До встречи и на всю жизнь

В детстве Ланга верил во всякие байки про соулмейтов. Нет, в сам факт существования у себя родственной души он всегда верил, конечно, однако с возрастом понял, что большинство историй про них оказалось ложью. Кто то говорил, что в 10 лет, когда начинается пубертат, у каждого человека на коже появляется имя соулмейта. Другой утверждал, что в 14 лет соулмейт приходит во сне. Третий же был уверен, что в 16 на телефон придёт смска с местом и временем встречи. Ничего этого не произошло. Ланга ни с кем особо не общался в школе. В начальных классах ему это было попросту не интересно, да и некогда. Он все время пропадал в горах с родителями, а в те дни, которые приходилось сидеть на уроках, он сидел тихо и все время раскрашивал раскраски. Тогда он старался знакомиться с людьми как можно больше, чтобы познакомиться с соулмейтом пораньше, легко выходил на контакт, но ни с кем не перекидывался более, чем парой слов: десятки, сотни ровесников оказывались совершенно скучными пустышками. В 7 лет он раскрывал все обертки от конфет, какие находил, но нигде не было имени соулмейта. В день своего десятилетия он, не дожидаясь даже праздничного завтрака, разделся до гола и минут 20 крутился у зеркала, но снова ничего не нашел. Даже в волосах копался, благо, тогда еще они были совсем короткие и надпись можно было бы легко посмотреть. Ничего... совсем ничего. Это было 8 февраля, и все семейство Хасегава отдыхало от рождественской суеты на горнолыжном курорте в небольшой, но уютной гостинице с шведским столом. Ланга тогда сильно расстроился и испугался, что у него совсем нет соулмейта. Заплаканный, спустился в столовую без родителей, и им пришлось долго его искать. В тот день он впервые услышал историю знакомства своих родителей и слопал аж 4 порции сладких панкейков, промоченных солёными слезами. Нанако и Оливер были соулмейтами, это факт. Однако никаких особых знаков они не получали, пока не встретились. По крайней мере, так говорила Нанако, мама. Она долго обнимала и гладила сына по голове, пока отец рассказывал, какой впервые ее увидел. Они познакомились неожиданно, и совершенно не знали о том, что когда нибудь встретятся. По возвращению домой Ланга прекратил поиски, еще больше ушел в себя и с головой окунулся в рутину. Учеба-тренировки-дом-учеба. Английский, французский, профильная математика, история, некогда пообедать. С отцом по английски, с матерью по японски. На изучение второго родного языка он никогда не тратил больше сил и времени, чем требовалось. Иероглифы знал совершенно отвратительно, грамматику так и вовсе не учил никогда. Но с переходом Ланги в среднюю школу родители настояли на курсах японского языка. Они переживали. Конечно, любой родитель будет волноваться, видя своего ребёнка вечно уставшим и невыспавшимся. Именно поэтому они старались ограничить ему нагрузку, но, зная о трудоголизме сына, предложили меньшее из всех зол – изучение чего то родного и более менее привычного, взамен на отказ от многочасовых занятий по предметам, в которых он и так хорош. Ланга лишь равнодушно кивнул и на следующий же день пришёл на пробный урок. Странная студия с очень длинным названием, Ланга его так и не запомнил, но вот эмблема в памяти отпечаталась – витиеватая буква S, кажется, перечеркнутая. Ему исполнилось 14. Отец тогда уехал в командировку, а мама спала в другой комнате. Ланга проснулся посреди ночи. Снов он никогда почти не видел, а если что то и проскакивало, то людей в них не было. В сегодняшнем сне он шел в квартиру к кому то очень важному. Дверь оказалась не заперта, и, зайдя внутрь, Ланга не на шутку испугался: дома никого не было, на полу только валялись карточки со странными каракулями, недоеденная пицца в коробках, бумажки. Он ни разу не был там в реальности, не знал, кто там живет, но безумно скучал по этому человеку, тосковал по нему. В памяти взвилось воспоминание из детства: может, это квартира соулмейта? Вспомнив еще одну историю, Ланга зарылся в телефон. Ничего. Никто ему не писал, даже те несколько человек, с которыми он сидел за одним столом в столовой. Даже те девчонки со студии, которые все время пытались его выбесить и крутились под ногами. Зачем крутились? Ясно же, что ни одна из них не его соулмейт. Из уведомлений было только и того, что где то в Японии снова произошло землетрясение или наводнение, а сразу под ним – оповещение из приложения для изучения языков, мол, иероглиф дня сегодня – радость, 喜(Ki). Этот иероглиф Ланга запомнил очень хорошо, потому что умудрился даже разозлиться на приложение: на родине его матери умирают люди, рушатся дома, вон какие жуткие фотографии к статье приложили, а у него что? Радость? Чему же тут радоваться... И все таки, девчонки своего добились. В 15 у Ланги появилась девушка. Точнее сказать, у девушки появился Ланга, потому что ему она была просто симпатична, и только. Она вешалась ему на шею, все время писала, но ему с того ни горячо ни холодно не было. Она предложила встречаться, а он не нашел причины отказать, и теперь таскал ей цветы, водил в кафе. Она больше всего любила хризантемы. Красивые такие, оранжево-желтые, с острыми лепестками. Пожалуй, в ее образе этого цвета отчаянно не хватало, и с букетом в руках она наконец выглядела словно бы целой, полноценной. Ланга улыбался ей только в начале встречи, только в момент, когда дарил цветы. В следующем году они расстались. Вообще, по достижению возраста согласия его жизнь полетела к чертям. Расставание, смерть отца, заваленные экзамены, неаттестация в студии, травма голеностопа. Ланга уже не верил в чудеса, не скакал у зеркала в день рождения и свободное время тратил на сон, а не на мысли о соулмейте. Он решил устроиться на работу, чтобы помочь матери справиться с оплатой счетов после смерти мужа. Куда пойти подростку даже без школьного образования? Курьером, официантом? Из-за растяжения Ланга даже ходил с трудом первые 2 недели, а после – только с эластичным бинтом. С людьми он тоже не особо ладил, потому и на репетиторстве заработать не вышло. Его спасением стал небольшой спортивный магазинчик, в основном специализирующийся на скейтбординге. 2 месяца Ланга Хасегава ежедневно вставал за кассу и учтиво улыбался местным неформалам с 18.00 до 21.00. Ему все время в глаза бросались скейты, кроссовки или толстовки одного и того же бренда с непонятным названием и значком в виде синей шестеренки. Классные штуки, но совершенно не к лицу были. Помимо денег и удобства у этой работы был еще один плюс: у него оставалось время на подготовку к экзаменам. Мать почти сразу заявила о переезде, как только он успешно пересдал их все. Прощаться с Канадой оказалось труднее, чем Ланга думал. Ни друзей особо здесь не оставалось, ни любовных историй. Он вообще мало к чему по-настоящему привязался за эту жизнь кроме сноубординга, семьи и... магазина? Да, Ланга скучал по тому горноложному курорту, где так часто бывал в детстве и по квартире, в которой он каждый день ужинал с родителями почти так же сильно, как и по магазину, в котором стирал пыль со скейта с синей шестеренкой. И по оранжевым хризантемам скучал, очень скучал... Но без отца все это скорее напоминало лимонад с осколками стекла вместо льда или пирог без муки, прилипший намертво к противню. Ланга не вспоминал о своём соулмейте, кажется, полтора года. Нога зажила, мама немного оправилась, унялась тупая тоска по дому. Япония встретила высокого голубоглазого метиса крайне приветливо. То есть как, с ним пару раз попытались сфоткаться в метро и все время оборачивались на улице, а так, в целом, внимания он к себе не привлекал. Новая школа. Японские старшеклассники, японская кухня, японская литература, японский язык... просто нужно пережить год. Один год... Ланга только тем и успокаивал себя, когда заходил в класс. Идиотская традиция выводить новичка к доске, словно говорящую обезьянку в цирке, раздражала его. Но, к сожалению, выбора не было, и пришлось все же выйти, представиться. Ланга выдохнул, открыл глаза и... черт. Его тут же снесло волной непонятной энергии, в мозгу будто взорвалась добрая тысяча фейерверков. Птицы перестали петь, маньяки побросали топоры, принцессы повываливались из своих башен, Земля засветилась, как огромный узел из гирлянд, и остановилась, а Лангу по энерции продолжало нести назад, к стене. Он только и смог выдавить, что имя свое. С последней парты на него глядел совершенно ошарашенный парень в толстовке с синей шестеренкой и невероятно оранжевыми, хризантемовыми глазами. Ланга чуть не стек по стенке, ноги его больше не держали. – это все? – Голос учителя вырвал его из потока этой сумасшедшей энергии. – это... плохо? Рэки Кян. Парня с абсолютно хризантемовыми глазами, помешанного на скейтбординге, звали Реки Кян. Его имя начиналось с иероглифа, означающего радость. Он жил в комнате, заваленной скомкаными рисунками, коробками, карточками и прочими вещами. Ланга влюбился с первого взгляда, но ему никто никогда не рассказывал, как распознать влюбленность. Может, осознав это, он бы сразу признался, но пока считал, что Реки – его первый, его особенный друг, и улыбался каждый раз, когда заглядывал в его оранжево-желтые глаза. А Реки улыбался все время, стоило ему только увидеть знакомую голубую макушку. – Мам, как ты поняла, что встретила соулмейта? Они сидели на кухне с ужасно-зелеными обоями. Лангу они подбешивали конкретно, но маме нравились, поэтому он ни разу не возмутился. – А к чему ты спрашиваешь? Думаешь, ты встретил такого человека? – Не знаю... Скорее, просто из любопытства. Она снова вспомнила, как встретила Оливера впервые, но раньше этот рассказ звучал совершенно по другому. Они познакомились в институте. Нанако поступила на первый курс, а Оливер тогда проводил посвящение для первачков. Он вызвал добровольца, подружки вытолкали ее вперед. Она подошла к нему, подняла глаза и... дальше Ланга слушал как сквозь толщу воды. Фейерверки в голове, поток света, пробивающий грудную клетку насквозь, все лучи сошлись клином на нем... Да, именно. Ланга снова провалился в свой первый день в новой школе, а мама, заметив его стеклянный взгляд, в испуге принялась его тормошить. – Ланга, что с тобой? Все в порядке? – Да, да... все в порядке. Я пойду, пожалуй. Осознание собственной любви свалилось на него, как пятитонная балка в горящем доме. Он не понимал, как теперь обращаться с Реки, как вообще проявляют чувства парни... к парням? Нет, об этом он много раз слышал, конечно, но как бы это сделать без лишней смазливости, без гламурных соплей? Ланга начал теряться при виде него, собственные конечности переставали слушаться. Реки сводил его с ума, он был невероятный, самый самый лучший, самый крутой. Он был как божество, направляющее на путь истинный. Таким не поклоняются, за такими следуют. Именно об этом Ланга с жаром рассказывал матери за ужином. И о фейерверках, и о божествах, и о своем восторге. На кухне все те же зелёные обои, мама все так же переживает за него, с фотографии все так же улыбается отец, а Реки... ведёт себя странно. – Тебе лучше быть честным со своими чувствами. – честным? – Тебе ведь нравится этот человек, верно? Ланга отводит глаза, смущается. Этого вопроса он не ожидал совершенно, и ответа не заготовил. Он вообще собирался задавать вопросы, а не получать их. – Ну... да. – Почему бы тебе не поделиться с ним своими эмоциями? – Ни за что, это слишком неловко. – Тебе лучше рассказать об этом, если ты действительно беспокоишься за неё. – за неё? Время остановилось. Обои еще сильнее позеленели от страха, мама так и застыла с пальцами, сложенными в лайк, а Ланга перестал дышать. Об этом он как то не подумал... Он как то не учел тот факт, что мать не рассматривала ни одного парня на роль соулмейта для него.

***

Ланга никогда не думал, что хризантемы, перечеркнутая S, скейтбординг, синие шестеренки и иероглиф "радость" так хорошо сочетаются друг с другом. До этого момента все они были лишь деталями, незначительными кусочками, долями процента большого мира. Сейчас же они составляли весь мир. Реки Кян – это весь мир для Ланги Хасегавы, летящего прямо на него со всей скорости. Он больше 17ти лет летел к нему, сюда, в эту толкучку людей, чтобы сбить с ног, прижать к земле и целовать, целовать, пока воздух не кончится. Пока Реки чуть дрожащими руками не отстранит его и не засмеется в голос, смущенный. Он – весь мир, с ним – в бесконечность.