Акт 3
18 января 2026 г., 14:38
Примечания:
С крещенским сочельником!
Акт третий. А я, раздавленный желанием, ждал греха, задыхаясь…
Девять часов и сорок минут. Восемь часов и сорок минут. Семь часов и сорок… Время в отделении экстренной помощи было эфемерным значением, которое постоянно подвергалось деконструкции от реальности. Пять минут приема для стандартного пациента — нормально: быстрый анамнез, назначение анализов, передача в руки младшего персонала. Пять минут для тяжелого — мало, каждая секунда определяет будущее, а то, насколько сильно трясутся руки у врача, — не важно, ведь они, в самом-то деле, и трястись не должны. У настоящего медика должно быть шесть рук, чтобы все успевать, четыре ноги, чтобы быстро бегать, семь глаз, чтобы все замечать, и галлонный мочевой пузырь. Ну, что «вместо сердца — огонь», и так понятно. Вдогонку: автопилот, холодный ум, здравый подход, минимальная, базовая эмпатичность, гибкость и умение импровизировать. Профессиональные характеристики, которые у Дэнниса были в наличии в обычные дни, но не сегодня. Сегодня все пошло наперекосяк. Если бы в другой день… Если смотреть трезво и отринуть драматизацию, которой Дэннис грешил на постоянной основе, то ничего такого и не случилось. Они должны были поговорить еще раньше. Все вокруг уже говорили о них, Тринити даже показывала блокнот с записанными ставками. Она, кстати, ставила на отношения. Смешная. Аж двести долларов! Самоуверенная. Дэннис был большим поклонником самоедства: двигался на автопилоте, заполнял карточку пациента, а в голове чистой воды сеанс психоанализа. — Почему ты сам не подошел к нему? Не позвал попить пива после работы? Не рассказал больше о своем бакалавриате, ему вроде было интересно тогда, когда ты Исаю цитировал? Почему не спросил о его проблемах? Почему не постарался помочь? — Потому что он начальник, а я подчиненный. Субординация. — Но его субординация не волнует. — Он не переходил в зону интимности. — Он переходил. — Но в душу не лез! — Ах такими категориями мыслим? Ну хорошо-хорошо, тогда если ты так, то я вот так: в душу не лез, а вот к телу — вполне. Почему ты не лез к его телу? — Он начальник… — Харассмент! — Не харассмент, если мне нравится! — А тебе действительно нравится, или он все-таки просто начальник, а еще человек неплохой? А может, ты позволяешь, потому что… — Позволяю, потому что могу себе позволить! — Так ты не ему позволяешь, а себе позволяешь позволять ему? Это уже заявочка на участие! — Заткнись! Внутренний голос, конечно же, не заткнулся. Он никогда не затыкался, профессия у него такая — доводить Дэнниса до нервного тика, паразитировать на паузах, когда язык снова прилипает к верхнему небу. Точнее, получается, что это он сам себя доводил, но… не важно. Впрочем, пауз сегодня почти не было. С огнестрельным разобрались относительно быстро и отделались малой кровью (Дэннису пришлось сменить хирургичку). В четыре часа привезли парня с петардой в пальцах, но, стоит уточнить, пальцы — отдельно, а от петарды почти ничего и не осталось. Ближе к пяти появились два подростка, которые, насмотревшись тиктока, смешали ментос с колой прямо во рту, но они оказались предусмотрительны! Колу в глотку залили спустя тридцать секунд после употребления конфеты. В шесть вечера произошло тотальное совпадение: восемь стандартных сердечных приступов. Одновременно. Статистический максимум за всю историю неотложки. В семь часов отделение замерло: утренние кутежники уже отстрелялись, а для вечерних было рановато. Толпа в приемной рассосалась, как и сказала Мэл: никто не попрется в новый год к ним с простудой. Персонал, наслаждаясь временной передышкой, потянулся в сторону ординаторской и кафетерия, пытаясь урвать что-нибудь съедобное, пока оно еще оставалось. Дэннис бы пошел вместе с Мэл, которая стояла над душой и буравила недовольным взглядом его лоб, но больничная система, перегруженная авралом, куда-то дела текст из карточки его диабетика, так что Дэннис уткнулся носом в экран компьютера, уже борясь не со своим поганым языком, а со сбивчивыми пальцами. Гребаная «гипогликемия» не хотела существовать даже в электронном варианте! Что ж такое-то… Стулья еще эти, только сидушка на вертящейся треноге, на спинки денег не хватило? Зато на гирлянды — пожалуйста! И так поясница ноет от того, что постоянно на ногах. — Доктор Мэл, воспользовались бы вы подарком судьбы, — доктор Робби, как всегда, появился внезапно. — Да, я как раз собиралась забрать Уитакера, но он… — Мэл смешно сморщила нос, ее косичка на бок уже растрепалась, и она нервно теребила ее пальцами, видимо, пытаясь определиться, стоит ли переделать прическу или оставить так. — Идите, я проконтролирую. Доктор Робби махнул ей рукой, мол, «не переживай, без тебя разберемся», и, дождавшись, когда Мэл отойдет на безопасное расстояние, вытащил из нагрудного кармана свои круглые очки, нацепил на нос, зашел за спину Дэннису и склонился над ним в три погибели, вглядываясь в экран. — Что ж вы так, а, доктор Уитакер, — он хрипло рассмеялся, а его пальцы, автоматически потянувшиеся к мышке, замерли в сантиметре от руки Дэнниса, — сначала две «и», а потом одна «е». Устали? Как же его переключает с имени на фамилию, с вы на ты, с «я трогаю тебя везде и всегда» на «не положу руку поверх твоей». Дэннису бы радоваться, что касания не выбьют из колеи, в которую он с таким трудом впихнулся (просто вкатился, если честно), что док соблюдает субординацию на людях и в душу не лезет, но как бы хотелось сейчас, спустя пять часов со второй южной и тонну пациентов, получить немного… немного ласки? Предвзятости? Можно ли отнести излишнюю тактильность доктора Робби к этим двум категориям? Ограничить ими? Не будет ли это самообманом? А правда ли он понял контекст, правда ли Дэннис, тот, кто разбирается в трактовках на четкие девяносто пять баллов из ста, смог правильно истолковать поведение? Не придумал ли себе ничего лишнего? Вот она, злосчастная пауза, где внутренний голос опять вступил в свои полновесные права. — Да, доктор Робби, устал, — Дэннис не обернулся, а просто уставился на длинные пальцы, которые и ни туда, и ни сюда. — Подростки были, м, фееричны. А чего это он вообще спрашивает, а не самовольно проверяет? Как пульс утром мерить, так пожалуйста, а как… Дэннис, с удивлением для себя, обнаружил глухое раздражение, выползшее откуда-то из нутра. — А, ну да, твоя первая новогодняя смена, — доктор Робби тихо рассмеялся, — такое происходит редко, но метко. Интернет, молодежь… — Пеняете на возраст? — Дэннис шевельнул мышкой, переключаясь на следующую графу в карте; чужая ладонь дернулась следом. — В мое время разное бывало, не менее идиотское, естественно, но хотя бы без химических ожогов пищевода и всего вытекающего, — голос доктора Робби был низким и хриплым после очередной выволочки для Тринити. — Две «л», кстати. — М-м-м, да, вы правы… — В том, что все юнцы идиоты? На возраст намекает? Что вообще тут… — Чего? — зло бросил Дэннис и резко развернулся на стуле. Он был лучшим студентом. Но лучшие студенты перестают быть таковыми, когда не выспались, голодны и устали, так ведь? Вот и Дэннис, в своем акте тотального непонимания и саботажа, не учел один важный факт: доктор Робби стоял за его спиной. Перед глазами оказалась та самая межключичная впадина, на которой Дэннис фокусировался в южной второй. Но сейчас она была близко. Так близко, что Дэннис уловил запах чужой кожи, тепло, исходящее от тела и, о, блеск золотой подвески. Бледно-желтая Звезда Давида покачивалась в такт размеренно вздымающейся груди. Дэннис замер, забыв о раздражении, о возрасте, о гипогликемии (где не было двух «л»!). Весь мир замкнулся на куске металла. — Я не про тебя, — доктор Робби не отпрянул, наоборот, его тело будто бы чуть приблизилось; звезда разгорелась золотым пожаром. — Шутка, Дэннис, шутка. Я пошутил. Прости. — Ага, — Дэннис оттолкнулся ногами от пола и отъехал на пару спасительных сантиметров, увеличивая дистанцию между ними, — но не сегодня. Доктор Робби выпрямился, Звезда Давида скрылась под хирургичкой, будто бы и не было ее вовсе. Будто не она только что держала Дэнниса на болезненно коротком поводке, не она затмила собой холодный свет больничных ламп. — Не сегодня, — эхом повторил доктор Робби, поправил сползшие на кончик носа очки, — тогда заканчивай и на обед. Хотя уже на ужин. Будет легче. Док смотрел куда-то сквозь Дэнниса, но не отходил. Взлохматил короткие волосы на затылке, коснулся фонендоскопа на шее, дернул шнурки своей синей толстовки. Дэннис хмыкнул. Как тяжело, оказывается, держать руки при себе. Истинно чудо. — Мне не легче. — Мне тоже, — быстро ответил доктор Робби, будто только и ждал, когда Дэннис откроет рот, — но это уже не предмет рабочего обсуждения. Телефон Дэнниса замигал рабочим оповещением. Телефон дока тоже. С подростками снова было что-то не так. — Блаженны плачущие, ибо они утешатся, — пробормотал Дэннис, поднялся, закрыл вкладку на компьютере. — Прости? — доктор Робби, уже шагнувший в сторону палаты, остановился. И если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, — прости ему. Кому мало прощается, тот мало любит. А он любит много. Так много, что все тело в плодах любви его. — Евангелие от Матфея, — Дэннис пожал плечами. — Смена заканчивается в девять. У тебя были планы на новый год? — У меня? — У тебя. — У меня не было. Но теперь, видимо, есть. — Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся, — Дэннис, впервые с начала смены, улыбнулся и прошел мимо, не оглядываясь. Он ускорился, почти побежал в сторону палаты. Правильный ли контекст? Правильно ли он…? — Подожди! Громко. Медсестры, сбившиеся в кучку около коридорной тумбы, разом развернули головы, как кошки, почуявшие мышь. — Да? — Дэннис резко остановился. — К тебе или ко мне? — К… — язык снова попытался саботировать свою прямую функцию, но Дэннис не позволил ему, — к тебе. — Хорошо. — Хорошо. Дэннис выдохнул. Правильно. Все-таки контексты — это его профиль. Все-таки да. До конца смены оставалось меньше двух часов, но именно они стали самым тяжелым испытанием в его жизни — хуже экзаменационной сессии и зачетной недели, хуже, чем больничная практика в морге и полевая в храме. Подростков откачали, обошлось без трагедии, всего лишь унизительным разговором с родителями и подарком для хирургов со второго этажа. — Ставка сыграет, ягодка? — Тринити нашла его в курилке. Дэннис кутался в теплую куртку, кудряшки на лбу слиплись от пота, а спина нещадно ныла. Ментоловый табачный дым неприятно оседал в глотке. — Сыграет, — Дэннис смотрел, как в темном небе взрываются праздничные салюты, — в ящик. Остались только полчаса пересменки и работа с документацией, но от Дэнниса не осталось уже ничего, кроме опаляющего блеска Звезды Давида под закрытыми веками.***
Врачи часто перешагивают порог профессиональных отношений. В основном, конечно же, это дружба. Катализатором безобразия выступает не только абсурдно огромное количество времени, которое коллеги проводят друг с другом, но и специфическое отношение к жизни и, чего греха таить, юмор. Тоже специфический. Сложно дружить с человеком, которому не нравится во время обеда слушать историю из зеленого студенчества про случайно оторванную у трупа руку. Как-то так и получается, что к тридцати годам весь круг общения — разнопрофильные специалисты, с которыми и через огонь, и через медные трубы. В парке рядом с больницей уже начали собираться выжившие. Почти ежедневная традиция — пиво перед сном, разговоры ни о чем. Но сегодня, конечно, их славные ряды оскудели: семейные поспешили домой, молодняк — на тусовки. Остались только самые стойкие бойцы (одиночки или те, кто праздновал друг с другом). Робби в свое время побывал по обе стороны баррикад. По молодости праздновал с семьей, в зрелости — с партнерами. Иногда бывало, что и с Джеком заваливались в ближайший бар в поисках темного гиннесса и мало-мальски приятной компании, где сидели не до победного, но до приличной кондиции. Последние четыре года Робби стандартно перехватывал банку-другую пива в парке, а потом, достав наушники, двигался домой, чтобы залечь в сон часов на двенадцать. И дело было не только в том, что Джек перекочевал в ночную смену, которой доставался самый смак празднества, но и в том, что видеть никого не хотелось. А еще было страшно. Робби много думал о смерти. В больнице часто умирают. И часто из-за того, что он не может помочь. Люди умирали всегда: в Хэллоуин, в День Благодарения, в Рождество. Каждый день. Или через день. Или через два. Робби хотелось сбежать от мертвых взглядов, от хладных рук, от еле заметного на первых порах трупного запаха. Никогда не получалось. От себя не убежишь. В какой момент он перестал верить в Бога? Наверное, после первой практики. Слишком уж удачно совпали обстоятельства: отделение неотложной помощи и девочка, попавшая под машину. До больницы-то довезли, а дальше… Иудеям запрещено оставлять на себе шрамы и метки. Робби набил в двадцать семь отвратительную банальщину: «Memento mori». Будто бы врач может забыть о смерти! Смешно. Как же он был смешон. В парке пахло сырым асфальтом, скамьи полнились знакомыми лицами. Кто-то курил, кто-то слишком громко смеялся, кто-то тихо перешептывался, уже расслабленный алкоголем. Робби поддел пальцем ключ банки, пиво зашипело, вспенилось. Он быстро приложил холодный алюминий к губам, сделал первый глоток. Хорошо. Очень хорошо. Холодный воздух проникал под теплую кожанку, ныли колени и пальцы, ладони неприятно зудели. Робби поймал себя на том, что смотрит не на людей, а на дорожку, выложенную серой плиткой. Телефон он принципиально игнорировал. Если бы Он написал или позвонил, то вибрация оповестила бы. Смешно. Заведующий отделением экстренной помощи трясется как юнец перед первым свиданием. Хотя… О, Яхве, это же свидание. Самое настоящее, мать его, первое свидание. Ладони зачесались с новой силой. Блядство. В квартире же полный бедлам, в холодильнике не то чтобы мышь повесилась, но на что-то лучше, чем паста, рассчитывать не приходится. А вино? Виски был. Пьет ли Он виски? А пьет ли вообще? Пиво ведь пил. Вино… Вино вроде было. Красное. Не самое дорогое. А что еще нужно кроме вина и еды? Плоть и кровь. А к чему вообще приведет разговор? А если так подумать, то надо ли оно вообще Ему или не надо, а если надо, то на каких условиях и в каком контексте? А самому-то Робби оно надо? — Ты чего тут? — кто-то толкнул его в бедро. — М? — Робби повел бровью. — Один сидишь, — Джек, которому Робби передал дежурство еще сорок минут назад, кутался в большую рабочую «курительную» куртку. — Жду, — Робби отхлебнул еще, — кое-кого. — Понятно. — А ты? — Оставил в машине документы. — Понятно. Вот и поговорили. Как-то с разговорами у него не клеится в последнее время. Может, стоит все-таки согласиться на тренинг по новомодным софт-скиллам? Молодежно. Кто-то в дальнем конце парка врубил колонку на всю громкость. В ушах зазвенело. — Майкл, — Джек запустил пятерню в свои седые кудри, пристально глянул из-под нахмуренных бровей. — Джек? — Сегодня не видел тебя на крыше. — Я туда не ходил. — Можно ли считать это хорошим знаком? Экзистенциальный кризис Джека, прогрессирующий с невероятной скоростью, порядком подзаебал, но Робби было нетрудно признаться себе, что именно философско-депрессивно-эмпатичная часть лучшего друга часто вытаскивала его из клетки эмоционального апокалипсиса. — Ты прав, — Робби усмехнулся. — Как минимум я не решил сегодня сигануть с пятого этажа, чтобы закончить смену пораньше. Цени! — О, спасибо, что не добавил мне еще работы, — Джек многозначительно возвел глаза к небу. — Пойду, твой кое-кто должен скоро прибежать. — Чего? — звон в ушах перешел в громкий писк. — Я не делал ставок, как и, — левая нога Джека противно скрипнула, — бля, протез пора сменить. И Дана тоже ставок не делала. — Какая забота. Я аж растрогался. — Я серьезно. — Я тоже. Джек поджал губы, даже развернулся, чтобы уйти, но не выдержал: — Я не хочу, чтобы ты наделал глупостей. — Дай угадаю, дальше предложишь мне разговор по душам, консультацию с врачом и притормозить? — Я предложу не трахаться со студентом, — сухо сказал Джек. Робби подавился пивом. Кашлянул, вытер губы рукавом кожанки и посмотрел на Джека так, будто он только что сказал, что собирается уволиться и вернуться на фронт. — Все это очень интересно, но, Майкл, оно тебе надо? Джек, как правило, не лез не в свое дело, военная выдержка сказывалась. «Меньше знаешь — меньше под пытками разболтаешь». Но в отношении Робби, как видно, принцип не работал. Вот ему-то как раз и надо, в любом контексте и почти при любых условиях. Хочется… Хочется звать Его по имени без боязни, хочется трогать с очевидной, но не преступной двусмысленностью, хочется в конце-то концов снова попросить цитировать Исаю. А еще поцеловать веки. Поцеловать скулы. Поцеловать острый кончик носа. Поцеловать выпирающий шейный позвонок. И коленки на сгибах. И дотронуться до… — С каких пор ты работаешь моей совестью и с чего решил, что я собираюсь? — Робби нарочито лениво откинулся на спинку скамейки. — Подумай головой, не мне рассказывать тебе о последствиях. Где-то слева хохотнули коллеги, кто-то слишком громко чиркнул зажигалкой, песня на фоне сменилась на пресловутую Леди Гагу. — Ок, я понял. Это глупо, — Робби сжал тонкий алюминий до хруста. — Именно, — Джек кивнул. — И опасно, — Робби передернул лопатками, пытаясь размять уставшие мышцы спины. — Безусловно, — подтвердил Джек. Робби наклонился вперед, поставил несчастную банку на мокрую плитку у ноги и потер ладонями лицо. Ладони зудели. — Но есть нюанс, Джек, я не думаю головой с девяносто восьмого. Джек глубоко вздохнул, скрестил руки на груди. — Ты хоть… — начал он и снова замялся. — Ты понимаешь, что это власть? И что если он потом передумает, то… ты не отмоешься. — Ты меня сейчас пугаешь увольнением и трудовым выговором? — Тебя сожрут. — Меня так и так сожрут. По-хорошему Джеку уже нужно было вернуться на пост, потому что глава ночной смены вообще не должен отлучаться из больницы. И Робби, будь он приемлемым заведующим отделением, устроил бы выволочку, но Робби был дефектным доктором и не лучшим сотрудником, так что… Его и правда сожрут. Давно ходили разговоры об отставке. Ебаная шкала удовлетворенности. — Майкл, — наконец-то вышел из ступора Джек, — мы уже это проходили с доктором Коллинс, я знаю, что сейчас вы спокойно работаете вместе, но она не Уитакер. Ты взрослый мужик, я не давлю и не запрещаю, но прошу тебя подумать. — Красиво сказал. Они смотрели друг другу в глаза: Робби — снизу вверх, Джек — сверху вниз. — Старался, — Джек усмехнулся и хлопнул друга по колену. Дышать стало легче, звон в ушах сошел на нет, но после слов «трахать студента» пиво потеряло привлекательность. — Я пойду, — Джек еще раз хлопнул его по колену. — Идите, идите, доктор Эббот, — Робби показушно отдал честь, — пост сдал, пост принял. — Принял бы ты успокоительное, — проворчал Джек и захромал во всеми любимую яму под названием «Больница Питт». Робби прикрыл глаза. Скоро будет? Документация — неприятная сука, ничего, он подождет. Терпеть доктор Робби умел, жаль, что не себя.
Примечания:
Следующая часть — заключительная)
