Статичный вальс

      Тишина в отеле после разговора с Аластером была уже не такой удушающей. Она была тяжелой, но выносимой. Люцифер даже попытался заняться делами — переставил несколько уточек, полил адский кактус, который немедленно попытался укусить его за палец. Но под этой поверхностной активностью копилась старая, знакомая тоска. Тоска по Лилит.       Она накатывала волнами, как тошнота. Воспоминания о ее смехе, о том, как она каталогизировала его крылья, о спорах о музыке, которые всегда заканчивались поцелуями. Он подошел к полке, где стоял портрет и стеклянная уточка. Провел пальцем по раме. «Я пытаюсь, дорогая — прошептал он в пустоту. — Но здесь, без тебя, все звучит фальшиво.»       И тогда воздух в комнате затрепетал. Не так, как при появлении Аластера — бесшумным скольжением тени. Это был разрыв, болезненный и громкий, как рвущаяся ткань реальности. Посреди покоев, распахнулся вихревой портал, мерцающий светом, который был слишком чистым, слишком небесным для Ада.       И из него вышла Она.       Лилит. Но не та, которую он помнил. Не та, что улыбалась с портрета. Эта была одета в струящиеся, белые одежды, ее волосы были убраны в строгую, сияющую прическу. Ее глаза, когда-то полные огня и дерзости, смотрели на него с холодным, безразличным презрением, как на что-то неприятное, что забыли убрать.             «Люцифер — произнесла она. Голос был ее, но интонации — чужими, отстраненными. — Я почувствовала твои… сантименты. На расстоянии. Это стало раздражать.»       Он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Его мир сузился до этого портала и до нее.             «Я давно тебя забыла — продолжила она, словно констатировала погоду. — У меня есть новая жизнь. Лучшая. Свободная от… всего этого.» Она легким жестом обвела комнату, его уточек, его бардак, его самого. В ее взгляде читалась неподдельная брезгливость.                                      «Прекрати цепляться за прошлое. Оно умерло. Я умерла для тебя. Забудь.»       И, не дожидаясь ответа, она развернулась и шагнула обратно в портал. Разрыв закрылся с тихим щелчком, оставив после себя лишь запах озонованной пустоты и сокрушительный, вселенский ужас.       Боль пришла не сразу. Сначала был шок. Леденящий, парализующий. Он стоял, глядя на то место, где она только что была, и его разум отказывался верить. Потом боль нахлынула, черная, удушающая, острая, как миллионы лезвий. Она вывернула всю его сущность наизнанку. Он схватился за грудь, но физической раны там не было. Там была дыра, зияющая и кровавая, которую только что безжалостно расширили.       И шок, и боль переплавились в белую, чистую ярость.             «НЕТ!» — рев, вырвавшийся из его горла, не был словом. Это был звук ломающейся реальности. Волна силы вырвалась из него и ударила по комнате. Зеркала треснули, стекла на картинах взорвались, его коллекция уточек полетела на пол с жалким звоном.       Он упал на колени перед полкой, схватил портрет — тот самый, с которым разговаривал — и разломал раму об колено. Затем начал рвать холст. Кусок за куском. Потом взялся за рисунки, за старые письма, за все, что хранило ее след.             «Забыла… Забыла… Забыла!» — он рычал, разрывая бумагу, ломая рамки, стирая ее образ в пыль и щепки. Слезы текли по его лицу горячими, обжигающими ручьями, смешиваясь с яростью, с унижением, с болью такой силы, что она грозила разорвать его на атомы.       И посреди этого хаоса, этого всепоглощающего кошмара, его разум, отчаянно ища хоть какую-то точку опоры, нащупал единственную нить в этом мраке. Не Чарли. Не старых соратников. *Аластера.*             «Ал… — выдохнул он сквозь рыдания, голос сломанный, детский. — Аластер…»       Он не звал на помощь. Он не звал для мести. Он просто… констатировал факт своего падения в бездну и бессознательно бросал в нее имя того, кто однажды уже не дал ему разбиться.       Аластер в своей башне уронил пластинку. Неловкость? Нет. Это был резкий, болезненный спазм чего-то в самой его сердцевине. И прежде чем он успел это осмыслить, он услышал. Не по радио. Глубоко внутри, на частоте, которую он и не подозревал, что может принимать. Свой собственный, укороченный вариант имени, выкрикнутый в безмерном отчаянии. И это было из отеля.       Он даже не думал о тени, о тактике, о масках. Он помчался. Явился не в лобби, а прямо в эпицентр катастрофы — в покои Люцифера.       Картина, открывшаяся ему, была апокалиптической. Комната выглядела так, будто через нее пронесся ураган. Всюду осколки, клочки бумаги, лужи бренди из разбитых бутылок. И в центре этого безумия, на коленях среди обломков своего прошлого, сидел Люцифер. Он трясся, его плечи судорожно подрагивали, он был покрыт пылью и слезами, а в глазах бушевала паническая атака, смешанная с такой вселенской яростью, что от нее стыла даже демоническая кровь.             Люцифер поднял на него взгляд. В его глазах не было узнавания, лишь животный ужас и немой вопрос: «Почему?»       И Аластер, который всегда все рассчитывал, который никогда не действовал импульсивно, переступил через осколки, подошел и, не говоря ни слова, обнял его.       Люцифер замер на секунду, будто не поняв. А потом все сломалось. Он вцепился в Аластера, как тонущий в соломинку, и уткнулся лицом в его плечо. Глухие, раздирающие душу рыдания вырывались наружу. Он дрожал всем телом.             «Она… она пришла… сказала, что забыла… что я…» — он не мог говорить связно.       И тогда отчаяние внутри Люцифера, смешанное с присутствием другого существа, выплеснулось наружу. Его крылья расправились сами по себе, и вокруг них, из воздуха, из самой его боли, вспыхнуло пламя. Не адский огонь для пыток. Чистое, белое, ослепительное пламя первозданной силы и скорби. Оно выжгло остатки обоев, опалило балдахин кровати, замкнуло их в кокон из сжигающего все света и жара.       Аластер не отпрянул. Он лишь сильнее прижал Люцифера к себе, игнорируя боль, которую причиняло даже это символическое пламя его сущности. Он наклонился к его уху, и его голос, низкий и невероятно спокойный, прозвучал сквозь рев огня и рыдания:             «Я рядом. Дай волю себе. Выпусти все. Я не уйду.»       И Люцифер отпустил тормоза. Пламя взметнулось до потолка, поглотив все, что оставалось от памяти о Лилит в этом помещении. Но в центре этого огненного шторма они стояли — Аластер, держащий его, и Люцифер, который, наконец, позволял себе сгорать. Не в одиночестве. Не наедине со своим горем. А с тем, кто видел его самое жалкое падение и… вернулся.       Огонь постепенно стал стихать, истощив ярость. Комната была обуглена и опустошена. На полу лежал пепел. От прошлого не осталось ничего.       Люцифер, обессиленный, все еще дрожал, но рыдания сменились тихой, прерывистой дрожью. Он не отпускал Аластера.       Аластер не двигался. Он просто держал его, смотря поверх его головы на выжженные стены. В его механической груди щемило то самое непонятное что-то. И он наконец дал ему имя. Не слабость. Не сбой.       Ответственность. Странная, нежеланная, неподъемная. Ответственность за того, кто доверил ему свою самую страшную бездну. И он, Аластер, принял это доверие. Не как ловушку. А как… дар.             «Все кончено — тихо сказал он, и его голос был хриплым от дыма. — Она ушла. Это… осталось.» Он не уточнил, что «это». Комната? Ад? Их двое в пепле?       Люцифер медленно отстранился. Его лицо было размыто слезами и сажей, но в глазах появилась слабая, измученная ясность. Он посмотрел на Аластера, на его обгоревший пиджак, на серьезное, лишенное улыбки лицо.             «Ты обжегся» — хрипло прошептал Люцифер.             «Пустяки — отмахнулся Аластер. — Новый костюм найти легче, чем…» Он запнулся.             «Чем нового короля который не разнесет свой дворец от горя?» — Люцифер попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.             «Что-то в этом роде» — согласился Аластер, и в его глазах мелькнула тень привычной усмешки, но теплой, беззлобной.       В опустошенной, обугленной комнате, среди пепла сожженного прошлого, они сидели на полу. Никто не спешил уходить. Потому что когда все сгорело, осталось только то, что не поддалось огню. И это «что-то», как ни невероятно это звучало, было ими самими. Вместе.