Божественная комедия доктора Данте

Акт четвертый. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости.

             Дэннису не было страшно, не было стыдно и не было стремно. Совершенно несвойственное для него состояние, но иногда чудеса должны происходить.              Работа с документацией успокоила, чашка чая от заботливой старшей сестры — тоже. Прогулка через парк в тишине пришлась как никогда кстати. Док был высоким, Дэннис еле доставал ему макушкой до подбородка, а еще у него были длиннющие ноги, которыми он перешагивал лужи. Дэннис не мог похвастаться таким же способом преодоления препятствий, так что просто перепрыгивал, иногда все-таки устраивая фонтаны брызг. Доктор Робби только тихо посмеивался, пару раз цепляя Дэнниса за воротник, чтобы предотвратить катастрофическое падение. Жаль, что он не умел ходить по воде, так бы хоть ботинки не мокли.              Квартира находилась в двадцати минутах от работы, в стандартной питтсбургской десятиэтажке среднего класса. Дэннис никогда не представлял, что окажется дома у завотделением, так что чуть-чуть нервно поднимался по лестнице на третий этаж. — Проходи, — док галантно пропустил его вперед.              В коридоре было темно и тесно, полка под обувь, заставленная кроссовками, в обычных условиях должна бы была выполнять функцию табуретки, но на бархатной обивке высилась куча медицинских журналов с блестящими обложками. — Все не могу отнести в ординаторскую, — доктор Робби щелкнул выключателем, но вместо яркого верхнего света включилась мягкая настенная лампа над боковой дверью. — О, я мог бы помочь, — быстро ответил Дэннис, но тут же прикусил нижнюю губу.              Двусмысленно-то как получилось. Их следующая смена — третьего числа. Получается, что Дэннис планирует остаться тут… на два дня? И три ночи. А что… разве нет? Какой вообще план? А он вообще был? — Я буду благодарен, — доктор Робби коснулся его плеч, мягко стягивая куртку. — Проходи, располагайся. Ужин, вино и душ? Ты договаривался с кем-то праздновать?              Дэннис собирался провести всю новогоднюю ночь в постели, а следующие два дня — залипая на ютубе и в видеоиграх. Раньше, когда он только учился, оставались силы и на художественную литературу, и на поездки домой — в Небраску (если повезет). Но оказалось, что работа в больнице сжирает все ресурсы, которые есть у организма. Вся его жизнь превратилась в бесконечное Колесо Сансары: дом — работа — дом — работа — учеба — работа.              Тринити, к удивлению, была полна энергии настолько, что по выходным выбиралась в тематические клубы, даже Дэнниса с собой таскала пару раз, потому что считала, что ему требуется если не партнер, то парень на одну ночь. Потому что Дэннис такой хорошенький, совсем как щеночек, а один. И Дэннис честно с ней ходил, потому что… Ну нельзя же всю жизнь сохнуть по своему начальнику, правда? Но не зашло. Все эти липкие взгляды, прикосновения, сальность, нарочитость — слишком красноречиво, слишком конкретно. Так очевидно, что противно и неинтересно. — Праздновать не собирался, есть буду, вино — тоже, — зачастил Дэннис, выпутываясь из рукавов куртки. — От душа не откажусь, но у меня нет сменной одежды, так что, эм. — Не беспокойся, я все выдам, — руки снова коснулись лопаток, подталкивая вперед. — Проходи.              Горячий душ после смены — лучшее, что придумало человечество. Над ванной висела двухуровневая полка, заставленная разными гелями, шампунями, пеной для ванн и солью. Ничто из этого не было использовано даже до половины. Док сказал, что Дэннис может брать все, что ему понравится, но определиться было сложно. Тонны баночек с разными отдушками: имбирные пряники, сандал, лаванда, ментол, цитрус, кофе, виски (виски?!), ягоды, бабл-гам… Дэннис не решился взять что-то из этого арсенала, выбрав обычный кусок мыла.              Все эти запахи только сбивали с толку и были не в силах замаскировать запах крови, которым пропитывались руки от кончиков пальцев до локтей. Металл оседал тяжестью на языке, одышкой в легких.              Дэннис закурил после первой смены. Они с Тринити заперлись в ее маленькой ванной, пытаясь отмыться от отвратительного дня, но ничего не помогало. Ни ее кислотные пилинги, ни тонеры, ни скрабы. Ничего. Сигареты помогли. Мерзкий табачный дым въедался в кожу сильнее, чем кровь ста жертв с городского фестиваля.              Футболка с надписью «Сохраняйте спокойствие и позвоните в хирургию». Ну конечно, у заведующего отделением найдется мемная футболка с работы, еще бы. «Сохраняйте спокойствие» — лозунг, «позвоните в хирургию» — будто бы хирургия рада вашему звонку, ага. Отправить пациента на второй этаж еще постараться надо, а тут вон оно что. Кто такое мог подарить? Сто процентов доктор Эббот, у них вообще юмор был такой, м, с привкусом метафизической бездны и постоянного вызова. Дэннис как-то даже подумывал, не перейти ли в ночную смену в попытках сбежать от своего дурного сердца. Хорошо, что не перешел.              Он натянул футболку и сразу же утонул в ней. Док был слишком высоким. А еще… А еще живот. Его живот всегда чуть-чуть выпирал из-под формы. Да и вообще. Крупный. Док весь был крупным. Длинные ноги, большие ладони, крепкие плечи, широкая спина. Блядство-то какое, какое же блядство, Господи.              Мозг, разбитый после тяжелого дня, нащупал путь получения быстрого дофамина и (он точно злорадно хихикал, когда это делал!) подкинул в голову мыслеобразы. Как жаль, что Дэннис не страдал афантазией, потому что перед глазами вспыхнуло множество картинок, одна другой хуже. Хотелось заорать, запищать, ударить себя ладонью по лицу, сделать хоть что-нибудь, чтобы неправильная волна возбуждения сошла на нет, потому что, блядь, ну не сайз-кинк же. Ну нет. Ну не сейчас, когда там, за дверью, стоит плод фантазий и готовит ему ебаный новогодний ужин.              Но мозг, больший предатель, чем язык, не прекращал. Из зеркала на Дэнниса смотрел он сам, худощавый и тонкокостный, с цыплячьей шеей. Ага. Как бы смотрелись его руки, если?.. О нет, нет. Он же одной ладонью может обхватить шею целиком. О нет, блядь. Это очень, очень, очень…              В дверь ванной постучали: — Все хорошо? Ты как к пармезану относишься?              В данный момент Дэннис бы с удовольствием осознал себя не как представителя греховного человечества, снедаемого страстями земными, а как инопланетянина из вида сырных. Стал бы такой головкой пармезана с щупальцами… Блядь, нет, мозг, пожалуйста! — Все ок, положительно, я сейчас! — Дэннис открыл кран.              Холодная вода остудила пылающие щеки, но, наверное, он поторопился. Определенно, да, потому что, ну, надо ж еще шорты надеть. Вообще медики носили с собой смену белья и так далее, и Дэннис попросил себе домашнюю одежду, потому что второй «после-рабочий» комплект предполагал только поездку на автобусе домой, а никак не серьезный разговор с привкусом свидания.              Пытаясь затянуть шнурок так, чтобы черные шорты с него не спадали, Дэннис уверился в том, что следовало остаться в своих старых узких джинсах, а не вот это вот все. Мозг с завидным упорством (эти бы усилия, да в благое дело!) продолжал добывать быстрый дофамин весьма сомнительными путями. Вот Фома пальцы в раны Христа совал, а…              А можно и утопиться прямо в этой ванной! Почему нет? Набрать водички, сунуть голову… Не получится. Пытаться убить себя в доме заведующего отделением экстренной помощи — это нужно быть совсем дебилом. Откачает, потом сам убьет, потом еще раз откачает и так по кругу, пока у Уитакера мозги на место не встанут. Проблема была только в том, что мозги-то вещь относительная, а встал у Уитакера вполне однозначно.

***

             Робби в панике метался по квартире, пытаясь привести ее в хоть какой-то порядок. Хотя бы относительный. Грязные вещи, сваленные комом у кровати, полетели в шкаф. Тарелки с засохшими остатками еды — в мойку. Было б время, Робби бы и полы надраил до блеска, и шторы постирал, и вообще. Обои, что ли, переклеить? Сколько лет ремонту? Единственной вещью, вызывающей не относительный, а вполне себе конкретный ступор, была постель. Вот смоделируем ситуацию. Если он сейчас сменит постельное белье, а потом, в процессе вечера, окажется, что, ну… То Он решит, что Робби на это и рассчитывал! А Робби не рассчитывал, Робби был многоопытным взрослым мужиком и трезво оценивал вероятность… Вероятность. А если он не поменяет постельное, а до постели все-таки дойдет? Как он будет выглядеть в Его глазах? О, Яхве, нет-нет, блядь, нет, пожалуйста, дай сил не представлять Его глаза. Они выглядели так, будто Он часто плакал. Это нормально. У Робби не было предубеждений ни по поводу чувствительных мужчин, ни по поводу тяжелой судьбы студентов-медиков. Во-первых, он сам, видимо, был чувствительным, а во-вторых, тоже прошел учебу.       Плачет ли Он во время секса?       Простынь жалобно треснула, когда Робби слишком резко ее дернул.       Стоит сменить. Стоит.       Холодильник, ожидаемо, проживал свои не лучшие времена. Из съедобного — кусок пармезана, полузаконченная упаковка бекона и три яйца. Хорошо, что запас пасты у Робби был. Можно приготовить карбонару, может, это даже хорошее впечатление произведет. Но вообще, должно! Пол он подмел, шмотки спрятал, посуду помыл. Даже пыль на книжных стеллажах быстро вытер и плед на диван кинул. Вдруг захочет остаться, чтобы посмотреть фильм? А какие фильмы Ему нравятся? А может, у Него есть непереносимость молочки или глютена? А может, Он веган?       Так, нет. Совсем дурным стал, проебал годами наработанную наблюдательность. Во-первых, Он ест больничные сэндвичи. Во-вторых, пьет кофе с молоком. Но вот с каким? Да, стоит спросить про пармезан, вдруг гиполактазия все же есть, а в таком случае свидание будет крайне неловким.       Свидание. Сам себе решил, что свидание, и уже все, слюна только изо рта на пол не капает. Может все же помыть? А. Швабра-то в ванной. Нельзя выдавать, что пол не мыт. Никакого верхнего освещения, только лампы на вытяжке и торшер в углу. И атмосфера, и, может, не видно ничего…       На сковородке весьма аппетитно шкварчала неправильная карбонара. По идее в оригинальном рецепте должен быть не бекон, а панчетта, но такого у Робби в холодильнике даже в лучшие годы не водилось, чего говорить о нынешнем. Хорошо хоть, что яйца нашлись, не пришлось сливками заливать. Хотя, к слову, сливок в холодильнике тоже не было. Как-то на одной из пар препод активно затирал про то, что «кофе с молоком и сахаром — это инсулиновая бомба». Робби так впечатлился, что перешел на американо. Тот факт, что Робби тоже нужно было в душ, смущал до болезненных спазмов в желудке. Притом в срочном порядке было нужно, потому что от него пахло больницей, потом и чужой кровью, хотя он и облился антисептиком с головы до ног. И вот на это время Он должен остаться один. А если испугается? Если смутится и уйдет? Если поймет, что не готов ко… к чему бы то ни было, а Робби не будет рядом, чтобы успокоить и поддержать, чтобы сказать, что ему будет достаточно простого откровенного разговора, чтобы расставить все точки над «и».       Что он, заведующий отделением, не требует от Дэн-ни-са ничего, чего бы тот сам не захотел. Как же хорошо звучит Его имя. Теперь он имеет право, хотя бы в мыслях, так к нему обращаться? Да. Глупо игнорировать, что через пару минут Он выйдет из ванной в его футболке.       Интересно, наденет ли Дэннис шорты? У Него такие узкие и стройные бедра, настолько, что самый маленький размер мужской формы висит мешком. А если не наденет? Яхве, а если Он их не наденет? — Я все, — Дэннис стоял в середине комнаты и вертел головой из стороны в сторону.              Надел. Все надел. Мокрые кудри прилипли ко лбу, футболка доходила аж до середины бедра, воротник съехал в сторону, оголяя плечо. Робби прикрыл глаза, чтобы не смотреть на это безобразие. Но не смотреть было тяжело. Возможно, что тяжелее, чем смотреть.              В принципе, как там… Если кто видит, то чего ему и надеяться, правда? Вот и Робби больше не питал надежд на то, что ему от Дэнниса нужна самая малость. Глупо называть малостью любовь.

      ***

      В квартире пахло старыми книгами, беконом и деревом. Дэннис дотронулся до необработанной полки стеллажа. Кедр или осина? Он не был специалистом по древесине. Док сказал, что отойдет на десять минут, а пока Дэннис может чувствовать себя как дома. В принципе… Не Небраска, конечно, но книг тоже много. В детстве на ферме развлечений было мало, а если вдруг вздумаешь пожаловаться на скуку, то огород или хлев в твоем полном распоряжении. Скучно только тем, кто не работает. Устал? Иди читай. Не хочешь? Иди работай.       Дэннис стащил с полки первый попавшийся томик в мягком переплете и плюхнулся на огроменный диван, застеленный пушистым темно-синим пледом. Хо-ро-шо.       За окном — темнота и тишина. Мягкий теплый свет от торшера был не слишком резким, но достаточным, чтобы не сильно напрягать глаза. Дэннис зарылся холодными ступнями в плед и, выдохнув, открыл книгу на рандомной странице. Новогодние гадания — то, чем они в детстве баловались. Может, в этот раз повезет? Но, мой отец, еще я знаю мало, Что есть любовь, в которой всех благих И грешных дел ты полагал начало.       Так. Важны контексты. Что это вообще такое? Божественная комедия. Трижды «ха», спасибо. Сегодня уже выяснили, что Данте безбожно врал про свои девять кругов, потому что не учел доктора Робби. А не странно ли называть его доктором… Ладно. Потом. Что там с Данте?              Все из любви: и грех, и добродетель. Только свободная воля определяет, чем обернутся намерения. Благими намерениями вымощена дорога… на десятый круг ада.              Глупо говорить, что Дэннис ни на что не рассчитывал. Он рассчитывал на все и даже больше, потому что те, кто ничего не ждут, лейки от душа не откручивают.              Он никогда особо не любил поэмы за сложность восприятия. Поэзия вообще ему не нравилась, может, разве что какой-нибудь Бодлер с его «Цветами зла» за эстетику упадка, да «Вопль» Гинзберга за дерзость битничества. Строчки расплывались перед глазами, мерный шум воды убаюкивал. Из ванной донеслась томная джазовая мелодия. Так док из тех, кто моется под музыку? Ха-а, а если песня со словами, то подпевает? Вот подпеть бы. Вообще петь нравится. И в наушниках. Да. И танцевать. После так классно ехать в автобусе. Дергать ногой в такт. Дома — хорошо, можно громко. Майкл любит громко? Майкл музыку любит. Хорошо. Майкл… М.              Дэннис спал и не спал одновременно, смутные образы прошедшего дня всплывали в голове один за другим. Книга с тихим стуком выскользнула из пальцев, упала на ковер рядом с диваном. Озябшие плечи накрыл плед, влажная челка, лезущая в глаза, внезапно перестала мешать. Скрипнул пол под тяжелыми шагами, на плиту с тихим звоном опустилась какая-то посудина.       Хотелось пить. Он подтянул колени к груди, свернулся в клубочек, облизал пересохшие губы. Время… Эфемерное время. Всегда течет непонятно как. Пять минут за двадцать, двадцать за пять. Четырнадцать часов за одно мгновение. Вот он стоит перед Майклом во второй южной, смотрит на бешено бьющуюся жилку на шее. А вот подросток с синими волосами в бессознанке. Оторванные пальцы мужика. Кровь. Кровь. Везде кровь и писк приборов. Звезда Давида перед самым носом, мягкое золото, не обжигающее сетчатку глаза. Шесть лучей. Сколько толкований у символа? Соломонова печать, мудрость, защита. На еврейской мезузе — тоже. Что там? Свитки с молитвой «шма». Слушай, Израиль… — Проснулся?              Звезда Давида качнулась, мир — вместе с ней. Все пошло рябью, влажный блеск чужой кожи, вкрадчивый голос, громкие хлопки. Что-то взорвалось, кто-то радостно визжал. Дэннис разлепил губы, моргнул и тяжело выдохнул. — С Новым годом, Дэннис.              Он моргнул еще раз, выпутываясь из вязкого полусна. За окном грохотали салюты, так близко, что озаряли комнату яркими всполохами света. Электронные часы под телевизором показывали «00:07». Док сидел на другом конце дивана, держа в руках наполовину опустошенный бокал вина и книгу. Он был слишком домашним: темно-бордовая, чуть растянутая толстовка эмердженси, пижамные флисовые штаны, очки на самом кончике носа. — И тебя, — голос Дэнниса был севшим после сна, — прости, я не хотел… — Ничего, день был тяжелым, — доктор Робби посмотрел на него поверх книги. — Ужин? — Угу.              Они ели прямо на диване. Отчасти из-за того, что невыносимая леность бытия так придавила Дэнниса, что идти до стола оказалось худшим испытанием в его жизни. Док включил телевизор, предварительно выкрутив громкость до минимума. Паста оказалась вполне себе вкусной, а красное-сухое — слишком кислым, но сносным. Дэннис почти не пил, так, иногда по праздникам или после особенно тяжелых смен. Но сейчас атмосфера будто бы располагала, а вино оказывало странный седативный эффект. Никакого тепла не разлилось по телу, голова не закружилась, но все стало как-то проще и легче.              Дэннис не знал, как начать разговор. Так. Что делать? Так. Так-так-так, что надо делать? Ага. Надо поставить тарелку на журнальный столик, отпить вина, обернуться, посмотреть в глаза и заговорить. Так. Тарелку поставил. Вина отпил. Обернулся. Так. — Слушай, — язык послушно выговорил два слога. — Да? — док расслабленно развалился на диване, глаза за стеклами очков внимательно смотрели на Дэнниса.              Что делать? А. Поговорить. А что говорить? Так. Так-так-так, что говорить-то? Доктор Робби, помните… Нет, слишком официально, да и на «ты» они уже перешли. Робби, помнишь… Нет, тоже не то, конечно же, он помнит. Робби, ты хотел поговорить… Нет, Дэннис же тоже хотел. Робби, давай поговорим. Нет, Робби тоже странно, он же в его футболке и штанах сидит, а еще спал на его диване и фантазировал о сырных пришельцах с тентаклями. Блядь, нет, не то, не об инопланетянах, а о… Блядь. Майкл! Вот, да, сразу тон разговора задает. Майкл, нам надо выяснить отношения. Нет. Какие отношения выяснять, если отношений нет. Майкл, нам надо поговорить о нас. Так и нас тоже нет! Майкл, нам надо поговорить. Нет, это уже какой-то серьезный разговор с претензиями, а нужно просто с претензией. Майкл… — Дэннис, что ты хотел? — док вопросительно склонил голову к плечу.              Все, надо сказать. Надо сказать… Что сказать? Майкл, надо… Майкл, мы… Майкл, ты мне… — Дэннис? — док обеспокоенно качнулся вперед, оперся рукой на диван, случайно задевая ступню Дэнниса. — Майкл, ты мне нравишься!              О. О. Плохо. Не то. Нет, если он сейчас скажет, что не это имел в виду, то будет еще хуже. Тем более, что он это и имел в виду, но вроде нет, но да. Условно, в принципе, да. Хорошо. Ладно. Надо что-то еще сказать? Или? А что говорить-то?! — Нравишься, — Дэннис вцепился в край пледа. — Очень.              Да, конечно, Дэннис, ты можешь уточнить еще разок, вдруг он внезапно оглох? Резкая потеря слуха — это симптом чего?

***

      Резкая потеря слуха — это один из признаков инсульта. Может, у него инсульт? Спутанность сознания, резкая слабость, головокружение. Проблемы с речью и пониманием. Да. У Робби определенно был инсульт. Сто процентов. Потому что ну не может же Он это сказать? Не может же?       А.       Может.       Дважды смог.              Робби нужно было срочно что-то ответить, потому что и так вечно грустные глаза напротив с каждой секундой громогласного молчания становились печальней и печальней. — Дэннис, — в поисках опоры Робби прислонился к подлокотнику, — спасибо. Я услышал.              За-е-бись, Робби, ты мастер разговоров по душам! А все так хорошо начиналось: и как джентльмен себя проявил, и отдохнуть пару часов дал, и накормил, и… и все, что нужно было для создания правильной атмосферы, сделал. Каждый раз все идет не так, как планируешь. Каждый раз. — Ты мне тоже нравишься, — Робби попытался спасти ситуацию, — очень нравишься. Правда. Но. Точнее без «но», черт, я о другом.              Кажется, стало лучше. Голубые глаза смотрели уже не так печально, падение в бездну остановилось. Хорошо. Ладно.       Во время учебы на бакалавриате у Робби был набор общеуниверситетских предметов, в которые входила экономика. Каждый взрослый человек должен разбираться в экономике, потому что если не разбираешься ты, то она разбирается в тебе. На одной из пар по рыночным отношениям препод что-то упорно вещал про «кривую безразличия». Она — это линия на графике, которая обозначает все комбинации двух благ, обеспечивающие потребителю одинаковый уровень полезности. Получается, что потребитель не отдает предпочтение одной комбинации перед другой, так как они приносят ему равное удовлетворение.       Вопрос встал ребром. Будет ли потребитель удовлетворен в равной степени, если Робби сначала выскажет все то, что накопилось, а только потом затронет вопрос границ, или же сначала стоит затронуть вопрос границ, а потом уже перейти к сантиментам? А есть ли смысл вообще переходить к сантиментам, если вопрос границ окажется камнем преткновения? А если…       Дышать стало тяжело. Перед глазами возникло отделение педиатрии. Мультяшные животные завели свой смертельный хоровод. Робби дернулся. Попытался вдохнуть. Получилось с трудом.       Слова забурлили в глотке. Те, которые он так сильно хотел сказать, но уже некому. Так много всего он не успел сделать. Врач всегда помнит о смерти, но сейчас смерть дышала в затылок куда сильнее, чем в морге. Вот сидит Дэннис, молодой и горячечный, у которого все спереди, которого еще не пугали. И вот сидит он, не очень молодой и совсем уже не горячечный, без страсти к жизни, только с паникой и всеобъемлющим страхом. Что будет, если сейчас он откроется, расскажет все, что хочет, и получит все, чего желает? Будет хорошо. Будет так хорошо, как никогда не было, потому что все романы до — легкое, искрящееся возбуждение, окрыляющая влюбленность, как по учебнику.       С Ним — не так. С Ним что-то голодное и злое превращается в сытое и урчащее. Никаких взлетов и падений, только та злосчастно протянутая рука, за которую невыносимо хочется ухватиться, которой хочется поверить и никогда не отпускать. Почему же он тогда отпустил? Почему оттолкнул? Потому что субординация. Потому что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Потому что нельзя обрекать юнца на жизнь с настолько травмированным собой. Потому что Робби хочет о нем заботиться, хочет, чтобы Дэннис стал врачом, чтобы был счастлив, чтобы… Чтобы все было хорошо.       Что там сказала Дана? Перестать делать вид, обозначить границы и обойтись без детских травм и прочей чернухи. Но как можно без чернухи, если у Дэнниса должен быть полноценный выбор?       Это с другими можно ничего не говорить, можно никому ничего не рассказывать, а быть тем, кого хотят видеть рядом с собой. Робби всегда был хорошим партнером: чутким, нежным, обаятельным. Он умел выстраивать отношения с людьми так, чтобы все были довольны. Все, кроме него самого. И все его отношения заканчивались. С Ним так не хотелось. Не хотелось, чтобы закончились. Лучше уж пусть не начнутся. Похуй. Все-таки потребитель в кривой безразличия — он сам. — Дэннис, — Робби придвинулся ближе, завозился на диване, пытаясь уместиться поудобнее, отхлебнул вина. — Мы бы могли обойтись прекрасными взаимными чувствами и пойти дальше по списку дел «только что образовавшейся парочки», но так не получится, к сожалению. Я правда хотел бы, но… вводные данные слишком сложны, нам придется поговорить «на берегу». Но это не значит, что твои чувства не взаимны, они взаимны, только вот… — Все сложно, да? — Дэннис фыркнул, смешно сморщив свой мышиный нос. — Все сложно, — хмыкнул Робби. — Ну и пускай, — Дэннис поправил футболку, которая каждый раз соскальзывала с плеча. — Разберемся, док, когда не? — Всегда да, — Робби вздохнул. — Всегда да. Начнем по списку? — От частного к общему, — Дэннис деловито кивнул. — Первичный сбор анамнеза, чтобы поставить диагноз? — Да, постановка диагноза — после всех входящих, — медленно проговорил Робби. — Ладно. Я — начальник, ты — мой подчиненный. Не мне тебе рассказывать о дисбалансе власти и комитете по этике, уверен, что в институте ты учился прекрасно. Ты должен знать, что что бы ни произошло сегодня и в дальнейшем — это не может повлиять на твою работу. Если ты чувствуешь себя обязанным ответить мне взаимностью или чего-то боишься, не знаю, я могу тебя уверить в том, что ничто из сделанного тобой не повлияет на наши рабочие отношения. Ни в плохую сторону, — Робби прикусил нижнюю губу, — ни в хорошую. Никаких поблажек или предвзятости. — Я и не прошу поблажек, — Дэннис тоже потянулся к бокалу вина, — и не боюсь тебе отказать. — Ты должен четко понимать, что у тебя есть опция сказать «стоп», и я остановлюсь. Без уговоров, без «ну подумай». Я остановлюсь. — А если я скажу «стоп» не потому, что мне неприятно, а потому, что мне страшно? Потому что я боюсь не тебя, а себя самого?              Голубые глаза не были грустными. В них появилась та решимость, с которой Дэннис откачивал безнадежных пациентов, не готовый опустить руки, пока реанимация не будет выполнена по инструкции.       Когда-то Робби работал спасателем в аквапарке. Халтурка, на которую с удовольствием брали студентов меда. На первом же инструктаже была сказана кодовая фраза: «Не уверен — не берись». Потому что если взялся, то нельзя прекращать реанимационные мероприятия до приезда скорой. Ни под каким предлогом. Устал, мышцы свело, задыхаешься, качаешь хоть тридцать минут — неважно. Все неважно, пока смерть не констатирована. — Тогда мы будем разговаривать, — Робби потер переносицу, — долго разговаривать, пока не решим. — Меня устраивает.              Простота, с которой это было сказано, заставила Робби оценивающе цокнуть языком. Непроизвольно, нет, никакого снисхождения к чужой «легкости на подъем». Дэннис сказал это так, будто они обсуждали график смен, а не тяжелый межличностный вопрос. — Хорошо. Теперь… обо мне.              Дэннис отпил еще вина, поставил бокал и свернулся на диване еще компактнее, подтянув колени к самому подбородку.              А с чего начать? С одинокого детства у бабушки? С того, что стал врачом, чтобы сбежать из дома? С девочки под машиной? С глупой татуировки? Со смерти наставника? С того, почему все отношения шли крахом? С того, как перестал верить? Или с того, почему до сих пор носит Звезду Давида и иногда, в самые безнадежные минуты, шепчет в пустоту «Шма, Исраэль», потому что других слов утешения не знает? — Я взрослый человек с тяжелым прошлым, — Робби потер шею, прищурился, смотря на полную луну за окном, — и, наверное, сложный человек. Не скажу, что я плохой партнер, нет, вполне нормальный и приемлемый, но не всегда. Мне сложно открываться другим людям, я скорее слушаю, чем рассказываю. У меня нет режима, могу пропасть на сутки, если смена затянется или что-то случится… — он махнул рукой, — ну ты знаешь. Мне трудно перестать думать или абстрагироваться, до сих пор не научился. Часто приношу работу домой. Панические атаки ты видел. Они случаются. Нечасто, но случаются. Иногда я бываю невыносим, потому что сам себя вынести не могу. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным все это терпеть или чинить, потому что это не твоя работа. — И какая же работа у меня? — голос Дэнниса прозвучал странно, чересчур спокойно. — Мне рассказать о должностных? — Робби криво усмехнулся, сердце тяжело забилось в груди. — Учиться, заботиться о себе и тэ-дэ по весьма внушительному списку дел здорового молодого парня. — А если я хочу заботиться о ком-то еще? — Ты должен быть уверен, что это не в ущерб тебе самому. И что этот «кто-то» этого хочет. — А ты хочешь?              По телевизору шел очередной музыкальный клип. Девицы с умасленными ногами показывали шедевры танцевального искусства. Слова или мелодию на минимальной громкости было не разобрать. На улице орала сирена скорой, у Эббота сегодня явно не задалась смена. Хотя ни одна новогодняя смена не может задаться, что уж тут. Прямота вопроса обжигала, ладони зачесались так сильно, что почти до судорог. Хотел ли он? Какой глупый вопрос, какой наивный, какой… — Хочу, — хрипло проговорил Робби, сжимая ладони в кулаки; искренность — это навык. Всегда начинай с себя. — Боже, как я хочу. И это эгоистично и неправильно, потому что я старше, потому что у меня больше власти, потому что я должен был быть умнее и остановиться намного раньше, не доводить тебя и себя до этого ночного разговора. Но я не смог. И теперь мы тут. И мне нечего тебе предложить, кроме этой кучи проблем.              Тяжело-то как, Яхве, как же тяжело.       Люби Господа, Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душою своей, и всем существом своим.       Питтсбург. В этом городе так странно звучит безвоздушная тревога. Так странно и так плохо, потому что квартира, в которой он живет уже лет десять, стала ужасно маленькой и тесной, душной. Вина не хочется, хочется сигарету и поспать часов двадцать, чтобы забыть каждое слово, которое выплюнул его грешный рот, которое породил его больной мозг. Зачем это Ему? Зачем… зачем? Ведь Робби и правда больше нечего предложить. И не будет. Все что есть — это он сам, а его, даже всего без остатка, мало, всегда недостаточно, чтобы спасти самых важных для него людей.              Луна виднелась чуть в дымке, двоилась (спасибо астигматизму), тревожно мерцала в подозрительной тишине новогодней ночи. Салюты перестали греметь, сирена стихла, достигнув пункта назначения.       Что-то мягко коснулось колена. Кто-то. — Хорошо, — Дэннис внезапно оказался слишком близко, прямо перед ним, отзеркалив позу; маленькая ладонь накрыла коленную чашечку. — Хорошо, Майкл. — Хорошо?              Хорошо?! Чего уж тут хорошего? Это уже не ебаный пиздец, помноженный на два, а какой-то сюр, фантасмагория, белая горячка, острый бред… — Меня все устраивает, — Дэннис кивнул сам себе. — Что-то еще? — Мне кажется, что ты не понимаешь… — Да ну?              Робби заткнулся. Дэннис, обычно похожий на потерянного мышонка, мягкий и робкий, суетливый и неловкий, снова стал тем, кого он оттолкнул в педиатрии. — Ни у одного тебя тяжелое прошлое и не очень радостное настоящее, — Дэннис с нажимом выговаривал каждое слово. — Мои родители — фермеры из Небраски. Очень верующие фермеры из Небраски, а я — первый член семьи, поступивший в институт. Они многим пожертвовали, чтобы я получил высшее образование, но, понимаешь, им нужно было теологическое, а никак не медицинское. Только это не все. Некоторое время я был фактически бездомным и жил в заброшенном крыле больницы, Майкл. Знаешь, почему?              Робби не знал. Почему он не знал, что его студент… — Потому что мои родители во время раскола конфессии выбрали сторону «Глобальной методистской церкви», а гомосексуальный сын не очень вписывается в идеальную картинку, — Дэннис поморщился, — с долгами за учебу я смогу расплатиться только к старости. Если повезет. — Я не знал, — Робби накрыл его руку своей, сжал холодные пальцы, — мне очень жаль. — Все нормально, — Дэннис двинулся еще ближе, настолько, что Робби видел, как трепещут светлые ресницы. — Жизнь вообще штука сложная.              Судьбу вершит трепетанье Его ресниц. — Но мы, люди, плод Господа или эволюции, что значения не имеет на самом-то деле, выжили лишь благодаря друг другу, — тихо проговорил Дэннис. — Наши дети слабы, наши тела слабы, наш разум слаб, но любим мы сильно и со всей самоотдачей. Мать умрет за дитя, сестра за брата, друг за друга. Позволь нам полюбить, Майкл.              И Робби позволил, потому что страх, сковывающий его по рукам и ногам всю жизнь, вдруг сдался под пристальным взглядом голубых глаз. Страх полезен только в те моменты, когда нужно бежать. Но бежать от Него не нужно, потому что маленькие ладони — всеобъемлющи, потому что вкрадчивый голос — почти путеводная звезда, оттолкнуть которую во второй раз — это грех больший, чем первородный. Нужно брать на себя ответственность, нужно идти вперед, как бы ни было плохо и больно, потому что впереди всегда теплится что-то большее, чем позади. Потому что любовь — это штука такая, сложная, но не сложнее, чем жизнь.       Губы были мягкими и теплыми, со вкусом дешевого вина из ближайшего магазина. Поясница заныла от неприятного положения, и Робби, не желая отрываться ни на секунду от Дэнниса, потянул Его на себя, заставляя забраться на колени. Ладони скользнули под футболку, легли на тонкую талию. Это очень, очень, очень…

***

— Хорошо, — выдохнул Дэннис, отстраняясь от Майкла всего на мгновение, чтобы положить руки ему на плечи, зацепиться за них; вестибулярный аппарат отказался выполнять свою прямую функцию.       Вино, которое он нещадно глушил во время разговора, пытаясь заглушить надсадно вопящее чувство неуверенности, дало в голову. Хотя, может, дело было и не в нем. Скорее всего не в нем. Совершенно точно. Все дело было в ладонях на голой коже. Горячие и огромные, мозолистые и сухие от постоянного мытья и контакта с антисептиком, они были нежнее, чем все, что когда-либо трогали Дэнниса. — Хорошо, — Майкл выдохнул в губы и, не дав опомниться, снова поцеловал, влажно толкаясь языком в рот, заставляя разжать зубы.       Очередная сирена скорой помощи взвыла, оповещая район о происшествии. Очередной залп салютов взорвался в небе, окрашивая квартиру сине-зеленым светом. Дэннис не отреагировал. Не подумал о том, каково там доктору Эбботу, о том, что кто-то страдает, о том, что, возможно, кто-то умирает. Ладони двинулись выше, накрыли лопатки, притиснули так близко, что Дэннис почти задохнулся.              Они сталкивались носами и зубами, линзы чужих очков касались щек, Дэннису было страшно, что вот сейчас он как-то не так дернет головой, и оправа полетит на пол, но Майкла будто бы вообще это не интересовало. Его тонкие губы настойчиво и неумолимо продолжали целовать, не давая и секунды на передышку. Борода кололась, воздуха катастрофически не хватало, но Дэннис был не в силах сопротивляться напору, не в силах оттолкнуть, даже чтобы вдохнуть. Пускай. Даже если он задохнется — Майкл откачает. И продолжит. Дэннис не скажет стоп. Ни за что и никогда. — Асфиксия не входила в наши планы сегодня, — Майкл отстранился, нашел глаза Дэнниса своими, — мы… — Мы — да, — Дэннис судорожно вдохнул. — В отношениях?              Господи, какой же он… — Да, — раздраженно бросил Дэннис, — а теперь заткнись и целуй меня. — Подожди, — лицо и шея Майкла покраснели, его ладони на лопатках дрогнули, — мы можем сегодня не… — Не можем мы сегодня «не», Майкл, не можем, — Дэннис резко двинул бедрами. — Ты хочешь. — А ты?              Какой же он мнительный, а еще глава отделения! Неужели непонятно, что у Дэнниса стоит так крепко, что уже больно, что он хочет, чтобы эти руки коснулись не его спины, а члена, что очень желательным и весьма приятным итогом новогодней ночи будет страстный секс, а не обнимашки под одеялом. Господи, да можно уже пальцы в раны, ну пожалуйста? — Майкл, — Дэннис шевельнул правой лопаткой, сбрасывая чужую ладонь со спины, перехватил ее и поднес к своему животу, — я хочу тебя. Хочу. Ты понимаешь? Или все в жизни тебе нужно доказать? Что ж. Мне несложно. Я привык аргументировать каждый свой тезис.       И он, приняв правила их странной игры, направил Майкла вниз. Стон непроизвольно сорвался с губ, стоило только почувствовать, как костяшки пальцев сквозь ткань коснулись чувствительной головки. — Чувствуешь? — Дэннис вскинул бедра вверх, словно развратная блядь в стриптиз-клубе.       То, что Дэннис хотел рассмотреть поближе во второй южной, снова вспыхнуло в глубине темно-карей радужки. Но теперь… теперь он мог все и даже больше, теперь коснуться линии скулы — можно, а провести языком по кадыку — нужно. — Да, — лицо Майкла покраснело еще больше (хотя куда уж?), а пальцы, загребущие и ненасытные пальцы, сводящие с ума девять месяцев, наконец-то стали достаточно решительными, чтобы трогать не украдкой, а с намерением.              Майкл медленно потянул за шнурок шорт, развязывая узел, держащийся все это время на честном слове. — Давай же, ну, давай, — Дэннис заерзал на чужих бедрах, пытаясь получить то, что полагалось ему по праву.       Праву чего? Какое право он имеет… Может, и тварь дрожащая, но уже не от сомнения и страха, а от желания. От желания, которое всему начало и конец, потому что любовь толкает людей на самые страшные и прекрасные поступки. Потому что жажда получить в свое полное распоряжение главу отделения — это не претенциозность, не заявочка на участие и не блажь, а потребность. Потребность в том, чтобы этот человек, вместе со своими паническими атаками, тяжелым прошлым и всем остальным экзистенциальным пиздецом, был его, Дэнниса. Целиком и полностью — его. Майкл — это не глава отделения, не абсолютно гениальный врач и не лучший наставник. Майкл — это решимость во взгляде, доброта и самоотверженность, это руки, которые подхватят тогда, когда собственные ноги не держат, это уязвимость, которую хочется приласкать. — Нетерпеливый, — тихо выдохнул Майкл ему в ключицу.              Да, нетерпеливый, потому что уже натерпелся и больше не хочет. Хочет большего.              Рука скользнула под резинку белья, и Дэннис до хруста выгнулся в пояснице, потому что, о Боже, о Боже. Ладонь обхватила его полностью, горячая и сухая огромная ладонь… — Влажный, — Майкл, видимо, следуя паттерну диагноста, начал проговаривать вслух все то, чего Дэннис бы слышать не хотел. — М-м, а как тебе нравится? Хочешь нежно? Или грубо? Медленно или быстро, Дэннис?              Дэннис почувствовал, как Майкл ухмыляется, а потом язык мазнул по ключице, оставляя влажный след, еще и еще, медленно, в такт движениям руки. Он буквально вылизывал его, поднимаясь все выше, доходя до яремной вены, которая загнанно частила под кожей. Зубы сомкнулись на шее, отпустили, губы прижались к месту укуса, прихватили тонкую кожу, втянули в рот.       У Дэнниса был низкий болевой порог. Очень низкий. Он ненавидел, когда партнеры, потакая своему эго, оставляли ему засосы, но Майклу было позволительно. Майклу — можно.       Тянущая боль разлилась по телу, но вместе с тем рука крепче обхватила член, большой палец надавил на головку, обвел ее по кругу, и ладонь заскользила — вверх, вниз. И еще раз. И еще. И…       О, тщета! О, эфемерность! О, как же были не правы все теологи вместе взятые, когда говорили, что пальцы в раны — это концепция. Нихрена это не концепция, потому что пальцы эти… Эти… Вездесущие пальцы сжимали и терли. И мягко оглаживали. И, блядство какое, надавливали на дорсальную поверхностную вену (если ночью спишь с врачом — все болезни нипочем?!), контролируя приток крови, чтобы Дэннис не мог кончить слишком рано. — Ну-ну, Дэннис, не дергайся, позволь мне… — тихо проговорил Майкл в самую ушную раковину, оставил горячий поцелуй за мочкой.              Шея горела, но если бы только от смущения и возбуждения, растекающегося по телу. Все-таки третьего января придется выйти на смену в водолазке. Явный механический ожог, слишком характерный, чтобы соврать. Бородатые мужчины…       Тело, не утруждаясь отчетностью мозгу (который и сам-то Дэнниса не слушал), действовало как хотело. Руки требовательно дернули капюшон толстовки, заставляя Майкла прервать на мгновение сладострастную пытку и стащить такой ненужный элемент одежды. О да. Да. Да!       Дэннис поперхнулся воздухом. Мелкие седые завитки на широкой груди, чернильная татуировка на предплечье, мягкий живот, где от самого пупка — блядская дорожка под резинку штанов. Накачанные руки. Самую малость выступающие ключицы. И Звезда Давида, пленительная, завораживающая Звезда Давида, являвшаяся во снах и наяву. В самой впадинке. В межключичной.       В паху потянуло так, что пальцы ног непроизвольно поджались. Дэннис быстрым рывком снял футболку через голову и кинул куда-то в район телевизора. Хотелось прижаться голой грудью, хотелось узнать, как ощущается чужое тепло, хотелось… Хотелось. И не можилось. Потому что Звезда Давида манила к себе так сильно, что Дэннис, забыв о всех трактовках значений, о том, что идет после «Шма, Исраэль», о том, почему евреи не делают татуировок, потянулся к ней и, не веря в происходящее, широко лизнул. — Ах-х, — хриплый стон Майкла впечатался в подсознание до скончания времен.              Или скончания в принципе. Окончания.              Дэннис дернулся, прижался носом к груди, вдохнул так, что легкие заныли. Хотелось курить.       Он давно не курил, сколько прошло часов с последней сигареты? Но оторваться от Майкла сейчас, когда он так открыто смотрит, так попустительствует любому порыву — грех. Непростительный. Ни один исповедник такого не отпустит. — Можно… — язык был не в силах продолжить простую фразу. — Конечно же можно, зачем ты спрашиваешь? — Майкл, обретший уверенность в голосе, которой не было еще тридцать минут назад, откинулся на подлокотник дивана.              Скулы — красные, уши — красные, жаркий румянец везде: на крепкой шее, под золотом путеводной, на ребрах. Майкл — живое воплощение цитаты о… — Рабах похоти, — закончил мысль Дэннис и спохватился, что язык, паскуда, снова его подвел. Гипогликемии не хватило, теперь можно болтать вслух все что вздумается.       Только вот рабом похоти был он сам — дрожащий, липкий, вспотевший от раскаленного воздуха вокруг.       Одиннадцатый круг ада приветливо отворил ворота. — Интересно, — криво усмехнулся Майкл, и его рука снова скользнула вниз. — Ошибаешься, — большой палец опять задел головку, собирая предэякулят и размазывая круговыми движениями, потер уздечку, — я раб только одного желания. Твоего.              Это было слишком. Дэнниса скрутило сладкой судорогой, Майкл качнул бедрами. Ох. Если бы не крепкая хватка на лодыжке, то Дэннис бы грохнулся на пол, потому что только сейчас до него дошло все. Он буквально оседлал начальство, в ягодицы упирается что-то весьма конкретное и очень твердое, а начальство распласталось на диване и смотрит так, что сердце сжимается.              Майкл знал его тело лучше, чем он сам. Дэннис дрожал в унисон каждому движению ладони, которая то сжимала крепко, почти до боли, то пережимала чертову вену, то спускалась к мошонке и перекатывала яички, то мягко гладила внутреннюю сторону бедра. И так по кругу, без продыху, без шанса на чертов перерыв, потому что загребущие руки дорвались и явно не оставят в покое. — Ну-ну, Дэннис, мои руки не такие уж и загребущие, — Майкл тихо хохотнул, наблюдая из-под полуприкрытых век за тем, как Дэннис ерзает на нем, как тянется то к ласкающей ладони, то к своему рту, пытаясь заткнуться хоть на мгновение. — Не знал, что ты настолько болтливый.              Дэннис вцепился зубами в предплечье, но слюни разъедали рот, невозможность хоть что-то сказать оказалась худшим испытанием за весь этот гребанный день. Теперь официально. Но продолжать говорить — полный пиздец. Мозг вообще не фильтрует ничего, подкидывая обрывки лекций по богословию, глупые метафоры и сравнения, сальные комплименты и бессвязные мольбы.              Телевизор, который никто не беспокоил уже давно, померк, и в огромном экране отразилась вся картина ночи. — Стой! — всхлипнул Дэннис, переполненный мыслями, чувствами и ощущениями, готовый кончить вотпрямщас, но не имеющий возможности из-за стальной хватки на яйцах, — стоп, стоп, стоп, стоп.

***

             Кровь в ушах стучала так громко, что он услышал не с первого раза, но тело, повинуясь остаткам здравого смысла, замерло.       Майкл нашел все ответы, которые его интересовали.       Да, Он плачет во время секса.       Да, Его родинки на шее можно объединить в созвездия.       Да, Он до безумия хорош собой.       Трепет ресниц и правда вершит судьбу, потому что только на него Майкл и ориентируется, не в силах даже на секунду задуматься о себе: о том, как ноет шея от неудобного положения, о том, как болит запястье из-за давно не леченного туннельного синдрома, о том, как мешает собственный стояк, о том, что стоит бы остановиться и не баловаться контролем оргазма, потому что договора на это уж точно не было. Но. Всегда есть это всеобъемлющее «но», которое перекрывает все доводы рассудка. С какого он там года головой не думал? Ну, вот и нечего начинать.              Дэннис, пошатываясь, сполз с него, и Майкл ощутил пугающую пустоту. Звон только наметил свое появление, но ему не дали разыграться: — Майкл, сядь.              И Майкл сел на край дивана, смотря, как Дэннис сбрасывает шорты, оставаясь полностью нагим, как стаскивает подушку и бросает на пол, как опускается на колени между его, Майкла, разведенных ног. — О, Яхве, — непроизвольно вырвалось на выдохе, когда маленькие ладони огладили бока и зацепились за пояс штанов. — Знаешь, почему евреи называют Бога — Яхве?              Майкл не знал и знать-то не хотел, но как можно не слушать человека, который собирается тебе отсосать? — Вся религия уходит корнями в историю, например, вот Баал, да? Это же Бог в языческой Иудее, там такая ситуация интересная сложилась вообще…              Языческой. Язык — это хорошо, особенно, когда его используют не для болтовни, а по прямому назначению. В какой момент предназначение языка Дэнниса оказалась настолько прикладным — вопрос десятый. — И там дальше, в общем, так получилось, что конец вавилонского плена положил конец язычеству в чистом виде, а Яхве как бы стал первоначальным и всеобъемлющим, в Ветхом Завете, ну и в Торе, конечно же, вообще смешно получилось! Тора и Ветхий Завет друг другу-то должны быть идентичны, да? Но… — Дэннис. — Да?       Майкл коснулся его подбородка, заставляя поднять голову. Голубые глаза, огромные и влажные от слез, смотрели на него снизу вверх. Губы блестели от частого облизывания. Яхве, какая же разница, как тебя называть, если тут — такое? — Ты слишком много говоришь, — тихо сказал Майкл и потянулся к щеке.              Дэннис мотнул головой в сторону, уходя от прикосновения, и, демонстративно закатив глаза, оставил поцелуй на тыльной стороне ладони. — Нетерпеливый, — передразнил. — Все по твоим заветам, — Майкл охнул, не закончив фразы.              Лицо Дэнниса оказалось близко-близко, настолько, что Майкл увидел свое же отражение в больших чернющих зрачках.              Раз. Поцелуй в кончик носа.              Два. Поцелуй прямо в подвеску.              Три. Поцелуй чуть выше левого соска.              Четыре. Поцелуй между ребрами.              Пять. Поцелуй чуть ниже пупка.              Ше-е-сть…              Майкл не был готов к шестому. Губы аккуратно накрыли член. Пальцы вцепились в край дивана.              Все остановилось: шум за окном, который давно не считывался, а просто фонил, сердце, гулко ухающее в груди. И Дэннис тоже замер, не двигаясь. Майкл хватил ртом воздух, пытаясь выбраться из ловушки: нельзя дернуться, чтобы не причинить боль по неосторожности, нельзя схватить за волосы, потому что тогда он точно испортит момент, нельзя даже ничего сказать, потому что а что тут можно приличного сказать? Реальный секс — это не порнохаб, тут нет места порнушным клише.       Майкл зажмурился, засовывая страсть куда подальше. Может, Дэннис вообще никогда не…?              Додумать мысль ему не дали — горячий юркий язык накрыл головку, обвел вкруговую, ладони легли на бедра, разводя ноги еще шире. — Расслабься, — коротко бросил Дэннис.              Расслабься. Конечно же. Так просто, да. Вот напротив дивана — темный экран телевизора, в котором, как в зеркале, отражается Он, стоящий на коленях. Его тощая спина с явно выделяющимся позвоночником, Его острые лопатки. То, как Он склоняется над Майклом, как голова опускается все ниже и ниже, принимая в себя член до половины. Отражается и сам Майкл, грузный и неловкий, раскрасневшийся, с плотно сжатой челюстью, оставшийся в одних носках и цепочке.       Без очков Майкл видел сносно, особенно вдали. Вот и сейчас зрение не подвело, сразу так, навскидку, у Дэнниса — плоскостопие. Какой стадии не понять, но аккуратные ступни так и просились в руки.       Омовение. Он обязательно должен затащить его в ванну, да, чтобы, чтобы… Чтобы что? Нетилат ядаим проводят перед молитвой. Только тут… хочется, Господи, почему в голове Страсти Христовы, если он еврей, ничего не знающий о стигматах? Почему Тайная Вечеря? Последняя трапеза перед Голгофой. Сын предан. Поцелуй Иуды тоже был страстным? Уверен, что нет. Уверен, что у Иуды были пустые глаза и холодные губы. А здесь — обратное. Здесь губы жаркие, а взгляд, брошенный снизу вверх, полон такого обжигающего понимания, что Майклу кажется, что он вот-вот развалится на части. Это вопрос времени. Нескольких минут. Секунд. Потому что рот Дэнниса — влажная алость, потому что Дэннис дрожит перед ним, стонет, пока отсасывает ему.       Слюна стекает в пах, капает с подбородка прямо на диван, Дэннис втягивает щеки, тяжело дышит, не прерываясь ни на секунду, чтобы дать Майклу передышку. А Майкл ведь не железный, Майкл вообще себя в руках держать не умеет, Майкл не апостол, Майкл ведь совсем уже не может.       И влажная алость, та, о которой мечталось во второй южной — именно такая. У Дэнниса хорошо получается брать до самого горла, член упирается, но дальше не проскальзывает, и, несмотря на всю патовость ситуации, на то, что горловой минет в реальности делают только с замораживающим спреем, Дэннис сглатывает, впуская еще чуть-чуть глубже, еще немного и — все, но гортань сжимает так крепко, что у Майкла в глазах — чернота. Там ни звезды, ни салюты, ни всполохи, а сплошная темень, которой у Майкла не было давно. И тишина. Рокочущая тишина, которая и рокотать-то не должна, потому что ну как это так? Так не работает. Но с Дэннисом работает все.              Тиски разжались. Дэннис вскинул голову, впиваясь взглядом в лицо, будто пытаясь найти ответ. Губы распухли. — Ты… — Майкл потянулся к нему, склонился, чтобы сделать хоть что-то, потому что чего-то хотелось, но чего — непонятно, — ты… не дал мне кончить, а? — Око за око, — Дэннис прищурился. — Я хочу… — Чего? — Не знаю. — Захоти всего.              Как просто решаются экзистенциальные кризисы, если рядом тот, кто нужен. Как просто, оказывается, желать, если разрешить себе. Зачем держать себя в руках, если можно — его?

***

      Вот Дэннис и правда хотел всего, а в особенности — продолжения банкета. Если уж взялся ползти на Голгофу, то неси свой крест с гордо поднятой головой, а не сдавайся на перепутье.       Наверное, мало кому из его сверстников доктор Майкл Робинавич мог казаться красивым. Но не Дэннису. Ноги затекли из-за перекрытого кровотока, но он не хотел вставать. Хотел еще немного, самую капельку, посмотреть на него в этом положении; стоять перед ним на коленях — извращенное удовольствие, темное такое, может, кинк?       Выглядит так… так… так… — Дэннис? — Майкл склонился над ним, ухватил за плечи, потянул на себя, помогая подняться. — Как колени?              Да какие к черту колени, если у него накачанные руки, ехидные глаза, а член Дэннису в живот упирается? Какие уж тут колени, тут вообще не в коленях сейчас должно быть дело. А в… — Нормально, — ноги подкосились, Дэннис бы грохнулся лицом вперед, если бы Майкл не подхватил его. — Уитакер, вре-е-ете, — в карих глазах плясали черти.              Дэннис распластался на диване, переживая неприятное покалывание в ступнях. Сейчас сказать или потом? Или он сам додумается? Да не, он точно не додумается, мнительность — вторая натура, придется пересилить себя и произнести вслух. Майкл, тра… Нет, гипогликемия была проще. Определенно проще.              Дэннис задохнулся. Чужое тело прижалось сбоку. Пальцы аккуратно коснулись внутренней поверхности бедра, поползли вверх, выводя спирали.              Теплый. Большой. Мягкий. Влажно дышит в шею. Майкл, тра… — Я хочу взять тебя.              О. — Но я понимаю, что физиология, — пробормотал Майкл, нежно целуя ниже челюсти; кожа засаднила от трения бороды, — но с другой стороны, если тебя не волнует, то меня и подавно, врачи все-таки. Чувство отвращения у нас давно атрофировано, тем более, что это — ты.              О. Это очень плохо. Нужно сказать. Но это — признание в расчете. А кому какая разница, если предположения оправдались? — Тут не будет эксцессов, — Дэннис зажмурился, — я в душе, м. Да. — О Боже, так ты… — голос Майкла, и так низкий и хриплый, опустился еще на тон. — Да.              Пальцы Майкла дрогнули, он глухо застонал и быстро укусил Дэнниса в шею, слегка прихватывая зубами. — Так ты рассчитывал?              Голос снова изменился, то странное во взглядах, что Дэннис хотел разгадать, теперь промелькнуло и в нем. Что-то очень важное, что-то, что могло дать ответы на несформулированные вопросы. Безответные, волнующие каждого человека, вопросы. Те, которые всплывают в мыслях глубокой ночью, когда не можешь уснуть из-за нервного напряжения. Те, о которых боишься сказать сам себе, когда куришь под вытяжкой на кухне. Те, которых не должно быть, когда объект обожания жмется к тебе голой кожей. — Не рассчитывал, а предполагал, — Дэннис прикусил губу. — Надеялся.              Искренность — залог успеха, но как же больно быть искренним. Каждое признание — ножом по сердцу, и не от отсутствия взаимности, тут взаимность настолько очевидна, что аж дурно, а от болезненной уязвимости, от неуверенности в себе, от мнительности, которой Дэннис тоже страдал. А еще Дэннис увлекался самоедством. А внутренний голос, почувствовав долгожданную манящую паузу, ожил, заполнил мерзкими сырными щупальцами голову, надавил на кости черепа, еще минута — разорвет. Вместо крышесносного долгожданного новогоднего секса — взорвавшаяся голова, кровища по книжным стеллажам, а дерево-то стеллажей не покрыто лаком, Майкл кровищу не изведет, а значит, придется тратить деньги на покупку новых, а новые книжные стеллажи из натурального дерева так дорого стоят. Кедр или осина? На осине Иуда повесился, а крест Христа, предположительно, кедровый. А можно ли заплатить за кедровые книжные стеллажи серебром? А есть ли у Майкла серебро… А если есть, то тридцать серебрянников по современному курсу — это сколько в твердой валюте? — Я поменял постельное белье, — прошептал Майкл, — в спальне. Пока ты был в душе.              Щупальца сплелись в тугой ком — крысиный король на последнем издыхании. — Я не рассчитывал, не предполагал и не, ну, не, — Майкл нежно провел рукой по впалому животу, оглаживая большим пальцем кромку ребра, — но надеялся. Хотел и хочу. — Надежда умирает последней, — Дэннис облизнулся. — Пойдем? — Куда? — Майкл дотронулся до тазобедренной косточки. — Не зря же ты менял постельное белье, — Дэннис попытался приподняться на локтях, но его мягко остановили. — Спать хочется на чистом и сухом, а если мы сейчас перейдем в кровать, то менять постельное белье придется снова, а у меня, увы, всего два комплекта в наличии, — почти проурчал Майкл, словно довольный кот. — Тогда здесь и сейчас, я больше не могу, — Дэннис попытался перевернуться на бок, но опять — провал. — Терпение — добродетель. — Это я должен цитировать священное писание. — Не посягаю на твои полномочия, но тут они все.              Рассыпаться в уточнениях Майкл не стал, а просто целомудренно чмокнул Дэнниса в лоб и встал с дивана. Дэннис закрыл глаза.       Да, конечно, что ж тут объяснять? Начальство сейчас голышом прощеголяет до спальни, возьмет презервативы и смазку, вернется назад в гостиную и… И да. И пожалуйста. Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни. Притчи Соломоновы. А Соломон — третий еврейский царь. Господи, кругом одни евреи. Как хорошо, что Дэннис не антисемит, а… А как сформулировать-то? Майклосексуал? Майклолюб? Роббиобожатель? Начальстволюбитель? Майклоложец? Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость. Но Майклоложество — это другое. Вы не понимаете.       Диван промялся под весом чужого тела, Дэннис открыл глаза, всматриваясь в лицо напротив. Красивое. Спокойное. Мягкая улыбка, капля пота на виске. Дэннис понимающе усмехнулся, завозился, разводя ноги шире, позволяя Майклу усесться между ними. — Вот так, — кивнул Майкл, устраиваясь удобнее, заставляя развести ноги еще шире (хотя куда уж!), — удобно? — Да, да, — Дэннис глубоко вдохнул, пытаясь унять нервозность, все-таки до подобного он доходил всего пару раз и, ну, не то чтобы вполне успешно. — Надеюсь, что у заведующего отделением неотложной помощи богатый опыт ректальных осмотров.              Блядь. Дэннис, ты дебил. Идиот. Какие ректальные осмотры?! Контекст, контекст! Атмосфера должна быть, как в фанфиках про первую ночь Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя, с томными вздохами и горящими глазами, а не с ублюдским врачебным юморком.              Лицо Майкла на секунду стало похожим на кирпичную стену — ноль эмоций и признаков человечности. Дэннис взмолился всем известным богам. — О, мистер Уитакер, поверьте мне, — Майкл укоряюще покачал головой, — моя многоопытность не знает границ, — и, ухватившись за коленную чашечку Дэнниса, громко рассмеялся. — Я идиот? — Дэннис поморщился. — Вра-а-ач, — Майкл коснулся татуировки на руке.       Весь этот вечер, нет, даже день, был полон контрастов. Кажется, что Дэннис прошел не только все стадии принятия, верхние и нижние миры буддизма, бесконечное пространство Великого кристалла, но и, наконец-то, дошел до деконструкции концепции Данте. Одиннадцатый круг ада — это Майкл, раскрывший свою странность.       Каждое прикосновение пальцев к телу — нежность, нескончаемая, необъятная и неизмеримая, такая, что Дэннис, словно джинн, завороженный печатью Соломона, только и мог, что тихо дышать. Не спугнуть бы эту откровенность, не забыть бы. Смотреть во все глаза, чтобы потом знать, что доктор Робби может быть и таким: ласковым и спокойным, открыто смотрящим глаза в глаза, а на дне зрачка — ни следа паники, ни тени сомнения, ничего, что шлейфом следовало за заведующим каждый день.       Звезда Давида — печать Соломона. Сколько там он демонов с ее помощью запечатал? Не важно. Похуй. Сейчас Звезда Давида — не больше, чем украшение на шее Майкла. Движения — четкие и уверенные, как на показательном осмотре. Ни одного лишнего, все как по учебнику, только вместо холодного света ламп и выверенной тактичности, Майкл без тени брезгливости и смущения смотрел прямо в лицо. Выискивает, что ли, дискомфорт? Было бы что выискивать! К удивлению, все было хорошо. Нет, не просто хорошо, а сверх. Низ живота приятно тянуло от чрезмерного возбуждения, от невесомых ласк, от того, что Майкл нежно и умело расслаблял сфинктер, не сразу запихивая пальцы, как все любовники до, а нежно поглаживая, давая привыкнуть нервным окончаниям.       Опять это двоемирие, слишком уж обвык учиться у него. Вот сейчас так трепетно и нежно, даже вдох сделать страшно, потому что вдруг все прекратится, а голова все-таки лопнет. Но одновременно с этим ускользающее адекватное сознание тонко подмечает холодный профессионализм, с которым Майкл нежит его, одновременно разминая и растягивая. Как он, без надобности в комментариях, играючи-умеючи чувствует, когда стоит добавить еще один палец, когда стоит толкнуться на два миллиметра глубже, чтобы дотронуться до второго сфинктера. — Нравится? — Майкл мягко надавил на переднюю стенку кишки.              Бедра непроизвольно вскинулись вверх. Попал. С первого раза попал. Да как он еще спрашивать смеет?! — Чувствуется безграничная многоопытность, — Дэннис вцепился пальцами в плед. — Многожопотность, — хмыкнул Майкл и, не дожидаясь ответной реакции, надавил сильнее, аккуратно массируя. — В-всех в-врачей неотложной помощи учат делать массаж простаты? — простонал Дэннис, даже не отреагировав на убойный каламбур, который в другой ситуации определенно бы вызвал приступ неконтролируемого хохота. — Конечно, — невозмутимо проговорил Майкл, — вот позвонишь ты в ночи, — свободная рука осторожно сжала яички, — и скажешь: «Доктор Робби, протяните мне руку помощи!», а я, оп, — третий палец медленно протиснулся внутрь Дэнниса, — и не умею! У настоящего медика должно быть не только семь пар глаз, а вместо сердца — огонь и так далее, но еще и… — И способность вовремя заткнуться, — не выдержал Дэннис. — Пожалуй, стоит добавить эту строчку в наставление, — довольно проворчал Майкл, — только стоны стоит опустить — коллеги не поймут.              Какие коллеги, какие девизы, какие… Какие вообще могут быть рассуждения о чем-то вторичном, когда тут — такое. Когда внутри уже все горит от издевательски-медленной подготовки, когда уже и готовить-то Дэнниса не нужно, но Майкл с садистким удовольствием, даже видя, что все уже, продолжает гладить пальцами изнутри и добавлять больше смазки, хотя квартира и так уже полнится хлюпающими звуками. Между ног — горячо и сыро, бедра липкие, живот — тоже, потому что член уже сочится (О, Яхве!) предэякулятом. Но Майкл ухмыляется себе в усы и вместо того, чтобы прекратить пытку, только и делает, что несет малосвязный бред.       Пальцы внутри резко увеличили давление, Дэннис вскрикнул, дернулся, вскинулся, схватил Майкла за руку и, еле сдерживаясь, прошипел: — Если ты сейчас же не… — договорить, конечно же, он не успел, весьма сомнительная тенденция.              Майкл одним плавным движением вытащил пальцы, Дэннис охнул, попытался напрячь мышцы и сжаться, потому что, блядь, внутри было слишком много смазки. Не получилось. — Расслабься, — Майкл вытер пальцы влажной салфеткой, — я не для того сдерживался, чтобы ты, — качнул головой. — Мне будто дозу миорелаксанта вкатили, — прошептал Дэннис.              Так жгуче-стыдно. Так блядски-эротично. Так… — Хорошо, что не галоперидола.              Может укусить его? Чтобы неповадно было. Быть таким клоуном — уметь надо. Почему он — так?

***

      Почему он — такой? Чересчур крохотный на этом на самом-то деле не очень большом диване, извивается, выстанывает что-то совершенно невразумительное, но все равно, даже после тридцати минут, в нем остается эта требовательность. Всего и вся просит, даже не задумываясь, что по-правильному, по-хорошему, по методичке в конце-то концов, нужно еще минут десять, чтобы точно избежать разрывов, травм и дискомфорта. Майкл не был уверен до, а сейчас уже совершенно точно знал, что Дэннис не баловался игрушками и частым анальным сексом, потому что мышцы — в тонусе, а каких-либо патологий в процессе осмотра обнаружено не было… Блядь.              Терпение закончилось слишком давно, хотя терпеть Майкл умел, теперь даже себя, но, как выяснилось, не искушающе-просяще-угрожающий тон Дэнниса Уитакера. И не его дурманящий взгляд из-под полуопущенных светлых ресниц. И не… Не. Да! — Ну? — Дэннис прикусил нижнюю губу и провел ладонью по своей груди.              Соблазняет. Хотя уже соблазнять и нечего, остались только плоть и кровь, духа — никакого, святого — подавно. — Доктор Робби, пожалуйста, — ладонь скользнула ниже, задела смазку на животе, еще, размазала по лобку, пальцы по тонкой коже паха, раз — вниз, — доктор Робби…              Ноги Дэнниса разъехались в стороны, совсем без стеснения демонстрируя пальцы внутри. — Доктор…              Эротический кошмар без возможности проснуться. Дэннис, робкий и до зубовного скрежета приличный, самозабвенно трахает себя напоказ.       Щеки предательски потеплели. Чего медлишь? Сам же грозился, что терпение не вечно, что хочешь оттрахать так, что уже яйца звенят, а вон, смотри-ка, пальцы дрожат от волнения, хотя еще минуту назад прекрасно чувствовали себя в чужой заднице. Что ж ты, доктор, сдал назад? Где запал и задор, где животное рычание и тэ-дэ по списку клише эротических фантазий пубертатников? Почему же в груди так щемит от нежности, которая должна быть после, а не в процессе? Хотя… — Смотрю, слово «стыд» тебе незнакомо. — Какой же стыд перед начальством, — Дэннис ухмыльнулся, — перед начальством всегда нужно показывать себя с лучшей стороны. — Даже не знаю, за что тебе нужно доплачивать, то ли за сверхурочные, то ли за вредность. — За красивые глаза. — Хватит, — Майкл перехватил тонкое запястье, отводя руку в сторону, — ты меня совсем с ума сведешь, никакой галоперидол не поможет.              Он наклонился, почти лег на Дэнниса сверху и поцеловал, медленно прихватил нижнюю губу зубами, улыбнулся, лизнул, снова прижался к губам, но уже агрессивнее, толкаясь языком внутрь. Дэннис заерзал под ним, обхватил руками шею, промычал что-то, тихо охнул, стоило Майклу приподнять его, чтобы подпихнуть под поясницу подушку. Все-таки разница в росте была слишком неудобной, но брать Дэнниса в первый раз и не смотреть ему в лицо — немыслимо.              Майкл выпутался из объятий всего на пару мгновений, но Дэннис тут же потянулся к нему, требуя возвращения на законное (с каких это пор?) место. — Презерватив, — прошептал Майкл, оставляя почти целомудренный поцелуй на щеке. — М-м-м, — Дэннис протестующе замотал головой и прижался еще сильнее. — Дэннис, — имя непроизвольно сорвалось с губ, — я всего на секунду, ты же лучший студент, сам понимаешь, чем чреваты подобные импульсивные решения, да?              Хватка ослабла. Майкл выдохнул. Хорошо, что мозги, которыми он не думал с какого-то там, все же решили ненадолго вернуться к своему изначальному месту обитания — черепушке, а не члену, потому что сама мысль о настолько доверительном отношении так сильно вскружила голову, что чуть больше безрассудства — и пожалуйста, а потом: «Джек, а выпиши-ка мне вкусных таблеток, я занимался небезопасным анальным сексом, потому что не знал, за что конкретно доплачивать Уитакеру, а теперь страдаю от инфекции мочеполовой системы». — Все-все, — Майкл натянул презерватив, добавил еще смазки (больше — не меньше, лучше перебдеть, чем жить с анальной трещиной). — Дэннис, можно? — Ты меня заебал, хотя еще не ебал, — философски заметил Дэннис и с силой сжал зубы на предплечье Майкла. — Активное согласие — залог… — Я тебе активное согласие проявил уже во всевозможных позах, но, может, ты фетишист, кто же знает, — Дэннис заерзал под ним, пытаясь самостоятельно насадиться на член, — если ты скажешь еще хоть слово вместо того, чтобы… — О нет, во всевозможных позах еще не было, — Майкл качнул бедрами навстречу, — пожалуй, стоит начать с одной.       Дэннис попытался сжаться, стоило Майклу войти внутрь, но мышцы были слишком расслаблены, чтобы он мог причинить дискомфорт самому себе. Черт. Не зря убил так много времени на подготовку. Внутри — мягко и горячо, податливо. Обхватывает так плотно, что яйца поджимаются. Качнуться на пробу. Да. Еще раз, входя чуть глубже, аккуратно, чтобы не повредить второй сфинктер. Да. Вот он — Рубикон? Глаза Дэнниса широко распахнулись, рот открылся в немом стоне. Челка прилипла ко лбу, уголки губ — надтреснуты, короткие ногти впились где-то под лопатками. Останутся ли следы на утро? У Дэнниса — точно, вся шея уже синюшная, облюбованная нетерпением и порочной страстью. — Не… — Нет? — Не останавливайся, чтоб тебя, Майкл Робинавич. — Как скажете, доктор Уитакер.              И Майкл не остановился, плавно вошел внутрь почти до упора, потому что, ну, сигмовидную кишку уж никуда не деть, все-таки порнохаб безбожно врет своим зрителям, демонстрируя невероятную ловкость рук и никакого мошенничества. Хотя, конечно, не врет, просто професси (а)онал — это слово с большой буквы.              Майкл замер, кровь стучала в висках. Дэннис под ним тихо заскулил. — Дыши, — прошептал Майкл, сам с трудом следуя своему же совету.              Дэннис всхлипнул. Как же трогательно. Весь — трогательный. Судорожно вдохнул, ногти перестали царапать кожу, провел самыми кончиками пальцев по позвоночнику. Майкл чертыхнулся. Дэннис выгнулся в спине, пытаясь потереться о живот. — Пожалуйста, — полустон-полувсхлип.              Мольбы из его уст — извращение. Абсолютное и тотальное, невозможно не подчиниться.       Майкл выпрямился, закинул длинные ноги себе на бедра, обхватил тонкую лодыжку пальцами, оглаживая выступающую косточку, накрыл член ладонью и нарочито неспешно начал двигаться.       Вот теперь — хорошо и правильно, теперь все так, как должно, потому что Дэннис, распластавшийся перед ним, не ерничает и требует, а закатывает глаза от удовольствия. Не пытается закрыть лицо руками, не отводит вечно грустный взгляд, а подмахивает бедрами настолько, насколько возможно в миссионерской позе, двигается навстречу, призывно стонет, выгибается в пояснице каждый раз, стоит Майклу только чуть сменить угол и отодвинуться дальше, чтобы при каждом толчке головка проезжалась по передней стенке прямой кишки, массируя простату.       Майкл отклонился назад, опираясь левой рукой на диван, а правой ухватился чуть ниже тазобедренной косточки, приподнимая таз Дэнниса выше, потому что, черт, гребанная разница в комплекциях такая эротичная, но вечно мешающая. Будь они одного роста — никаких акробатических номеров, потому что Майклу уже давно не тридцать, а поясница ноет так сильно, что уже неясно, отчего же темнеет в глазах: от выжигающего удовольствия, удушающего возбуждения или стреляющей боли.       Так хорошо, что аж плохо, легкие горят от нехватки воздуха, мышцы ног покалывает от перекрытого кровотока, сердце гулко стучит в груди, но остановиться — смерти подобно. Дэннис слишком сладко стонет, слишком трепетно ищет руками хоть какую-то часть тела Майкла, чтобы получить больше физического контакта, слишком по-блядски разевает рот и смотрит, смотрит так, что в голове только два вопроса:              А) Как объяснить на работе, из-за чего Майкл сорвал спину.              Б) Как сделать так, чтобы Дэннис получил еще больше удовольствия, чтобы каждый раз, видя Майкла в коридорах больницы, томился от неконтролируемого желания.              Наличие ответа на первый вопрос не имело веса, а вот второй был весомым настолько, что даже Атланту с небесами на плечах было далеко до заведующего отделением неотложной помощи. А. На. Ха-а-а. — Всевозможные позы, говоришь? — Майкл коварно улыбнулся.

***

      Говорят, что самый страшный пожар двадцать первого века был, когда полыхнул Нотр-Дам-Де-Пари. Сейчас Дэннис был в корне не согласен с данным утверждением. Ведь не может породить индивид пламя — в области груди ничего не горит, но у Майкла горела пресловутая Звезда Давида, которая уже потеряла свое сакральное значение, но приобрела новое, не менее трепетное. Ассоциативные ряды — штука изъебистая. Особенно в любви.       Еще минута, всего одна минута в этом состоянии, и Дэннис бы кончил, всего было слишком много. Ужасно-приятное чувство заполненности, хриплые стоны Майкла, изогнувшегося в нереальной позе, собственные чувства, переполнившие до такой степени, что непрошеные слезы сами полились из глаз. Мой. Мой. Теперь — да, теперь полноправно и бесповоротно, не украдкой и тайным знанием взаимной симпатии, а полновесно, просто и честно до одури. Не всегда метафизика должна брать верх. Единение душ и возвышенность — хорошо, но еще лучше, когда можно потрогать, когда можно ощутить любовь в самом низменном и обыденном смысле. К черту философов, теологов и теоретиков. Светлые умы ни черта не знают о настоящем. Знали бы — не писали бы весь тот одухотворенный бред, что сдерживает человеческую искренность.              Майкл выскользнул из него одним плавным движением и, поведя плечами, лег рядом. — Иди сюда, — похлопал ладонью по груди. — Куда? — Дэннис, распаленный до белого каления, дрогнул от пугающего предположения. — На меня, Дэннис.              Дэннис сглотнул. Оседлать начальство — это вам не заполнить двенадцать подотчетных медкарт, не попытаться выговорить опостылевшую «гипогликемию», не рассуждать на экзамене о двойственной природе апостола Фомы и не дрочить в душе, думая о руках доктора Робби.       Полумрак комнаты разбавлял только свет полной луны, Дэннис не смог бы вспомнить, когда праздничные салюты прекратили взрываться, а торшер около дивана оказался выключенным. Майкл полулежал, широко разведя ноги и уперевшись босыми ступнями в пол. Ни тени смущения на лице. Напряженные икроножные мышцы, мокрые от пота седые завитки волос. Нахальный излом тонких губ. Очки, непонятно откуда взявшиеся, снова громоздились на носу, линзы чуть бликовали.              Ноги были ватными. Руки — тоже. Дэннис — одна сплошная макаронина, хрен пойми какого вида, может спагеттина, может фузиллина, но переваренная вусмерть, разваливающаяся на части. — Иди ко мне.              Слишком соблазнительный. Непозволительно горяч для начальства. Непозволительно хорош. Непозволительно привлекателен в любом состоянии. Непозволительно дозволен.              Жгучая неудовлетворенность придала уверенности, и Дэннис медленно поднялся, перекинул ногу через бедра Майкла, почувствовал, как напряглись и заныли мышцы живота, хотя с чего бы? Без промедления на талию легли руки, помогая удержать равновесие.              Он оказался сверху, лицом к лицу, но теперь Майкл был почти полностью под ним, довольный, лучащийся самоуверенностью и тлетворным эротизмом. Сладострастная истома окутала и так не очень здравое сознание.              Майкл запрокинул голову, обнажая горло, и Дэннис, не сдерживаясь, коснулся губами адамова яблока. Он замер, задыхаясь от предвкушения. — Хорошо, — сипло выдохнул Майкл, — но не так.              Его руки снова подхватили Дэнниса, как тряпичную куклу, и резко развернули в пространстве. Под спиной — грудь и живот, Звезда Давида холодит кожу, в изгибе плеча — покалывание бороды и новый укус, загребущие ладони держат под коленками, член упирается между ягодиц.       Дэннис дернулся в поисках опоры, зашарил руками в воздухе, попытался упереться ладонями в диван, чтобы перенести часть веса, но переносить оказалось нечего. Майкл соблюдал идеальный баланс. Мимолетное ощущение власти пропало тотчас, стоило только Дэннису посмотреть перед собой. Телевизор с огромным экраном — черное зеркало, в котором отражается все пространство. И Дэннис, почти распятый в руках Майкла. — Вот так, Дэннис, вот так…              Сил, чтобы сказать хоть что-то, не нашлось. Да и слов тоже. Член плавно скользнул внутрь, снова растягивая мышцы, идеально уперся в переднюю стенку, надавливая так сильно, что Дэннис прогнулся в пояснице, пытаясь избежать слишком острого удовольствия, но только усугубил ситуацию, открываясь еще больше, подставляясь под жестокую ласку.              Майкл насаживал его на себя, трахая почти на весу, удерживая под коленками. И смотрел, смотрел на него через черную гладь отражения. Жадно, неудовлетворенно, голодно. — Тебе нравится, Дэннис? — его голос оглушал. — Нравится ощущать беспомощность? Нравится доверять настолько, что ты позволяешь мне подобное? Или тебе нравится позволять мне контролировать?              Дэннису нравилось все: то, как Майкл, опьянев от вседозволенности, горячечно шепчет похабщину, то, как внутренности распирает до предела, который должен был быть достигнут еще раньше, то, как это выглядит со стороны.       Стыд за себя должен был скрутиться склизкой змеей за ребрами, но какой может быть стыд перед ним? Стыд греховен, стыд — признак того, что что-то идет не так. Не стыдно показаться уязвимым, не стыдно довериться Майклу, потому что вот он-то уж точно не осудит, не подумает что-то не то, не будет упиваться своим мнимым превосходством. Не ошибка. Не ошибка и все тут. Все — тут. В этих руках, которые наконец-то прощупали все раны, в них, жадных и тоскующих, что сейчас так уверенно и надежно держат Дэнниса, в них, загребущих и ненасытных, что все девять месяцев клеймили и прощупывали, проверяли и притягивали. И нет уже смысла в том, чтобы отводить взгляд, когда в черноте отражения он сталкивается с ласковым и страстным, чужим, но не чужим, а тем, который таился под маской рабочей этики и наставничества.       Так хочется целоваться, хочется обвить шею руками, потереться о бороду лицом, хотя уже нельзя — кожа саднит нещадно, но так хочется, что весь мир, сосредоточенный только на плавных движениях члена внутри, кажется маленьким и душным, недостаточным, неудовлетворительным. Неудовлетворительно на экзамене — приговор, который нельзя изменить. Но тут. Сейчас. Можно изменить все. Власть — всего лишь игра, потому что они не закованы в рамки. Границ не осталось, Рубикон лишь мнимость, удобное обозначение точки невозврата. Всего лишь точки.              Стоит только двинуться, и Майкл снова перехватывает его за бока, вертит в пространстве, даруя свободу и опору. Поцелуй — нежный до одури, до саднящих легких, до новой порции неконтролируемых слез.              С Дэннисом такого никогда не случалось во время секса, но и с Майклом он никогда не спал. Хочется всего. Хочется сказать, что любит, что надеется и верит, что ему хорошо так, что тут дело уже не в поджавшихся яйцах и генитально-прикладном вопросе, а в ощущении тотального и безграничного, что рвется из распаленного нутра, но вот теперь слов нет. Каждая библейская цитата, приходящая в воспаленный мозг, слишком поверхностна. Вообще каждая. Даже любовь Христа мала в сравнении с тем, что он испытывает, целуя Майкла. — Я больше не могу, Дэннис, — Майкл стиснул его в объятиях, — все, правда все, слишком… — Я знаю, — Дэннис вцепился в короткие волосы на затылке, запрокидывая голову Майкла назад, — сейчас…              И он наконец-то задвигался самостоятельно, плавно раскачиваясь, снижая темп и амплитуду до минимума. Тело, измученное и переполненное, жаждущее скорейшей разрядки, двигалось на автопилоте, но сознание, неспокойное и раскуроченное сегодняшним днем, совсем не фокусировалось на себе. Мимолетное подергивание верхней губы, глубокая морщина на лбу. Трение. Член, зажатый меж их тел. Непроизвольное сокращение мышц. Человек под ним, вечно контролирующий все на свете, но добровольно отдавший контроль. Его хриплый стон. Его горячая кожа. Его румянец. Его… Он весь, томно дрожащий под Дэннисом.              Судорога скрутила ослабшее тело, долго откладываемый оргазм вышиб мозги. Уши заложило. Дэннис зажмурился.              Это очень, очень, очень хорошо.       А особенно хорошо то, как Майкл, обмякший и дрожащий, медленно накрыл лопатки ладонями, а потом обнял, мягко поцеловал в щеку и, тихо выдохнув, стащил так мешающие очки. — Я хотел видеть. — Увидел? — Дэннис погладил красный след на переносице. — Если кто видит, то чего ему и надеяться, да? — тихий смех. — Так что же? — Увидел и больше не надеюсь. — Почему? — сырные щупальца предупреждающе зашевелились. — Потому что знаю, а зачем надеяться тому, кто уверен?              И правда. Не-за-чем.

***

      Уже третье лето подряд выдалось мерзопакостно жарким и влажным. Джек Эббот, глава ночной смены неотложной помощи, был несказанно рад тому, что выходил на улицу под вечер, когда зной наконец-то хоть чуточку спадал.              До начала смены оставалось всего двадцать минут, но Робби не было ни в ординаторской, ни на сестринском посту, ни в палатах. Значит, там?              Лифтом пользоваться не хотелось, пятый этаж дался с трудом — колено ампутированной ноги ныло уже третий день. Воздух на крыше, жаркий после больничного кондиционерного, опалил лицо. Но знакомая спина — вот, у самых перил. — И чего ты тут? — Джек прислонился рядом, нагретый металл припекал через хлопок черной хирургички. — Три года с последнего эксцесса. Тяжелая смена? — Нормальная смена. — В чем тогда дело?              Вечерний Питтсбург кипел жизнью. Пятница! О, как много хорошего происходит по пятницам. — Да тут дело есть, не знаю, как к нему подойти, — Робби зевнул, прикрывая рот ладонью. — Подходи так, как советовал твой психотерапевт. — Мне посоветовали сказать прямо и не юлить. — В чем тогда вопрос? — Джек тоже зевнул, отсыпной совершенно не дал выспаться. — Что-то не так с Уитакером? — Дело не в нем, — Робби дернул плечом, — хотя частично, конечно, в нем.              Нога заныла еще сильнее. Если у Робби проблемы с Дэннисом — это очень, очень плохо. Не должно быть проблем с гарантом спокойствия всего отделения. — Хочешь об этом поговорить? — глупый вопрос, но психотерапевт Джека рекомендовал такой подход. — Хочу. — Ну?              Сирена скорой пронзила вязкий воздух. Весьма вероятно (стопроцентно), что везут к ним. — Шафером на свадьбе будешь?              О. О. Это очень, очень, очень…              Железная дверь шандарахнула о бетонную стену. Уитакер, запыхавшийся и потный, прокричал: — Три утопленника, несчастный случай, есть ребенок, быстрее! — Блядство, — Робби сорвался с места. — Блядство, — медленно повторил Джек.              Все-таки свадьба — это очень, очень, очень хорошо. Да и шафером быть неплохо. А вот утопленники — это очень, очень, очень плохо. Что дает плюс на минус?