Пятое кольцо

      Сорок минут. Шейн простоял в этой чертовой очереди сорок минут.       Вокруг гудит Олимпийская деревня. Кто-то празднует, кто-то рыдает, волонтеры носятся как угорелые, а Шейн Холландер, надежда канадского хоккея и человек, чье лицо смотрело с каждого второго билборда в Монреале, стоит, вжав голову в плечи, и забирает заказ.       Он поправляет бумажный пакет, который уже начинал предательски остывать, и сильнее натягивает капюшон толстовки на глаза. Если кто-то из тренерского штаба увидит его с этим пакетом, полным холестерина, трансжиров и прочего добра, у него определенно будут проблемы. Если кто-то из прессы увидит, куда он с этим пакетом направляется, проблем будет еще больше. Шейн натягивает капюшон своей командной толстовки еще сильнее, так что видит только собственные ботинки и кусок тротуара. Если его сейчас поймают, то это будет скандал века: «Капитан сборной Канады замечен крадущимся в корпус сборной России с фастфудом в руках». Заголовки рисовались перед глазами сами собой.       — Господи, — бормочет Шейн себе под нос, сворачивая с освещенной аллеи в сторону жилого корпуса сборной России, оглядывается по сторонам, как заправский шпион. — Каким местом я вообще думаю?       Ответ был очевиден: точно не головой. Здравый смысл подсказывал ему, что Илья сейчас, скорее всего, зол как чёрт, токсичен, как ядерные отходы, и мечтает кого-нибудь убить. После того кошмара на льду, после проигрыша финнам в четвертьфинале домашней Олимпиады, Розанов должен был превратиться в ходячую катастрофу.       Но Шейн помнил его глаза, когда прозвучала финальная сирена, и потом в микст-зоне — в них не злость, нет. Пустота.       Илья сейчас должен быть в ярости, должен крушить мебель, орать на агента или, что вероятнее, сидеть в ледяном, пугающем молчании, от которого у Шейна всегда мурашки бежали по спине, и, скорее всего, с алкоголем.       Но Шейн все равно шел, поэтому и шел.       Он миновал стайку финских лыжников, которые слишком громко смеялись, и почувствовал укол сочувствия к Илье. Розанов ненавидел проигрывать, а проигрывать здесь, в Сочи, где его лицо было буквально повсюду — на автобусах, на стенах зданий, даже на чертовых пачках с печеньем, — это был личный ад.       Шейн прижимает пакет к груди. Внутри лежат два Биг Мака, большая порция картошки, наггетсы и два вишневых пирожка. Если Илья швырнет в него этим пакетом, Шейн даже не удивится, лишь бы соус не попал на одежду. Да и вообще Розанов должен сказать спасибо за то, что он простоял в очереди за этим всем.       Корпус российской сборной выглядит как неприступная крепость, украшенная триколорами. Холландер знает, что у большинства команды сегодня «свободный режим» — читать: пьянка с целью забыть позор, — так что коридоры должны быть пустыми.       Здесь не было вечеринок, атмосфера напоминала похоронное бюро, только с большим количеством спортивных костюмов от Bosco с узорами «лоскутное одеяло». Шейн юркнул в боковой вход, (спасибо украденному пропуску волонтера, который Илья «одолжил» для него еще неделю назад) молясь всем хоккейным богам, чтобы не встретить тренера или, что еще хуже, кого-то из журналистов.       Лифт, слава богу, был пуст. Шейн нажал кнопку этажа, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Посмотрел на свое отражение в зеркале: нос красный от сырого сочинского ветра, капюшон перекошен, в руках — воняющий жиром пакет.       — Ты полный идиот, Холландер.       Номер 408.       Шейн замер перед дверью, на языке — вкус картошки фри, которую он стащил из пакета по дороге, и легкой тревоги. Что он там увидит? Разгромленный номер? Пьяного Илью, готового драться? Или, что еще хуже, Розанова, который вообще не захочет его видеть?       Он глубоко вздохнул, поправил капюшон, который и так уже закрывал весь обзор, и тихо постучал — два быстрых, один долгий. И ничего…       Шейн подождал еще пару секунд, чувствуя, как по спине, прямо под промокшей от пота футболкой, пробегает холодок. Неужели он ошибся номером? Или Илья настолько ушел в себя, что даже не слышит? Шейн взялся за ручку, просто чтобы проверить, и слегка навалился плечом. Дверь, жалобно скрипнув, поддалась.       — Блять, — выдохнул Шейн, закатывая глаза. — Ну конечно.       Серьезно? Самый популярный спортсмен России, человек, чье лицо сейчас на каждом билборде от аэропорта до стадиона, сидит в незапертом номере в самый разгар скандала? Сюда мог зайти кто угодно: пьяный фанат, искавший туалет, злой тренер, репортер с камерой… Путин, в конце концов…       Но зашел всего-навсего Шейн Холландер с пакетом из Макдоналдса.       Он быстро шмыгнул внутрь и щелкнул замком, запирая дверь на всякий случай на два оборота. Только после этого позволил себе выдохнуть и оглядеться.       В номере было темно, единственным источником света служил плазменный телевизор на стене. Звук был выключен, но на экране мелькали какие-то повторы лыжных гонок — бесконечный белый снег и яркие пятна комбинезонов.       — Илья? — позвал Шейн шепотом.       Шейн моргнул — ему показалось. Моргнул снова — нет, не показалось.       Розанов лежит на кровати, раскинув руки, в трениках и футболке, но самое странное было не в этом. Розанов был буквально облеплен плюшевыми зверями. Огромный белый полярный медведь с синим шарфом подпирал его слева, плюшевый леопард с какой-то маниакальной улыбкой сидел справа от головы, а прямо на груди у Ильи, судорожно вздымаясь в такт его дыханию, лежал заяц с неестественно длинными ушами.       Это выглядит как сюрреалистическая инсталляция. Вообще в номере полно всяких плюшевых зверей, которые кажется глазеют на него. Куча плюшевой сувенирки.       — Ты отвратительный привратник, Розанов, — протянул Шейн, снимая капюшон и встряхивая волосами. — Я мог быть кем угодно.       Глаза Ильи медленно, лениво скосились в его сторону. В них не было удивления, только жуткая усталость и привычная капля яда. Не стал вставать, даже голову не повернул, вместо этого нащупал плюшевую Зайку и ленивым движением кисти, почти не целясь, запустил игрушкой в Шейна.       Мягкий снаряд с глухим «пуф» врезался в бедро и упал на ковролин.       — Ты как? — спрашивает Шейн, переступая через игрушки и ставя пакет из Макдоналдса — единственного оплота стабильности в этой олимпийской неразберихе, на тумбочку, сдвинув какого-то матрешкообразного уродца. — Упс, — Шейн поднял медведя за лапу. — Прости, приятель. Слушай, Розанов, серьезно, откуда у тебя этот зоопарк? Тебе их выдают вместе с аккредитацией?       Илья вдруг почувствовал, как злость уходит, уступая место усталости, он выхватил медведя из чужих рук и посадил к себе на колени, обняв поперек плюшевого живота.       — Это подарки, — пробурчал он. — От спонсоров, от детей. Я не могу их выкинуть, это было бы… некрасиво.       Илья медленно сел на кровати. Его сердце, которое последние часы билось в ритме глухой тоски, вдруг сделало болезненный кульбит — видеть Шейна здесь, в форме сборной Канады, было странно. И чертовски больно, потому что Канада шла дальше, а Илья оставался гнить здесь.       — Если ты пришел злорадствовать, Холландер, — голос Розанова был тихим, но отчетливым, — то я натравлю на тебя этого плюшевого Леопарда. Он выглядит так, будто видел некоторое дерьмо. И он явно на моей стороне.       Илья раздраженно фыркнул, но живот предательски сжался от запаха картошки фри. Черт, он не ел с самого утра.       — Ты нарушил комендантский час, пробрался в корпус сборной России, рискуя международным скандалом, ради того, чтобы принести мне чизбургер?       — Биг Мак, — поправляет Шейн, подходя к кровати. — И да, ты стоишь международного скандала, Розанов. Иногда.       — Ты стоял в той очереди? Ты совсем идиот? Там же очередь длиннее, чем список моих грехов.       — Сорок минут, — подтвердил Шейн, присаживаясь на край кровати (аккуратно, чтобы не сесть на чью-то плюшевую голову). — Так что скажи своим телохранителям, — он кивнул на игрушки, — чтобы они меня пропустили.       — Сорок минут? — переспросил Илья, недоверчиво приподнимая бровь. Он потянулся к пакету, игнорируя тот факт, что один из плюшевых зверей свалился на колени.       — Это был ад, — выдохнул Шейн, садясь рядом и чувствуя, как напряжение в плечах отпускает. Места катастрофически мало, он оказывается слишком близко, но Розанов, кажется, не обращает внимания. От Холландера пахнет холодным уличным воздухом и тем дурацким дорогим шампунем, которым тот пользуется. — Настоящий гребаный ад, ты даже не представляешь.       Он не шутил, поход в Макдоналдс в центре Олимпийской деревни напоминал не поход за едой, а штурм Бастилии.       Пока он стоял там, зажатый между потным саночником и слишком радостными волонтерами, Шейн успел проклясть всё: Розанова, хоккей, Олимпиаду, Россию, промозглый сочинский воздух и клоуна Рональда Макдональда лично.       Очередь извивалась змеей, выходя далеко за пределы дверей. Казалось, что вся концепция здорового питания и спортивного режима рухнула в тот момент, когда МОК объявил, что Макдоналдс для спортсменов будет бесплатным.       — Двадцать наггетсов, три чизбургера и молочный коктейль! — орал кто-то на ломаном английском впереди.       Шейн стоял, натянув капюшон до самого носа, стараясь слиться со стеной, казалось, что каждый на него глазеет.       Столовая в деревне предлагала паровую рыбу, рис и какие-то грустные овощи, Макдоналдс предлагал счастье, жареное во фритюре. Выбор для олимпийцев и не только был очевиден.       Самое страшное началось у кассы. Девушка-кассир, у которой бейдж висел вверх ногами, посмотрела на Шейна усталыми глазами, замечая аккредитацию.       — Вам как обычно? Безлимит? — спросила она на автомате.       — Нет, мне… с собой, — пробормотал Шейн, стараясь не поднимать голову. — Два Биг Мака, большую картошку, и… колу… диетическую… две.       Заказ диетической колы к двум Биг Макам заставил немецкого саночника сзади хмыкнуть. Шейн хотел повернуться и сказать: «Это для эмоционально нестабильного русского снайпера, отвали», но сдержался.       Пока он ждал заказ, мимо прошел кто-то из канадской сборной по керлингу, неся четыре рожка мороженого в одной руке. Шейн вжался в капюшон, превращаясь в невидимку. Только бы не узнали. «Капитан олимпийской сборной Канады по хоккею замечен в очереди за бургерами за день до полуфинала».       — Вот, — Шейн вынырнул из воспоминаний, глядя, как Розанов с видом ценителя открывает коробочку с бургером. — Там были бобслеисты.       Илья хмыкнул, откусывая огромный кусок. Соус тут же капнул на подбородок.       — Бобслеисты страшные, — согласился он с набитым ртом, мгновенно теряя весь свой трагический лоск. — Но спасибо, столовая — отстой. Там сегодня давали курицу, похожую на… резину, — нужное слово не сразу перевелось.       — Я рисковал своей репутацией, своим местом в звене и своим психическим здоровьем.       — Герой, — тянет Розанов, макая картошку в соус. — Тебе дадут медаль. Шоколадную.       — Заткнись и ешь.       Шейн видел, как дрожат пальцы Розанова, хоть и совсем немного. Вся злость на очередь в Макдаке мгновенно испарилась.       Они ели в комфортной тишине, нарушаемой только шуршанием оберток и звуками телетрансляции лыжных гонок. Белый Мишка с синим шарфиком сидел у Ильи в ногах, словно охраняя его покой. Не страшно запачкать, не последний.       Илья доел бургер, облизал большой палец, испачканный в соусе, и откинулся на спину, рискуя раздавить пару мелких сувениров, и уставился в потолок. После игры не покидает ощущение, что он что-то вроде пятого кольца на Церемонии открытия Игр, хоть и сделал все возможное.       — Знаешь, — тихо сказал он, и тон его голоса изменился. — Когда мы проиграли… я думал, меня разорвут прямо на льду. Я чувствовал это… как будто вся страна давит мне на плечи. Они все ждали чуда, Холландер. А я… я просто не смог.       Шейн проглотил кусок, который вдруг встал поперек горла, хотел сказать что-то вроде: «Ты был лучшим игроком на льду, просто твоя защита — отстой». Хотел сказать: «Мне больно видеть тебя таким», но вместо этого прикусил язык буквально до боли. Нельзя давать Розанову понять, насколько глубоко это заходит.       — Вы играли дерьмово, — наконец ответил Холландер, глядя в стену. — Вся команда. Ты пытался тащить все в одиночку, как обычно, но это командный спорт, Розанов. Слышал о таком?       Илья зло выдохнул, ударяя кулаком по одеялу.       — Спасибо за аналитику, кэп, я обязательно запишу это в свой дневник. — Он швырнул пустую коробку на пол. — Я думал, ты пришел, чтобы я почувствовал себя лучше, а не читать лекции.       — Я принес тебе еду, — парировал Шейн. — Это и есть «почувствовать себя лучше». Я не твоя мамочка, чтобы гладить тебя по головке.       Илья повернулся к нему, в полумраке его глаза блестели, в зрачках отражается синеватое свечение телевизора.       — Нет, ты не мамочка, — протянул он, и его взгляд скользнул по губам Шейна, а потом ниже. — Ты скорее как… дорогая эскортница — приходишь, кормишь, развлекаешь, только чаевых не просишь.       Шейн закатил глаза, чувствуя, как привычное раздражение смешивается с возбуждением.       — Пошел ты, — выдохнул он.       Розанов вдруг криво ухмыльнулся, но уже не так мертво, как пять минут назад. Он откинулся на подушки, задевая локтем какую-то игрушку.       — Ладно, — сказал он, лениво потягиваясь, отчего его футболка задралась, открывая полоску кожи и резинку белья. — Признаю, ты лучше, чем золотая медаль.       Шейн поперхнулся колой.       — Что?       — Ну, почти, — тут же добавил Илья, наслаждаясь его реакцией. — Золотая медаль не приносит мне картошку фри, но с медалью можно сфоткаться для Инстаграма, а с тобой — нет. Так что… ничья.       — Ты невыносимый мудак, — покачал головой Шейн. — Я должен был отдать эти бургеры шведским керлингисткам. Они хотя бы вежливые.       — Заткнись, Холландер, — прошептал Илья, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде было всё: и горечь поражения, и вызов, и та самая искра, из-за которой Шейн каждый раз возвращался, хоть и не хотел признаваться. — Ты слишком много болтаешь для того, у кого рот занят не тем, чем надо.       Он выхватил у Шейна недоеденный пирожок с вишней и положил его на тумбочку, от греха подальше.       И Холландер снова решил промолчать. Вместо того чтобы огрызнуться или подчиниться, он медленно, демонстративно медленно подался вперед. Чувствовал, как пальцы Розанова на его затылке напряглись. Илья ждал чего-то резкого — столкновения зубов, грубости, все, что было обычно.       Но Шейн сменил тактику. Его дыхание, теплое и сбивчивое, коснулось кожи. Он чуть наклонил голову и прижался губами к самому уголку рта Ильи, провел языком по нижней губе, собирая остатки соленого вкуса картошки и сладковатого соуса, но тут же отстранился, не давая Розанову перехватить инициативу.       Это было откровенное издевательство.       Холландер усмехнулся и снова наклонился, на этот раз касаясь губами другого уголка рта, дразняще легко, словно проверяя границы дозволенного и… почувствовал, как пальцы Ильи на его затылке сжались сильнее, почти до боли, дергая волосы.       — Холландер… — предупреждающе выдохнул Розанов.       Шейн отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Губы растянуты в полуулыбке, за которую Илья в шутку обычно грозился выбить ему зубы на льду.       — Что? — шепчет прямо в губы Ильи, но не касается. — Я думал, ты любишь, когда с тобой обращаются нежно. Ну, как с национальным достоянием.       Он снова наклонился и мазнул языком по нижней губе, слизывая несуществующую крошку, и тут же отпрянул, когда тот попытался перехватить инициативу и поцеловать его по-настоящему.       — Не дергайся, — промурлыкал Шейн, наслаждаясь тем, как краска заливает шею Розанова. — Ты же сам сказал: я как эскорт, так что я отрабатываю бургер.       Терпение Розанова, и так истончившееся за день до предела, лопнуло.       — Ты нарываешься, Холландер, — прорычал он по-русски, не заботясь о том, поймет ли Шейн. Судя по интонации — должен. — И ты доигрался.       Резким движением, удивительно сильным для человека, который недавно жаловался на ватные ноги, Розанов дернул Шейна на себя, опрокидывая того на спину.       Мир перевернулся, плюшевый сувенир полетел куда-то на пол, сбитый локтем Шейна. Кровать жалобно взвизгнула пружинами, но выдержала.       Илья навис над ним, прижимая плечи Шейна к матрасу, заваленному сувениркой. Его колено вклинилось между ног Шейна, натягивая деним.       — Хочешь поиграть? — Розанов склонился ниже, дыхание опалило шею Холландера. — Ладно, но по моим правилам.       Он не стал целовать сразу, вместо этого прикусил кожу у линии челюсти, там, где вроде и видно, но при смене положений засос не так уж и заметен.       — Ты слишком много болтаешь, — повторил Илья, и на этот раз его голос был низким, вибрирующим, от которого у Шейна все внутри скручивалось в тугой узел.       Рука Ильи скользнула вниз, бесцеремонно сжимая член Шейна через плотную ткань джинсов, вытягивая судорожный вздох. Холландер выгибается навстречу прикосновению, распаляющему ощущения, хочется большего, чем просто прикосновение рукой, хоть и такое.       — Черт, — выдохнул Шейн, глядя на нависающего над ним Розанова — взлохмаченного, злого, невероятно красивого в этом дурацком свете телевизора. — Ладно, твоя взяла.       — Моя всегда берет, — самодовольно хмыкнул Илья, но тут же испортил весь пафос момента, поморщившись. — Блять, что у меня под коленом?       Он чуть приподнялся, шаря рукой по простыне, и вытащил из-под себя сплющенного медведя. Шейн прыснул, разрушая напряжение.       Илья посмотрел на игрушку, потом на Холландера, и с размаху швырнул зверя через всю комнату. Тот глухо ударился о дверь ванной.       — Дисквалифицирован, — безапелляционно заявил Розанов и снова навалился на Шейна, впиваясь в его губы жадным поцелуем, в котором больше не было ни капли дразнилки.       Язык Ильи хозяйничал в чужом рту так же уверенно, как он сам владел шайбой в зоне атаки.       Холландер глухо застонал, когда Розанов, не разрывая поцелуя, начал двигать бедрами. Медленно, тягуче, вжимаясь прямо в Шейна. Если честно, то он ни на что не рассчитывал. Не рассчитывал, что Илья захочет заниматься чем-то подобным после отвратного дня, но… где-то вертится назойливая мысль, что это просто попытка забыться. Они же просто снимают стресс, верно? Но эта мысль все равно дизморалит.       Впрочем, думать становилось невозможно. Логика плавилась, стекая куда-то вниз живота, туда, где грубый деним встречался с податливой синтетикой, электризуясь.       Ткань джинсов Шейна терлась о мягкие спортивки Ильи. Это было грубо, жарко, но господи, как же это было хорошо. Кровать противно поскрипывала при каждом движении, но сбитое дыхание и бьющаяся кровь в ушах заглушали это недоразумение. А зря…       — Сильнее, — выдохнул Шейн, закидывая руки за шею Ильи и притягивая ближе, прижимаясь всем телом.       Розанов послушался, уперся руками в матрас по обе стороны от головы Шейна и начал двигаться резче. Сильнее трется, буквально вжимает Холландера в эту узкую койку. Они оба на взводе, адреналин после матча и сексуальное напряжение растекается по венам, смешиваясь в гремучий коктейль.       Каждый толчок бедер отдается электрическим разрядом по позвоночнику. Шейн чувствует тяжесть тела Розанова, его жар, его запах и, пожалуй, это лучшее чувство. Шейн толкается навстречу, пытаясь найти тот самый угол, что заставит их обоих кончить прямо так, в одежде и желательно одновременно.       — Черт, Розанов… — Шейн закусил губу, чувствуя, как удовольствие накатывает волной.       — Нравится? — хрипло спросил Илья, глядя на него потемневшими, пьяными от желания глазами. Он навалился всем весом, вдавливая Шейна в матрас, и сделал резкое, круговое движение бедрами. — Нравится, Холландер? Не смей останавливаться!..       Шейн и не мог бы остановиться, даже если бы в номер сейчас ворвался весь Олимпийский комитет с допинг-тестами. Он лишь цепляется пальцами в бедра Розанова, направляя, подстраиваясь под рваный, лихорадочный ритм. Выгибается дугой, цепляясь пальцами за плечи Ильи, и резко толкнулся вверх, навстречу давлению.       — Сейчас… — хрипит Илья. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Смотри на меня, Холландер. Смотри, как я…       Розанов не договорил, тело свело судорогой. Он дернулся, впиваясь ногтями в плечи Шейна, кусая губы, чтобы сдержаться. Мир схлопнулся до ощущения пульсирующего жара в паху и тяжести Ильи сверху. Холландер слышал свой собственный хриплый стон, слышал, как Розанов срывается на какой-то нечленораздельный русский мат, вжимаясь в него.       Это закономерно стало последней каплей, раздался звук, похожий на выстрел из стартового пистолета, за ним последовал жалобный стон дешевой фанеры.       В одну секунду мир рухнул. Буквально.       Каркас кровати под ними просто сложился внутрь. Матрас, потеряв опору, с глухим стуком рухнул на пол, подняв облачко пыли, ножки кровати разъехались в стороны. Илья, потеряв равновесие от неожиданного падения, ткнулся носом в шею Шейна, едва не выбив тому зубы своим лбом.       Наступила звенящая тишина.       Они лежат в «гнезде» из сломанных досок и покосившегося матраса. Где-то сбоку, с тумбочки, скорбно скатывается недоеденный пирожок с вишней. Сверху на спину Ильи, как финальный штрих, падает плюшевый Леопард.       Шейн смотрит куда-то в сторону и чувствует, как сквозь шок пробивается истерический смех. Розанов медленно поднимает голову, осмысливая произошедшее.       — Твою мать, — констатирует Розанов по-русски, английский тут же исчез.       — Это… — Холландер пытается отдышаться, но грудь сдавливает от хохота. — Это было мощно.       Илья наконец меняет положение, садится на пол, прислонившись спиной к стене. Шейн сползает следом, все еще хихикая.       Ситуация абсурдная — полуголые, ну, почти, возбужденные, среди обломков мебели и плюшевых зверей. Розанов косит взгляд на Шейна. Уголки губ предательски ползут вверх, и через секунду он смеется— искренне, запрокинув голову. Это первый раз за последние два дня, когда он смеется по-настоящему.       — Господи, какой позор...