем, – сказала вдруг она, будто окончательно приняв какое-то решение в своей голове.       Юнхо оторопел.       — Куда?       — Ко мне домой. Я живу близко, – Беатрис зашла за прилавок и поставила туда их грязную посуду, чтобы разобраться с ней позже. — Могу накормить тебя нормальным обедом.       — Хорошо, спасибо, – по-доброму усмехнулся Юнхо. — Я не откажусь.       Путь до дома девушки действительно не занял много времени, как она и говорила, — они вышли из кафе с черного входа и побрели по узким протоптанным между высушенной травой тропинкам. Юнхо смотрел по сторонам, незнакомый с местностью, но ничего не привлекало его внимания достаточно для того, чтобы сделать хоть какие-то снимки. Беатрис шла впереди и тихо напевала себе что-то под нос, покачивая бедрами в плавной походке. Не успел журналист оглянуться, как они вдвоем уже стояли напротив небольшого, приземистого здания с облупившейся местами белой верандой и поскрипывающей дверью.        Беатрис быстро юркнула внутрь, мелким жестом руки показывая Чону заходить тоже. В доме было приятно тихо, пахло приправами и чем-то по-настоящему домашним. Они по очереди разулись, и девушка тут же побежала вперед, на кухню, только кинув ему вслед теплое «Располагайся».        Юнхо не торопился: он аккуратно и ровно составил свою обувь на полку, снял кожаный ремень с шеи, положив фотоаппарат на невысокий комод поблизости, повесил кардиган на настенный крючок, оставшись в одной футболке, окинул свое отражение в зеркале, поправив волосы небрежным жестом, и только после этого медленно зашагал по коридору, украдкой заглядывая во встречающиеся по пути на кухню комнаты. Интерьер казался довольно скромным, но уютным и, по его мнению, очень хорошо подходил рыжеволосой девушке, отражая ее натуру гораздо больше, чем бледное здание кафе. Стены с бежевыми обоями покрывали множественные яркие солнечные зайчики, расходящиеся от прицепленного на окно красивого стеклянного ловца. Все дерево в доме, начиная с овальных дверных проемов и заканчивая открытым полом, имело теплый коричневый оттенок, удачно сочетаясь с молочными кружевными занавесками, такими же, какие были в ее кафе. Мебель хоть и была старинной, уже потрепанной временем, но вовсе не создавала впечатление чего-то разваливающегося на части, давно забытого и запылившегося. Все пространство с первого взгляда показалось ему светлым и открытым, с готовностью принимающим в свои легкие, бережные объятия.       Когда журналист, наконец, зашел на кухню в конце длинного коридора, девушка уже возилась с тарелками. Кажется, это стало ее профессиональной привычкой — она все пыталась разложить красиво, будто подавала десерт очередному посетителю.       — Может, чем-то помочь? – спросил Юнхо.       — Нет-нет, присаживайся. Кухня — это моя стихия. Я уже заканчиваю, – отозвалась девушка.       Чон улыбнулся и присел за небольшой столик для двух человек, упершись взглядом в ее спину. Глаза скользили от талии, не скрытой больше серым фартуком, до склоненной открытой шеи, а потом проследили за быстро работающими умелыми руками. В ноздри забивался запах чего-то приятного и мясного, и желудок Юнхо сжался в предвкушении действительно нормальной пищи. Там, в городе, он тоже нечасто готовил себе сам, особенно если это было что-то сложное, обычно предпочитая заказывать готовые блюда из кафе — быстро, хоть и не очень практично. Он так истосковался по домашней стряпне, но смог понять это только сейчас, когда тарелки с горячей едой, наконец, оказались перед их носами. Девушка поставила рядом с небольшими порциями наполовину полные бокалы.       — Вино, – уточнила она. — Если ты не против.       — Нет, это здорово. Спасибо, – ответил Юнхо и взялся за приборы.       По маленькой кухне начал разноситься едва слышный скрежет вилок.        — Очень вкусно. Даже не знаю, как я могу тебя отблагодарить за это, – сказал Чон чуть позже, прикрывая жующий рот рукой.       — Просто составь мне компанию. Этого будет достаточно, – ответила Беатрис, опустив взгляд в тарелку и наматывая спагетти на зубчики.       Дальше они ели почти молча, но это молчание не было наполнено пустотой. Оно было будто естественным и не натянутым, и в этой тишине, наверное, впервые за последнее время Юнхо почувствовал комфорт.        Чуть позже, закончив с едой и вместе вымыв посуду за незначительными беседами, они переместились в гостиную с той же, уже наполовину пустой, бутылкой вина. Дневной свет за окном постепенно клонился к более теплому и приветливому, и они вдвоем сели на небольшой диван, но не вплотную — между ними все еще оставалось несколько сантиметров свободного пространства. Вино медленно разливалось по их организмам, принося расслабленность и тягучесть моменту. За разговором Юнхо неосознанно подумал о звонке начальнику сегодня утром. Во рту вдруг появилась странная горечь послевкусия, и он невесело хмыкнул. Ведь, по правде говоря, никто его там даже не искал. Работа кипела в офисе, а не здесь, куда его закинули, как маленький попрыгунчик, надеясь на силу его собственной инерции для продолжения скачков. Его обязанности в компании урезали на протяжении некоторого времени медленно, но верно, пока за все крупные проекты не стал отвечать этот новенький, по мнению начальника подающий большие надежды Дэниэль. Может быть, они думали, что Юнхо этого никогда не замечал, но он не был настолько глуп, и эта внезапная командировка только подтвердила его опасения. Верил ли изначально его начальник в собственные же слова о возможной сенсации, ждущей его здесь? Отчего-то Чону все меньше верилось в это самому.       Беатрис заметила его хмыканье не сразу. Она сидела, поджав под себя одну ногу, и лениво крутила бокал за ножку, наблюдая, как вино оставляло красные дорожки на тонком стекле.       — О чем ты думаешь? — спросила она, нарушив тишину и откинув голову на спинку.       — Честно говоря, я не уверен, что понимаю, зачем я здесь, – признался он, очередной раз отпив из бокала. — И это меня раздражает.       — Но разве ты здесь не по работе?       — Формально да, — он пожал плечами. — Но иногда мне кажется, что я просто перестал быть им нужным. Меня будто отодвинули в сторону.       — Тогда… почему ты не уедешь?       Юнхо замолчал, ненадолго задумавшись. В голове снова промелькнул мимолетный, едва знакомый образ: бледная в светлых стенах кожа, нарядная рубашка, тонкие пальцы, аккуратно и чувственно бегающие по клавишам и странная, болезненно окутывающая тишина.       — Что, если я не уверен, что хочу этого прямо сейчас?       — Значит, у тебя есть на это свои причины, – тихо отозвалась девушка. — Просто будь осторожен.       — Ты говорила в кафе, что город не любит чужаков, – вдруг вспомнил Юнхо слова Беатрис в их первую встречу.       — Особенно тех, кто все видит, — уточнила Беатрис, кивнув.        — А если человек просто… не может не видеть?       — Тогда ему ломают взгляд, — невесело усмехнулась она. — Здесь много пыли, и она забирается в глаза, Юнхо, – девушка впервые за все время назвала его по имени, и Чон на несколько секунд оторопел.       — А ты? — спросил он. – Ты ведь тоже видишь.       Беатрис чуть пожала плечами.       — Я все еще принадлежу этому месту. Мне некуда от этого деться.       Юнхо усмехнулся краем губ, но в его улыбке не было веселья. Между ними снова повисла плотная пауза, будто наполненная чем-то невысказанным, еще до конца непонятым. В спускающейся темноте за окном тоже было тихо.       — Если ты все-таки решишь уехать, – сказала Беатрис, не глядя на него, — сделай это вовремя. Не жди, пока город решит за тебя.       — А если я все же решу остаться? – полушепотом прозвучал голос журналиста.       — Тогда не отворачивайся, – ответила она. — Самое страшное здесь — это видеть и ничего не делать.       Юнхо медленно кивнул. Он вдруг почувствовал усталость, расползающуюся где-то под ребрами. Вино в его бокале закончилось, оставив на стекле тонкий след, похожий на засохшую рану.       — Спасибо еще раз. За ужин и за этот разговор, – сказал он наконец.       — Не за что, – отозвалась Беатрис мягче. — Иногда разговор — это все, что нам нужно.       Когда он поднялся с дивана, расстояние между ними так и осталось нетронутым — будто они оба негласно договорились не переступать эту грань. В прихожей Юнхо снова надел кардиган, взял с комода фотоаппарат, чувствуя его привычную тяжесть на шее. В сумерках дом девушки выглядел немного иначе, но все еще таким же приветливым.       — Береги глаза, – сказала Беатрис ему вслед, провожая уже у двери. — А если в них попадет пыль… значит, пользуйся ушами.       Он обернулся, улыбнувшись ей, и помахал на прощание.       На улице воздух стал прохладнее, но все так же пах зноем и сухой травой. Юнхо шел обратно не спеша, все еще думая об их беседе. Журналисту было куда от «этого» деться — в свой привычный, кипящий жизнью город; в собственную комфортабельную, холостяцкую квартиру; на стабильную работу, где его ждали уже определенные за него задачи и четкие требования, но где его, вероятно, давно по-настоящему не ждал ни один человек. Во рту снова появилась горечь. Журналист понял, что не хотел этого. Он больше не хотел делать вид и позволять, чтобы кто-то решал за него — с этих пор он хотел решать сам. И в голове вдруг снова всплыла тишина церкви и мальчик, который играл на органе так, будто просил хоть кого-то его действительно услышать.                                                 

***

      Хонджун лежал на спине, уставившись в потолок, где единственная, но глубокая трещина над изголовьем кровати напоминала ему высохшее русло реки. Он знал эту трещину наизусть — где она начиналась, где делилась на две тонкие линии и где окончательно исчезала под густым слоем нанесенной сверху побелки. Иногда, когда он засматривался на нее достаточно долго, ему представлялось, что она вот-вот начнет неумолимо быстро двигаться, разлезаясь на мелкие, уродливые разломы по всей его комнате, которые, как усердно ни старайся, больше не получилось бы скрыть ни одним из строительных материалов.       Тело привычно глухо и тяжело ныло, и казалось, что боль была не в самих уставших, натянутых мышцах, не в изуродованной отметинами коже, а где-то глубже, под их толстым, рваным слоем. Красные колени с самого утра саднили сильнее всего. Простыни под ними были прохладными, но это не приносило ему и капли желанного, такого нужного сейчас облегчения. Молитва все еще звучала в его гудящей голове, но он не повторял ее про себя намеренно: заученные слова всплывали в сознании сами, как прилипчивая мелодия, которую невозможно было перестать напевать после стольких внимательных прослушиваний. Его губы едва заметно шевелились в такт, и, стоило ему это осознать, он тут же остановился, плотно сжимая челюсти. В воображении снова предстал образ с фотографии — улыбающаяся мама, которая даже не представляла, что ее внезапно оборванная жизнь могла привести к тому, что происходило с ними сейчас.       Иногда Хонджун невольно вспоминал момент, когда все стало именно таким. Когда трещина в его потолке разделилась на две неровные части. Это был один желанный миг, одно тихое дыхание на двоих, ощущение чужих мягких губ на его уже потрескавшихся, первое, осознанное и такое волнующее прикосновение — и потом уже нельзя было вернуться назад. Уён целовал его в сжавшейся до них двоих комнате, на этой же узкой кровати, но с другими, будто раскаленными под их телами простынями. Хонджун прижимался к нему крепко, искал недостающее тепло, искал себя в его руках, дрожащего вместе с собственным ослабевшим сердцем. А дальше все образы смешивались, превращаясь в один сплошной тошнотворный гул. Повеявший холодом запах ладана, внезапный голос отца, оглушительный крик, затапливающий стыд и последующее за этим бесконечное ощущение, что его тело, его разум, все его существование — это что-то, что нужно было исправить. Он закрыл глаза, вместе с тем прикрыв поджавшиеся в тошноте губы рукой.       В кромешной темноте, идущей рябью под плотно сомкнутыми веками, вдруг всплыло лицо. Оно было неожиданно четким, совершенно чужим, еще не обросшим привычным страхом, и в ушах зазвучали спокойный голос и мелкие, неловко растягивающиеся в тишине церковных стен паузы. В памяти предстало внезапно робкое прикосновение, отчего-то не ужалившее его холодную кожу, и кроткие слова, которые просто спрашивали, а не приказывали. Вся эта мысль о нем была странной, такой далекой, но будто уже знакомой ему, и Хонджун тут же попытался оттолкнуть ее от себя подальше. Но тело, уставшее от непрекращающейся боли и напряжения, предательски запоминало это ощущение, разливающееся внутри него подсознательно, почти незаметно. Ощущение, словно его ненадолго увидели. Увидели не как приложение к церкви, не как страшный грех, не как чью-то ошибку, а просто… как человека. Как Хонджуна.       Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в прохладную подушку, наволочка на которой пахла стиральным порошком и оглушающей пустотой, и его дыхание постепенно становилось все тише и ровнее. Хонджун подумал, что если Господь и правда слышал его прямо сейчас, он даже не знал, что мог бы ему сказать. Не знал, о чем мог бы ему помолиться.        Возможно, лишь только о горьком спасении.