Божественная комедия доктора Данте

…а как-то ухватил меня за икры и спрашивает:

«Мой чудный взгляд тебя томил?»

Я говорю: «Ну, допустим, томил…»

Венедикт Ерофеев — Москва-Петушки

Акт первый. Хочешь перейти Рубикон — переходи…

      Кажется, что он никогда не сможет забыть это прикосновение. Конечно, все касания завотделением незабываемы; стальная хватка так просто не отпускает, ни по факту, ни в контексте.       Контексты.       Да, Дэннис в этом разбирался. А как иначе? Бакалавр теологии — это не шуточки, особенно когда ты не веришь в Бога. Стал бы он врачом, если бы верил? Может быть. Вот док стал же, хотя он вроде как и не, но тогда читал молитву, сжав в руках золотую цепочку.       Вся первая смена Дэнниса прошла под эгидой этих крепких рук. Плечи, спина, бока — все в метках, кожа горела то ли от стыда за оплошности, то ли от смущения. Тем вечером, уже в их с Тринити квартире, он с непонятной надеждой смотрел на свое предплечье. Хотелось думать, что синяки остались не от пальцев пациента в предсмертной агонии, а от…       Дэннис не любил обманывать себя. Хотя хотелось. Очень. До дрожи в коленях, до искусанных губ, до сладкой истомы внизу живота. Но Дэннис — умный мальчик, лучший студент на курсе, Дэннис понимал, что все это — блажь. Выброс адреналина, повышенный уровень стресса и тэ-дэ, прям по учебнику, откройте любой параграф про стресс-индуцированное возбуждение.       В медицине коллеги очень часто становятся друг другу отвратительно близки, потому что смены длинные, а происходящие события — страшные. Сначала смотрите, как умирает восьмилетняя девочка, потом спасаете больше сотни человек после массовой стрельбы, а дальше — пиво на скамейке в парке. И так день за днем, год за годом. Это что-то большее, чем обычные отношения, что-то сверх классических свиданий в кофейне и секса в мотеле.       И в принципе, если опускать некоторые подробности и нюансы, Дэннис все это понимал и трактовал правильно, потому что ну, у него же были курсы психологии и профессиональной этики, он даже лекции посещал. Романы на работе плохо заканчиваются, они того не стоят, на переносе далеко не уедешь, нужна терапия, а еще раздельные смены, а еще…       Но.       То прикосновение никак не выходило из головы спустя долгие девять месяцев бесконечных отпечатков на теле. Как-то док, поскользнувшись, его даже за бедро схватил (когда пол станет мгновенно высыхать после помывки — это будет первым признаком второго пришествия), казалось бы! Вот это нужно помнить, вот об этом фантазировать под горячим душем после очередных двенадцати часов в неотложке, но нет. Дэннис, видимо, был больным. Да без «видимо», просто был! Доктор, вылечи себя сам. И он бы с радостью, только вот лекарство рецептурное, а аккредитации у него нет.       И в ванной, и в теплой постели, и на жестком стуле в ординаторской он думал про то, как док, скорчившийся на полу детского отделения, временно переформированного в морг, сначала вложил свою ладонь в его, Дэнниса, а потом встал, но, будто обжегшись, сразу же оттолкнул — стукнул в плечо. И пошел. Не сразу пошел, но пошел же, вернулся в свой персональный ад.       «Талифа куми» — это с древнееврейского… (сирийского, арамейского?): «Тебе говорю — встань и ходи». И что ж вы думаете? Встал — и пошел, и ходит вот уже девятый месяц… И смотрит, смотрит так, что все внутри у Дэнниса замирает.       Почему же ему не фантазировалось про стальную хватку на бедрах, про потрескавшиеся тонкие губы, про мягкий живот под форменной футболкой, в конце-то концов?!       Дэннис не знал. Возможно, Дэннису нужно было сходить к психологу, чтобы убедиться в своей ненормальности окончательно, и отказаться от работы в этой больнице. Какая ему, в целом, разница, где дальше продолжать обучение? Разницы не было.       От Тринити он успешно съехал через пять месяцев, как только получил мало-мальски приемлемую ставку в больнице и стипендию от института. На аренду крошечной квартиры хватало, а о большем Дэннис и мечтать не смел. Опыт был в наличии, деньги на существование — тоже, а значит, что и смысла оставаться в данной конкретной больнице не было. Стоило бы свалить к черту на куличики, подальше от темно-карих глаз заведующего отделением, подальше от его хриплого смеха, подальше от его подколов, подальше от его поддержки, подальше от его вездесущих-загребущих пятерней.       Апостол Фома вот пальцы в раны Христа совал, а чем закончилось?!       Дэннис осекся. Сравнивать себя с Христом, а его с Фомой Неверующим — это плохо. Это очень, очень, очень плохо. Это уже не «талифа куми», а «лама савахфани». То есть: «Для чего, Господи, Ты меня оставил?»       Контексты. Везде хреновы контексты.       Кофеварка громко запищала. Дэннис вдавил кнопку выключения. Как новый год встретишь, так его и проведешь, да? Видимо, весь двадцать шестой он будет сонным студентом, сходящим с ума по заведующему отделения. М-да.

***

      Романы с коллегами — это плохо. Это очень, очень, очень плохо. Он усвоил это давно, но постоянно, постоянно попадал в эту гормональную ловушку. Сорок пять лет, казалось бы, префронтальная кора уже полностью и бесповоротно сформирована, чего тут рассусоливать, сопли по отчету размазывать? Но Робби был дефектным, сломанным доктором, чего уж тут говорить о чем-то адекватном и логичном? Нечего даже и думать.       В последний раз он зарекся. Зря.       Лучше не давать обета, чем дать и не исполнить его. Кохелет 5:4       А Робби вот дал и не исполнил, хотя последнее — только помыслы, мыслепреступление — не преступление, мы же не в антиутопии Оруэлла, правда? Хотя Робби часто казалось, что таки вот там, в самой жопе бытия, потому что начальство — скоты редкостные, дорожащие только шкалой удовлетворенности пациентов, а не их спасенными жизнями и каким-никаким комфортом сотрудников. Потому что сам он даже в молитве не обретал покоя. Сейчас-то все с этим понятно, может, дело в том, что в Яхве не верит, но тогда, в детстве, когда искренне верил и тянулся, когда был что ни на есть праведным иудеем, все равно покоя не обрел, сколько бы ни старался.       Что там еще в антиутопиях примечательного было? Да ничего, жизнь куда красочнее любого романа, тут иногда такое происходит, что даже Кафке в его беспорядочных снах не снилось, а он, между прочим, про тараканов писал! Хорошо, что не про крыс, крыс теперь Робби ненавидел от всего сердца, уж слишком плотная ассоциация возникла с тем самым днем, когда он… В очередной раз все запорол, в общем.       Хотелось уйти в отставку. Преподавал бы в институте, натаскивал бы зеленых студентов, да жизни радовался. Пиво по пятницам, баскетбол по субботам, стейки с кровью по воскресеньям и никаких смертей, никаких авралов, никаких убитых горем родителей, потерявших единственного ребенка. Хватит с него. Достаточно уже. Панические атаки в сорок пять, после стольких лет на передовой — стыд и срам, а то, что от них помогают только грустные, будто вечно заплаканные глаза — это уже не стыд и не срам. Это чистой воды пиздец, помноженный на два.       Панические атаки, да. Что там по клиническим рекомендациям? Для начала — сбор анамнеза. Тут уж ничего сложно: утраты, невозможность спасти всех (комплекс Бога у заведующего отделением экстренной помощи? Ха!), извечный стресс, неудачные романы, религиозная травма (а Кафка тоже еврей, к слову. И тоже с травмой. Национальная идея?), низкая самооценка (разочаровываете, доктор Робинавич) и дальше по бесконечному списку жести.       Теперь оценка суицидального риска. По какой шкале? RASS, 255 баллов. Нормально. Какие суициды в сорок пять у завотделения? Это уже непрофессионально, это уже дурдом, это уже нужно в любимую психиатрическую палату на трое суток, да транквилизаторов с галоперидолом по системе пустить, никакого перорального, можно еще мягкие вязки, чтобы жизнь медом не казалась. А парасуицидальное поведение есть? А у кого его нет в медицине-то? Это общий диагноз. Все писатели — алкоголики-суицидники, а врачи экстренной — сдвгшники-парасуицидники.       Значит, парасуицидальное. Что там по диагностике? Самоповреждение, возможно, аутоагрессия. Избыток кофеина, смены на износ, отсутствие режима сна и питания, намеренное доведение организма до пределов? В наличии. Мотивы — самонаказание за реальные или мнимые проступки. Однозначно. Чувство облегчения? Весьма вероятно. Прям методичка плачет, прости Господи.       Дальше… дальше лабораторные исследования, психотерапия и вкусные таблетки. А еще отпуск, отпуск живородящий и всеспасительный!       Робби злорадно усмехнулся. Отпуск, сейчас, конечно! Заявление напишет — и сразу вещи в чемодан, а потом на Мальдивы, ногами в воде бултыхать да ром пить. Конечно, если бы не тот факт, что работать в отделении некому, то, может, Робби и поехал, вот прям взялся бы и поехал! Сколько у него неотгулянных дней? На денежную компенсацию можно новый мотоцикл купить. Да хоть два харлея, чего мелочиться, столько лет не отдыхал. Если бы Лэнгдон… не думать, нет. О нем нельзя думать еще два месяца. Вот вернется — можно и подумать.       Робби приложился лбом о стену туалета. Холодная плитка. Там, за дверью, начало смены. Шум. Гам. Топот ног. Скрип каталок. В ординаторской сейчас булькает кофемашина, Робби почти уверен, наверняка именно Он опять варит кофе, потому что редбулл Ему не нравится, хотя всем остальным подопечным — очень даже. И если просто представить, разрешить себе вытащить из воспоминаний Его грустные глаза с огромными припухлыми мешками под ними, если вспомнить, как Он перекатывается с пятки на носок в ожидании сигнала кофеварки…       Вспомнить Его растрепанные белесые волосы, вспомнить, как Он смотрит каждый раз, как виновато выглядит, даже когда абсолютно прав, как быстро стучит пальцами по экрану планшета, как иногда выходит на крышу перекурить, потому что научился этой гадости у Даны, как мельтешит и бегает, как… То и паническая атака проходит.       Звон в ушах замолкает, сердце успокаивается, ноги не подкашиваются. Маска неубиваемого заведующего отделением снова прикипает к лицу. Намертво ли?       Если долго копаться в себе, то можно вырыть могилу. Робби, увы, не патологоанатом, а к моргам, как и к педиатрии, питает стойкое омерзение, так что к черту.       Доктор, излечи себя сам. Тяговая лошадка должна пахать, пока пашется. Если уж помогает тебе влечение к коллеге, то будем работать. Сначала откачать, а диагнозы можно и потом. Такой способ реанимации, конечно, не одобрен ни одним комитетом по этике, но, зараза, эффективен до одури.       Робби отлепился от стены, глянул в зеркало. Хорош, ничего не скажешь: лицо красное, волосы растрепанные. Паническая атака в десять утра — это что-то новенькое, особенно учитывая, что ничего не случилось. Ночную смену отпустил, угробить никого не успел, а уже в соплях и слюнях.       День обещал быть долгим и холодным. За окном еще стояло зимнее солнце. Что ж. До Нового года оставалось четырнадцать часов.