Божественная комедия доктора Данте

Акт второй. Я отдаю себя вам без остатка (потому что остаток только что допил, ха-ха!)

      Смена как-то не задалась с самого утра, что, в принципе-то, Дэнниса не удивило. За четыре часа он дважды сменил хирургичку (о, блаженны отравленные алкоголем!), несколько раз вписался плечом в дверные косяки, облажался с дифдиагностикой (лучшие студенты перестают быть таковыми, если не выспались) и даже поцапался с Мэл! Чтобы поцапаться с Мэл, нужно быть особо одаренным, но Дэннис, как выяснилось, сегодня был в ударе. Да, Мэл простит его через полчаса, но стыдно-то как! А еще он все еще не поел. А когда последний раз ел вообще? Может, вчера днем. Или вечером. Или… Бесполезно пытаться вспомнить то, чего не знаешь, Дэннис усвоил это еще во время бакалавриата (тяжело цитировать апокрифическое житие апостола Фомы, когда даже канонический контекст не знаешь).       Работа приучила к игнорированию чувства голода и поглощению пищи в любых состояниях. За те пять месяцев, что Дэннис жил с Тринити, он, конечно, отъелся немного, даже в плечах раздался и больше не выглядел, как спичечный человечек, но это только потому что подруга обожала китайскую еду на вынос, а не потому что они вдруг спелись и начали совместно готовить.       Чувство голода как отпало, так и не припало назад, Дэннис ел только в те моменты, когда голова начинала кружиться, а желудок заходиться в болезненных спазмах. Сейчас был как раз один из таких, но несмотря на то, что смена на самом-то деле была вполне тихой и мирной (по крайней мере, никто не умирал вотпрямщас), времени все равно не было. Тут уж выбирай, ты либо в туалет идешь, либо кофе добываешь, либо куришь, либо судорожно в рот запихиваешь что-то съестное. Дэннис, заранее глубоко раскаявшись в последствиях своих импульсивных решений, постоянно выбирал сигареты. Насмотрелся на старшую сестру Эванс, вот вам и пожалуйста. Хотя все врачи либо пьют, либо курят. И то и то может закончиться раком, но сигареты хотя бы не вызывали мучительного похмелья, которое крайне плохо сказывалось на работе.       Последние двадцать минут выдались не очень хорошими — Дэннис познал все круги ада, пытаясь одновременно не умереть от голода, не умереть от стыда и не умереть от собственного же языка, который решил жить отдельной жизнью и отказался правильно выговаривать слова.       «Проблемы с артикуляцией — это симптом дизартрии, нарушение речи, поражение центральной или периферической нервной системы», — грустно подумал Дэннис, когда с третьей попытки не смог выговорить слово «гипогликемия», пока они с командой пытались стабилизировать тридцатилетнего диабетика с разрывом селезенки. Дэннис стоял у изголовья и ловил себя на том, что мир слегка наклонен вправо. Как будто больница вдруг решила устроить ему аттракцион «пьяный матрос», только без рома. Руки работали на автомате: подай, отойди, фиксируй, назови цифры, повтори цифры, не перепутай цифры, а рот предательски саботировал все, что сложнее «да» и «нет». — Ги… ги-по… — начал Дэннис и тут же ощутил, как язык, паскуда, делает вид, что он вообще не его.       Гипогликемия. Ги-по-гли-ке-ми-я. Шесть гребаных слогов. Слово уровня «мама», если ты работаешь с диабетиками чаще, чем ешь. Но Дэннис не выговорил. Снова. — Ты хотел сказать, что есть риск гипогликемии? — холодно подхватила Мэл, и по ее тону было слышно, что она уже простила ему утренний идиотизм, но все еще была недовольна. Дэннис кивнул слишком резко и тут же пожалел: перед глазами вспыхнули белые точки, замельтешили, а свет начал меркнуть, хотя лампочки заменили пару недель назад, а пробки вроде не выбило.       «Браво, доктор Уитакер, теперь ты ещё и сам себе пациент. Осталось нацепить браслетик и лечь на свободную койку. Если найдешь свободную», — тоскливая мысль прокатилась по пустой черепной коробке. — Уитакер, на выход, — доктор Робби схватил его за шкирку, оттащил от изголовья кровати, — перерыв двадцать минут, еще одного обморочного только нам и не хватало, — и выставил из палаты.       Дэннис запоздало открыл рот, чтобы возмутиться, но дверь захлопнулась перед носом секунд десять назад. М-да. Лажа. Опять. Черт. — Ты как, ягодка? — мимоходом бросила Тринити, вырулившая из-за сестринского поста, и смачно шлепнула Дэнниса чуть ниже поясницы. — Прекрати, — Дэннис стащил окровавленные перчатки; они шмякнулись в мусорку с противным «чавк». — Что именно? — Тринити, уже хапнувшая адреналина выше крыши, игриво повела бровями. — Называть тебя ягодкой или трогать? Если первое, то черта с два, если второе, то почему ему можно, а мне — нет?       Дэннис закатил глаза. Хотелось просто человеческого — два литра кофе, сигарету, сэндвич и прихлопнуть подругу, но, увы и ах, в приемную уже начали поступать люди с травмами от пиротехники, а значит, что до пересменки он, скорее всего, будет летать между оторванными пальцами и подпаленными носами, потому что персонала нет так и так, а шкала удовлетворенности пациентов все еще висит над отделением дамокловым мечом. Надо поесть. И попить. И покурить. И в туалет (по возможности)! Двадцати минут должно хватить. — Как он сегодня в тебя вцепился, а, — Тринити неслась за ним по коридору на улицу, на ходу выхватив у сестры Эванс два сэндвича с яичным салатом, — как стриптизерша в стодолларовую купюру, ну! — Прекрати, — Дэннис раздраженно засунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой.       На парковке для скорых стояло три пустых машины. Морозный воздух щипал нос и щеки. — Как же тебе отвратительно не идет курить, будто за младенцем наблюдаю, — Тринити прижалась плечом к красному кирпичу стены. — Пожри сначала.       Из ее рта вырвался клубок пара, филиппинка причмокнула губами, облизнулась и снова уставилась чернющими глазами на Дэнниса, будто прямо тут собралась его препарировать заживо. Угрожающе протянула пластиковую упаковку. — Не говори так о докторе Робби, пожалуйста, он же ничего не… — Ха! Да если бы я так «не», то это было бы однозначным «да», ягодка!       Дэннис укоризненно покачал головой, откусил кусок сэндвича, опустился на парапет, сжал сигаретный фильтр губами. Желудок булькнул. Ох.       Она права. Тринити вообще очень часто была права, стоит признать как факт, незачем отрицать. Отрицать вообще идея такая себе, на одном самообмане далеко не уедешь. Сегодня док и правда «в ударе», настолько, что мурашки бегут по спине от одной мысли. Прошло всего-то четыре часа, а его руки уже побывали везде, где можно и нельзя. Между лопаток, когда Дэннис впал в ступор и смотрел на раскуроченную артерию на три секунды дольше положенного; на макушке, когда Дэннис успешно исполнил интубацию почти вслепую; на запястьях, когда Дэннис «резко побледнел, нужно проверить пульс»; на пояснице, когда Дэнниса опять чуть не сбили каталкой. Многовато для четырех часов. Не по графику. — Пойдем, там вроде снова аврал, — Дэннис мотнул головой. — Да там всегда, дожевывай, — Тринити кивнула, — хотела бы я сказать, что без нас никто не умрет, но… — Что-то ты раскисла, — пробурчал Дэннис с набитым ртом, затушил окурок, кинул в мусорку и помчался назад.       Тринити, успев только оторопело моргнуть, побежала следом.       В отделении пахло антисептиком, потом и дешевым мандариновым освежителем, кто-то из младшего персонала решил добавить праздника. Люди поступали волнами: фейерверки, петарды, алкоголь, чужая глупость, собственная неосторожность. Все как всегда — стабильно плохо. Дэннис поморщился. Что там дальше? Кофе, да. — А ты что-то наоборот, вот, что животворящий завотделением со студентами делает, — Тринити нагнала его у наблюдательного поста.       Путь к ординаторской перекрыла каталка, Дэннис возвел глаза к потолку в молчаливой молитве. Кому он молился, конечно, было неясно, но сам факт! Может, кто-нибудь все-таки услышит? У Дэнниса всегда были самые высокие оценки, если не считать проблем с апостолом Фомой, но у кого с ним проблем не было? — И с каких это пор я животворящий?       Заведующий отделением, неожиданно возникший из-за угла, опасно прищурился. Седые виски блестели в холодном свете больничных ламп. Дэннис испуганно округлил глаза, неловко схватился руками за висящий на шее электронный пропуск, открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Э-э-э, да вы всегда, доктор Робби! — Тринити криво улыбнулась. — Ну-ну, — хмыкнул. — Доктор Сантос — в приемную, Уитакер со мной, — закончил док уже разворачиваясь и не проверяя, пошел ли подчиненный за ним.       Тринити тихо фыркнула, поймала взгляд Дэнниса и одними губами артикулировала: «Поздравляю, ягодка». Дэннис мысленно пообещал ей медленную и мучительную смерть в приемке, спохватился, все-таки закрыл рот и поспешил следом за доком. — Уитакер, ну, — доктор Робби распахнул дверь южной второй, пропуская Дэнниса вперед.       Дэннис на ходу хлопнул рукой по дозатору, холодный антисептик липкой лужицей плюхнулся на ладонь, действие оказалось абсолютно не нужным — койка в палате была пуста. Дэннис потерянно огляделся, но пациент так и не обнаружился. Щелчок дверного замка почему-то показался оглушительно громким. Он озадаченно обернулся, сложил руки на груди и, стараясь не смотреть доку в глаза, уставился ему в межключичную впадину. Мазнул взглядом чуть выше: крепкая шея, мелко подрагивающая кожа в районе яремной вены. Интересно, он способен определить пульс на глаз? — Пациента перевели в третью, — доктор Робби глянул на наручные часы, — минут пять назад. Можем поговорить?       Ну да, конечно можем, почему бы и нет в конце-то концов? Пациентов ж недостаточно на все отделение, а врачей на каждого хоть десять. Дэннис уже предчувствовал всю суть диалога, который точно сведется к душеспасительной проповеди на тему: «В нашем случае хлебом единым, Уитакер, хрен ли ты тут, а?» — Да, конечно, доктор Робби, — Дэннис отошел к подоконнику, прислонился к нему поясницей; в голове все еще шумело. — Мое дело, как главы отделения, следить за состоянием сотрудников, — завел свою шарманку доктор Робби и спрятал руки в карманах синей толстовки, — но мы с тобой еще в первую смену перешли порог стандартных взаимоотношений, так что…       Дэннис виновато поджал губы, почувствовал, как взаправду, тот толчок в плечо.       Золотая цепочка поблескивала на шее, шестиугольная звезда пряталась под хирургичкой. Дэннису хотелось разглядеть ее, пощупать нагретый теплом тела металл, посмотреть, есть ли там потертости и зазубрины от ежедневной носки. Может, док вообще ее не снимает? Даже в душе. О, нет-нет, очень плохо. Сейчас думать о том, как выглядит тело под одеждой, — табу. Язык, предатель, может выдать что-нибудь не то. Вдруг выговорить слово «гипогликемия» сложнее, чем предложение: «Майкл, тра…»       Нет, не имя, даже в мыслях позволять себе нельзя произносить его имя, вдруг вырвется в самый неподходящий момент? Вот, значит, проводят они реанимационные мероприятия, и вдруг… — Дэннис, ты в порядке? — доктор Робби сделал шаг навстречу.       Дэннис вцепился пальцами в плечи, коротко остриженные ногти больно впились в кожу даже сквозь кофту. Какого черта он… какого черта? — Да, все нормально.       Слишком быстрый и резкий ответ. Учитывая, что буквально минут десять назад док вытащил его из палаты за шкирку, — это вообще финита ля комедия. Хотя комедия так себе, как у Данте. Вообще не смешно. Он, кстати, явно врал про эти свои девять кругов ада, потому что по ощущениям Дэннис только что нашел десятый. Вот на девятом Иуда в лед закован, а на десятом завотделением произносит твое имя. Еще и не в пылу гнева.       Лицо у него… Да. Крючковатый нос, явно сломанный пару раз. Борода с проседью. Сетка морщин на лбу и вокруг глаз. И губы. Тонкие. Взгляд пытливый — щурится, уголок рта дернулся. Черт. — Я… я просто…       «Я просто хочу, чтобы вы перестали меня трогать», — не то.       «Я просто хочу, чтобы вы продолжали меня трогать», — вообще не то.       «Я просто хочу домой», — смешно, какое домой? Даже половина смены не прошла.       «Я просто хочу, чтобы вы…» — очень, очень плохо. Нельзя. Не хочешь ты этого, Дэннис. Как там апостол Павел писал? Итак, умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть и… А дальше не важно.       «Умертвить члены!» — звучит как хороший девиз на всю оставшуюся жизнь. — Ты просто устал, — доктор Робби великодушно спас положение. — Да, — Дэннис кивнул. — Поел? — Доктор Сантос украла для меня сэндвич. — Какая заботливая. — М, да, она, видно, слышала… — Ага. Но я не об этом. Вроде лекций про то, насколько важно заботиться о себе, я за девять месяцев вам всем прочитал достаточно, — доктор Робби улыбнулся, чуть наклонив голову к плечу. — Что вы хотели… поговорить о чем? — спросил Дэннис, и язык наконец-то выдал фразу без запинки и без тупых пауз.       Прелесть. Про «гипогликемию» не мог, про «поговорить» пожалуйста. Нервная система, поражение центральное или периферическое? Да поражение всей жизни, если честно. Стоит тут важный весь, а глаза смеются.       Дэннис знал, что слишком часто был смешон, что в своей хронической неудачливости, что в деревенском говоре (диалектные словечки так и проскакивали), что в принципе, потому что неуклюжий, тормознутый и вообще. Но! Но нельзя же так смотреть в самом-то деле, ну нельзя! — О границах. — Э-э-э.       За окном, в отдалении, послышалась сирена скорой. Из динамиков в коридоре раздался голос диспетчера, что-то про пулевое ранение в ходе столкновения кого-то там.       В глазах начальника отражался солнечный свет, темно-каряя радужка стала янтарной, само глазное яблоко странно бликовало. Кожа над яремной веной зачастила. Дэннис закусил губу. — О границах. Твоих, — кадык доктора Робби дернулся, — моих.       Это очень, очень, очень плохо. Протокол, комиссия, дисциплинарный комитет, этика, отстранение. Может, лучше психиатрическую наблюдательную на полные трое суток? СИОЗов попить, транквилизаторами закусить, антипсихотиками шлифануть. Надо было срочно что-то сказать, но язык, видимо, отказавшийся сотрудничать с мозгом до скончания времен, намертво прилип к верхнему небу. — Я не умею держать руки при себе, когда дело касается тебя. Думаю, это заметили уже все, так что, — доктор Робби кашлянул, прочищая горло. — В большинстве случаев это было по делу, но, в общем. Черт. Дело не только в этом, в целом…       Вой сирены неумолимо приближался. В коридоре снова повторилось оповещение. Карие глаза больше не смеялись, в них плескалась паника, граничащая с чем-то странным, непонятным, чем-то, что Дэннис хотел бы разглядеть ближе, но для этого нужно было сделать шаг навстречу, подойти, обхватить ладонями лицо человека напротив, наклонить к себе. Возможно, еще и провести большим пальцем по щеке, прямо по линии скулы. Даже, может, коснуться чужого носа своим. И… — Доктор Робби, — слова давались неохотно, — я… Вы имеете в виду? — Да, имею.       Контексты. Услышь их разговор кто-нибудь со стороны, то ни за что не понял бы, о чем тут вообще речь идет. Точнее, понял бы следующее: заведующий отделением беспокоится о том, что переходит границы своего подчиненного посредством слишком частого физического контакта, который не подразумевает под собой ничего интимного, но все равно может быть неприятен для вышеназванного.       Только вот он подразумевал. И все это понимали. Потому что Майкл Робинавич ненавидел физический контакт, даже всеобщей любимице Мэл ни разу не дал «пять» по своей воле. А тут Уитакер. Трогательный. Блядь.       За дверью кто-то крикнул: «Где шляется начальство?!»       Начальство не шелохнулось. — Нам стоит об этом поговорить, но не сейчас… — желудок Дэнниса скрутил спазм. — В следующем году? — доктор Робби вяло усмехнулся, вынул руки из карманов толстовки.       Очень плохо. Но может… если кто видит, то чего ему и надеяться? — Он как раз через десять часов.       И Дэннис увидел, как губы дрогнули, как усмешка переросла в широкую улыбку, а что-то странное, которое так хотелось разглядеть, засияло ярче.       Выходя из палаты уже почти бегом, он почувствовал твердую ладонь между лопаток. Истинно пальцы в раны.

***

      Двойные стандарты — наше все. Робби старался быть объективным, но если проводить сравнительный анализ, то результаты получались совсем не утешительными. Главная графа, на которую стоит обратить внимание, — это выговоры доктору Мохан. Робби постоянно, без устали и поблажек, напоминал ординатору, что нельзя назначать такую кучу анализов только из своей прихоти, если клиническая картина вполне себе однозначна. Но сам-то, сам-то! Вот у кого прихоти впереди паровоза пляшут, невооруженным взглядом видно.              Совсем не обязательно было так часто трогать Его, но руки сами тянулись к телу. Робби не контролировал себя совершенно, будто в аффекте находился на постоянной основе. Со словами все было однозначно и хорошо, никаких переходов на личности, никакого поползновения в зону интимности, такое же отношение, как и ко всем остальным подчиненным, но! Но руки, блядские загребущие руки, не знали покоя. Робби сам не замечал, как это получалось. Казалось бы, только что пальцы обжигал бумажный стаканчик с американо, а тут бам (меньше секунды!) и уже черная хирургичка.       Как же Ему она шла, совершенно противозаконное действие. А ведь все врачи их отделения — в черном, но Его светлая кожа, Его цепочка родинок, спускающаяся с самой шеи под в-образный вырез.       Во время диабетического эксцесса Робби даже поймал себя на совершенно вычурной, пошлой мысли, вот этой про созвездия из родинок, где линии нужно языком чертить. За гранью добра и зла, за гранью. — Ты если хочешь Рубикон перейти, так переходи, — Дана была непреклонна в двенадцать дня, когда застала его в ординаторской, — а то ни в какие ворота уже, Майкл. — Конкретнее, дорогая, потому что если ты про то, чтобы таки послать нахуй начальство, то я всегда «за», сама знаешь, — доктор Робби шарил в верхнем ящике. — А если ты про… про… — он наконец-то нащупал несчастный, последний мюсли-батончик, сжал его в кулаке и радостно вытащил на свет, словно трофей. — Про Уитакера, — Дана не дала ему договорить. — Не делай вид, что не понял, я тебя не первый десяток лет знаю.       Вот же ж. Припечатала фамилией. Почему не сладкое «ягодка» доктора Сантос? Или не ее же пренебрежительное «Гекльберри»? Почему обязательно нужно вслух вот так?       Робби очень хотелось сделать вид, что он не понял. Это главный навык всех врачей, который впитывается еще на первом курсе академии. Не понял намека пациента, не понял красноречивого взгляда обеспокоенного родителя, не понял, почему коллеги перешептываются за спиной.       Да и вообще делать вид! Ох, вечно ведь всем говорит идти к социальному сотруднику, которая готова выслушать опасения и направить к правильному специалисту, а потом сам же бесится, что ни один подчиненный так этого и не сделал. А надо ведь начинать с себя, всегда начинать с себя! — Ты ошиблась адресом, — выдал на автомате доктор Робби, разрывая шелестящую упаковку.       Батончик пах химозно-приторным манго, Робби такого терпеть не мог, но больничные сэндвичи вызывали стойкое отвращение. Может, заказать пиццу на все отделение? Но сейчас канун нового года, в ресторанах запара, надо было думать раньше. Да и вообще, поговаривают, что думать — действие полезное, в котором заключено решение для большинства проблем. Плохо, что Робби думать не умел, точнее, умел, но только тогда, когда вставал вопрос о пациентах, но никогда, никогда когда было действительно нужно. Если бы он иногда напрягал свои извилины, то проблем ни с Лэнгдоном, ни с начальством, ни с пресловутой шкалой удовлетворенности пациентов бы не было.       У Робби, может, тоже шкала удовлетворенности трещит, но почему-то ни начальству, ни ему самому, ни пациентам до этого дела нет! А хотелось бы, чтобы ртутная (если термометр разобьется, то хоть парами можно травануться) полоска дошла до максимального значения. Вот тогда-то пришествие Машиаха и случится. — Угу, вот прям ошибаюсь, — Дана покачала головой, вытащила из кармана пачку сигарет, явно намереваясь быстренько дожать завотделением до нужной кондиции, а потом уйти курить. — Слушай, я не против того, что ты у нас великомученик и не хочешь принять факт своей обычности, комплекс Бога, понимаю, но это вижу не только я, Майкл.       Это очень, очень, очень плохо.       Батончик липким комом застрял в горле. Сплетни — вот корень всех зол. Если об этом говорят, то Он уж точно все понял. Только этого, блядь, не хватало. Сука. Комитет скажет — «конфликт интересов», психолог — «перенос, компенсация, якорение». А Он? Он что скажет? И скажет ли? — Я ничего такого… — Мне не двадцать семь, — Дана усмехнулась, — не вчера из института вылезла. Майкл, разберись с этим. Мне без разницы, будете вы трахаться после работы или разбежитесь по углам, но реши эту проблему, потому что больница полнится слухами, в хирургии уже ставки делают. — И какой вариант должен сорвать куш? — Что Уитакер психанет, а ты вышвырнешь его так же, как Лэнгдона, — Дана хихикнула совсем по-девичьи.       О, ну конечно. Куда ни плюнь — старший ординатор-наркоман. Удружил так удружил. — Дана, у меня смена, — зло отрезал доктор Робби, — у нас через два часа начнутся бахи пиротехники на каждом углу, потом пойдут идиоты, а потом пойдут идиоты с пиротехникой. Это еще не учитывая традиционных пьяных поножовщин, отравлений, простуд, бытового дебилизма и… — И он пойдет по рукам, — Дана поджала губы, — по твоим.       Робби, переполненный бурлящим гневом на Дану и весь этот кордебалет с конями и клоунами, который по глубокому недоразумению зовется больницей, ушел из ординаторской, громко хлопнув дверью.       Ярость утихла через две консультации студентов. А она, как обычно, оказалась права. Кто вообще может сомневаться в том, что старшая сестра, на которой все отделение держится, права? Он пошел по рукам, абсолютно хаотично, Робби даже не думал, что может быть настолько бесконтрольным ублюдком. Может, это расторможенность. Может, даже половая.       Какие там признаки? Навязчивое желание? О да. Невозможность соблюдать моногамию? Тут промах, Робби только Его и трогает. Невозможность достичь оргазма? Сегодня утром достиг без проблем. Смена ориентации? Вполне вероятно, бисексуальность трансформировалась в… Блядь, слова нормального не образовать без добавления имени. Получается какая-то «Егосексуальность». Ага, эгосексуальность.       К моменту диабетического эксцесса все самообладание заведующего отделением схлопнулось, как карточный домик под шлакоблоком. — Ты его из палаты так выдернул, будто он тебе, — укоризненно зашипела Дана, утянув его за медпост, запнулась, поморщилась, но продолжила, — принадлежит.       Дана — хрупкая и миниатюрная блондинка, но силищи в ней хоть отбавляй, вцепилась тонкими наманикюренными пальчиками так, что не отодрать. Робби втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы, ссутулился, наклоняясь ближе, чтобы никто не услышал, о чем так экспрессивно разговаривают завотделением и старшая сестра: — И что ты предлагаешь, — левый глаз дернулся, сдаваясь на милость нервному тику, — что?! — То же, что и до, — Дана цыкнула, — перестань делать вид, что не понимаешь, и поговори с ним. — Поговорить, — повторил доктор Робби, — О чем? О том, что я взрослый мужик и не умею держать руки при себе? — Да, об этом, — отрезала Дана, — а еще о том, что он не говорит «стоп», а это, прости, Майкл, твоя ответственность.       Отделение было увешано мишурой и пластиковой омелой. По всему посту — светящиеся гирлянды, чтобы чуть-чуть улучшить атмосферу. Шкала! И химозный запах мандаринов. — Ты серьезно сейчас мне проповедь читаешь? Он взрослый. Врач. Ему двадцать семь! — Он студент. У тебя в подчинении, — отчеканила Дана, сильнее впиваясь пальцами в предплечье. — Уитакер так на тебя смотрит, что тут не «хоть стой, хоть падай», а… Как ты вообще это выдерживаешь? Взгляд не жжет?       Да не выдерживает он, что непонятного? Выдерживал бы — не держал. — И что я ему скажу? — еще тише проговорил доктор Робби, настолько, что Дане пришлось притиснуться ближе. — Привет, я постоянно трогаю тебя, потому что… потому что…       Он был не в силах произнести вслух вертевшееся на языке: «Ты мне нравишься, Ты единственное средство от паники, которое я хочу. Кого. Тебя…» — Скажешь ему правду, но в пределах разумного, мать твою, — огрызнулась Дана, какой-то пациент требовал уже четвертый сэндвич за смену, времени на душеспасительные проповеди не было от слова «совсем». — Никаких детских травм, экзистенциальных кризисов и прочего… кошмара. Скажи, что переходишь границы, спроси, неприятно ли ему. Проговори вслух, что Уитакер имеет полное право на слово «стоп», и если он скажет, то ты остановишься. — Я остановлюсь, — механически проговорил доктор Робби. — Эй, — Дана прищурилась, — не «ну конечно, конечно». Майкл. Ты остановишься?       Он не ответил сразу, потому что ответ был некрасивым. Страшным. И нет, дело было совсем не в том, что Робби не остановится, он же не маньяк какой-нибудь, честное слово. Мысль о том, что Он может сказать «стоп», и Робби придется как-то обходиться без всех этих мимолетных касаний на протяжении дня, подняла из глубины души такую волну черной, непроглядной тоски, что дышать стало тяжело. В ушах зазвенело. Если Он скажет «стоп», то Робби придется уволиться. Придется, и все тут, потому что остановиться-то он остановится, но ажитация никуда не денется, а купирующий препарат пропадет из доступа навсегда. — Да, — наконец-то сказал он, с трудом разлепив сухие губы, — остановлюсь. — Отлично, — Дана кивнула и разжала стальную хватку, — тогда иди сейчас, потому что идиоты с пиротехникой уже начали поступать в приемное, а следующие свободные двадцать минут появятся только в новом году. — А… — протянул доктор Робби, оглядываясь по сторонам. — Уитакер с Сантос как раз должны вернуться из курилки, — Дана уже сидела перед компьютером, нацепив на нос очки для чтения.       И Робби пошел, заталкивая волну паники поглубже в горло. И поговорил.       Отлично, блядь, поговорил! Замечательно просто! Глаза эти Его голубые и огромные, мешки эти под глазами синюшные и огромные, хирургичка эта… Пробки из башки выбило со свистом. Стоит, шатается, смотрит так, что хочется в плечи вцепиться, притянуть к себе, зарыться носом в светлые волосы, а пальцы запустить под рукава, огладить голую кожу. Рот широко разевает, а там, внутри, влажная алость, Яхве, дай сил, дай, блядь…       А самое, самое страшное в том, что Он ведь все понял, все считал, все увидел. Твою мать.       В ушах громко звенело, когда Робби шел за Ним по коридорам к основному входу. Он смотрел на острые лопатки под хлопковой тканью, на то, как покрылась мурашками тонкая шея, стоило только дверям распахнуться. Смотрел и не слышал, что говорят сотрудники скорой, передающие пациента с огнестрельным. В голове оглушительно, без шанса на побег, повторялся зацикленный диалог: — Нам стоит об этом поговорить, но не сейчас… — В следующем году? — Он как раз через десять часов.       До нового года оставалось девять часов и сорок минут, а от Робби уже не осталось ничего, кроме зудящих ладоней. Что ты, еврей, знаешь о стигматах?