Зелёный коридор.

Оскар Пиастри хотел быть машиной. Машиной, которая спит. Машиной, которая отключает процессор на шесть часов, чтобы утром снова быть точной, холодной, алгоритмической вещью на трассе. Вместо этого он был узником отеля «Формулы 1» в Монако или Бахрейне, или Бог знает где, все эти города-призраки слились в один нескончаемый коридор с кондиционированным воздухом и бархатными шторами. А главное, он был узником Ландо Норриса. Ландо лежал на полу, как выброшенный за борт матрос после кораблекрушения в море дешевого шампанского и текилы. Его сознание было где-то между «системной ошибкой» и «фатальным сбоем». Тело же, примитивное и настойчивое, функционировало на автономном режиме. Рука, как отдельное существо, живущее своей жизнью, мерно двигалась в районе потертых спортивных штанов. Глаза, стеклянные и липкие, были приклеены к Оскару. Не к Оскару-человеку, а к силуэту под простыней, к изгибу бедра, к затылку, похожему на раковину. Оскар думал о сне. Сон был черным прямоугольником, промо-кодом на небытие. Он впивался лицом в подушку, пытаясь сымитировать отключение. Но за спиной стояло это мерное, навязчивое шуршание ткани. И дыхание — не ровный гул кондиционера, а прерывистое, влажное, животное. Оскар почувствовал себя экспонатом в музее похабных желаний. Его спина под тонкой майкой горела от этого взгляда, как будто Ландо не смотрел, а лизал ее взглядом, оставляя невидимые полосы слюны. Оскар перевернулся на другой бок. Резко, как переворачивают страницу, которую больше не хотят читать. Механический звук, шорох простыни, скрип пружин. Со стороны Ландо последовал звук, не вздох, а скорее стон системы, которой отказали в доступе. Выдох, полный тестостеронового разочарования и алкогольной печали. Тишина на три такта. А потом голос. Негромкий, хриплый, липкий. — На твое личико дрочить приятнее, чем на жопу в штанах. Оскар замер. Мозг, пытавшийся уже скачать демо-версию сна, завис. Синтаксическая ошибка. Фраза не имела смысла, а значит, ее можно проигнорировать. Это была не речь, а звуковой мусор, выброс психических отходов. — Сними хотя бы, — добавил Ландо, как будто предлагал разумный компромисс, деловое предложение. Потом последовало движение. Не подъем, а перетекание. Алкогольная амеба, принявшая решение о миграции. Шуршание, кряхтение, удар коленом о тумбочку, проклятие, приглушенное смесью боли и упоения. И вот уже матрас прогнулся под новым весом. Волна от этого движения покатилась к Оскару, как предупреждение о цунами. Запах ворвался в его личное пространство раньше Ландо — терпкий коктейль пота, спирта, дорогого одеколона и чего-то простого, соленого, человеческого. Оскар не открывал глаза. Открыть глаза значило признать реальность происходящего. Это был его последний бастион. Он лежал, притворяясь трупом, надеясь, что хищник потеряет интерес. Ландо устроился рядом. Не лег, а расположился. Его тепло было агрессивным, наступающим. Оскар чувствовал его боком, всей длиной ноги. Дыхание Ландо, учащенное, горячее, билось ему в шею, маленькие влажные удары метронома этого абсурда. — Оскар. Ну же. Ты же не спишь. Рука. Не та, что была занята ранее, а другая. Она приземлилась на Оскара. Не грубо, а с какой-то пьяной, исследующей нежностью. Кончики пальцев прошлись по его плечу, по бицепсу, сквозь ткань майки. Касание было липким, но на удивление точным. Как будто пьяный Ландо был слепым скульптором, пытающимся на ощупь понять форму мрамора. — Я знаю, ты любишь это, — прошептал Ландо, и в его голосе была непоколебимая, идиотская уверенность. — Все вы, тихие, любите. Ждете, когда к вам придут и все сделают. Когда вас используют. Это же скучно, всегда быть хорошим мальчиком. Никакого риска. Его пальцы добрались до челюсти Оскара, повернули его лицо. Оскар сопротивлялся, оставаясь тряпичной куклой, но сила была на стороне пьяного безумия. Он открыл глаза. Ландо висел над ним. Его лицо было размытым полотном — глаза слишком блестящие, губы влажные, полуоткрытые. Волосы прилипли ко лбу. Он был красивым, черт возьми. Даже в этом состоянии красивым, как разбитая витрина дорогого бутика. Хаос внутри, но форма все еще продаваемая. — Видишь? — Ландо ухмыльнулся. — Я же сказал. Личико. Оно у тебя… симметричное. Его другая рука, все еще занятая низменным ритуалом, двигалась чуть быстрее. Оскар видел это краем глаза. Движение под тканью. Признавать это значило сойти с ума. Поэтому он смотрел в лицо Ландо. В эти глаза, которые смотрели на него с фанатичной концентрацией, смешанной с алкогольным туманом. В них был не просто похоть. Было обожание. Отчаянное, грязное, нуждающееся обожание к тому, что было его полной противоположностью. Оскар был тишиной, в которой эхо безумия Ландо звучало громче. — Хочешь, я расскажу тебе, о чем думаю? — дыхание Ландо стало совсем горячим, прерывистым. — Я думаю о том, как ты смотришь на меня. когда я тебя трахаю. Его речь становилась все более рваной, метафоричной и нелепой. — На твоих скулах, — задыхаясь, продолжал Ландо, — как на постаменте… можно поставить трофей. Мой трофей. Из перхоти и звездной пыли. А эти губы… они всегда такие… сжатые. Я хочу их разжать. Зубами. Оскар лежал и принимал это. Он не был напуган. Он был ошеломлен. Ошеломлен чудовищной, галлюцинаторной откровенностью этого действа. Это было неприкрытее, чем любая нагота. Ландо выворачивал наизнанку свою психику и вытряхивал ее содержимое прямо на белую простыню между ними. Стыд, казалось, сгорел в нем вместе с последней порцией текилы Ландо. Осталась только навязчивая, требующая внимания искренность животного. Оскар понял, что он здесь не объект желания в привычном смысле. Он экран. Белый, чистый, немой экран, на который Ландо проецировал весь свой внутренний цирк уродцев: свое одиночество, свою истеричную потребность быть замеченным, свою жажду нарушить покой того, кто казался таким непоколебимым. И в этот момент, глядя в эти широкие, безумные глаза, Оскар почувствовал не отвращение. Он почувствовал… странную власть. Власть спокойствия над бурей. Власть молчания над потоком бессвязных слов. Он был скалой, о которую разбивались пьяные волны. Это было почти приятно. Почти по-своему интимно быть свидетелем такого полного, такого катастрофического распада границ другого человека. Ландо застонал. Негромко, как будто из глубины. Его тело напряглось, дуга от кончиков пальцев на лице Оскара до сведенных вместе коленей. Взгляд затуманился окончательно, уставившись куда-то в пространство над головой Оскара. Он что-то пробормотал, уже не слова, а просто набор звуков, механический стон двигателя, выходящего на красную зону. А потом сброс. Разрядка. Ландо обмяк. Его вес всей тяжестью обрушился на Оскара, придавив его к матрасу. Голова упала ему на грудь. Дыхание стало глубоким, шумным. Тишина вернулась. Только теперь она была густой, физической, наполненной запахом соли, спирта и завершенного безумия. На Оскара, на его майку, на простыню, капнуло что-то теплое и липкое. Ландо даже не потрудился направить рукой в сторону. Оскар лежал, глядя в потолок. Он больше не хотел спать. Он хотел принять душ. Очень горячий и очень долгий душ. Стереть с себя это ощущение, не грязь, а скорее психоделическую краску, которой его только что облили. Он думал о том, что завтра Ландо, вероятно, ничего не вспомнит. Или сделает вид, что не помнит. Они будут пить кофе. Будут говорить о настройках машины, о погоде, о чем угодно. А эта ночь осядет где-то в фундаменте их… чего? Дружбы? Соперничества? Соучастия? Плевать. Ландо не унимался. Разрядка была не окончанием, а лишь антрактом. Как перезагрузка сбойного приложения, которое после перезапуска решает, что его главная миссия - поглотить все ресурсы процессора и сжечь материнскую плату. Тяжесть на груди Оскара внезапно ожила. Не просто зашевелилась, а пришла в движение с целеустремленностью бульдозера. Рука Ландо, которая секунду назад безвольно висела, вдруг обрела пьяную, но неумолимую координацию. Она скользнула по ребрам Оскара под ним, зацепилась ладонью за подвздошную кость, а потом крупный план на задницу Оскара. Не ласка, не просьба. Это была проверка на прочность. Оценка активов. — Нет, — сказал Оскар. — Ландо. Отстань. — Отстань, — передразнил Ландо, и его голос был хриплым, но уже без надрыва. Теперь в нем звучала сосредоточенность. — Это твой любимый глагол, да? Отстать. Замедлиться. Сбавить обороты. Скучно. Его ладонь сжалась. Не больно, но властно. И перевернула. Это не был красивый переворот. Это был опрокидывание. Оскар, пытавшийся оставаться неподвижным камнем, внезапно оказатся перевернут лицом в подушку, как блин на сковороде. Его протест был похож на писк тормозов умиращей машины. Он уперся руками в матрас, пытаясь оттолкнуться, но Ландо всей своей массой, весом пьяного решения и хаоса, уже накрыл его сверху, пригвоздив бедрами. — Видишь? — Ландо дышал ему в затылок. — Уже лучше. Теперь ты смотришь в правильном направлении. Вперед. Всегда только вперед. Как и положено. — Конченый ублюдок! Алкогольное недоразумение! Спойли-детка, которой за красивый зад купили лицензию! Отпусти, или, клянусь, я разнесу твою улыбку по всему лицу! Я позвоню Заку! Ландо слушал это, как музыку. Он даже захихикал, горячий и влажный смех прямо в кожу Оскара. – Ты обычно только «да, сэр», «нет, сэр», «закрытый парк, сэр». А тут целый лексикон. Продолжай, мне нравится. Злиться - это по-человечески. Пока Оскар метал словесные молнии, руки Ландо работали. Не спеша, с пьяной методичностью. Он зацепил большими пальцами за резинку боксеров Оскара, тех самых, скучных, практичных, вероятно, черных или серых. И стянул их вниз. Не срывая, а именно стянул, как чехол со стула, который мешает делу. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи. Оскар замолк. Его слова уперлись в стену происходящего. Он лежал, обнаженный по пояс, придавленный к кровати человеческим сборищем инстинктов по имени Ландо Норрис. Гнев сменился чем-то более острым и примитивным – паникой дикого зверя, попавшего в капкан. Он дернулся, но Ландо, предвосхищая, вдавил его еще сильнее в матрас. — Тише, тише, — бормотал Ландо, и его голос стал низким, почти ласковым. — Не дергайся. Ты же не хочешь, чтобы было больно. Хотя… — он задумался. — Немножко можно. Для аутентичности. Чтобы ты потом вспоминал. Это не было лаской в романтическом смысле. Это было исследование. Изучение. Тактильный аудит. Его пальцы, шершавые от постоянного контакта с рулем, скользили по коже. По ягодицам, которые были упругими, сильными, но при этом поразительно мягкими на внутренней стороне бедер. Ландо водил по ним, как по клавишам дорогого инструмента, который нашел в мусорном баке. — Идеально, — шептал он. — Просто… совершенство. Ни грамма лишнего. Потом он наклонился. И поцеловал. Не в губы. Ниже. На самый верх копчика. Поцелуй был странным, не страстным, а… почти благоговейным. Как будто он целовал древнюю реликвию. Потом еще один. Чуть левее. Потом язык. Горячий, влажный, навязчивый. Он провел им длинную линию вдоль межъягодичной складки. Оскар вздрогнул всем телом, как от удара током. Не от удовольствия. От шока. От чудовищной, немыслимой интимности этого жеста. Это было хуже, чем удар. Хуже, чем мастурбация на него. Это было вторжение в святая святых его личного пространства, его автономии, его… чистоты. Он зарычал, низко, по-звериному, и снова попытался вырваться. — Ландо, я тебя убью! Я серьезно! Я сломаю твои пальцы один за другим! — Буду знать, — философски заметил Ландо, не отрываясь от своего занятия. Его язык стал настойчивее, целеустремленнее. Он не просто лизал, он… изучал рельеф. Искал вход. Находил его. Крутил вокруг. А потом надавил. Оскар вскрикнул. Коротко, резко. Не от боли, от неожиданности. От ощущения, что его тело, эта хорошо отлаженная машина, вдруг открыло аварийный люк, о котором он не подозревал. — Тссс, — снова зашипел Ландо. — Это только язык. Расслабься. Ты же не хочешь, чтобы было сухо. Сухо? Оскар с ужасом понял, что нет. Не сухо. Ландо использовал собственную слюну, обильную, горячую, как разогретое масло. Он работал языком с настойчивостью, которой позавидовали многие замужиние мужчины. Он лизал, посасывал, надавливал, готовя почву. А потом пришли пальцы. Сначала один. Указательный. Он просто приложился, нащупав расслабленное, влажное от слюны и стресса отверстие. И вошел. Оскар замер. Весь мир сузился до этой одной точки входа. До этого ощущения инородного тела, вторгающегося внутрь. Это было не больно. Это было… невероятно странно. Унизительно. И, к его абсолютному, леденящему ужасу, не лишенное какого-то извращенного физиологического отклика. Тело, преданное собственным хозяином-мозгом, отреагировало на стимуляцию. Сжалось. Приспособилось. Приняло. — О да, — прохрипел Ландо у него над ухом. Его дыхание сбилось. — Вот она… отдача. Наконец-то. Он пошевелил пальцем. Внутри. Медленно, исследуя. Ища что-то. Найдя это, маленький узелок нервов, который заставил Оскара непроизвольно выгнуть спину и подавиться стоном. — Бинго! — торжествующе воскликнул Ландо. — Давай, Оск. Заведись. Он добавил второй палец. Теперь было тесно. Теперь было ощущение растяжения, наполнения. Оскар закусил губу до крови. Слезы злости и беспомощности выступили у него на глазах. Он ненавидел Ландо. Ненавидел его пьяную наглость, его дикую, животную уверенность. Но больше всего в этот момент он ненавидел свое собственное тело. За то, что оно реагирует. За то, что предательский жар разливается по его жилам. За то, что между его ног тоже что-то пробуждается, прижимаясь к простыне, вопреки всем командам мозга, кричащего «НЕТ!». Ландо работал пальцами. Он не просто двигал ими, он играл. То раздвигал, то сводил, то надавливал на ту самую точку, от которой у Оскара темнело в глазах и срывались хриплые, неконтролируемые выдохи. Все оскорбления кончились. Осталось только тяжелое, прерывистое дыхание и тихие, сдавленные звуки, которые он не мог удержать. — Вот видишь, — Ландо говорил сквозь зубы, сам на грани. — Ты же можешь. И он ввел третий палец. Боль. Острая, разрывающая. Оскар вскрикнул по-настоящему. Его тело напряглось в дугу. — Почти, почти, — бормотал Ландо, но остановился, дав Оскару привыкнуть. Его свободная рука гладила Оскара по спине, по бокам, успокаивающе, парадоксально нежно. — Дыши. Дыши, глупый. Боль — это просто данные. Неприятные данные. И Оскар… дышал. Сквозь зубы. Сквозь слезы. Он принимал данные. Ощущение полного, грубого вторжения. Ощущение того, что он больше не принадлежит себе. Что его контролирует это пьяное, безумное, настойчивое существо на его спине. И в этом ужасе была капля чего-то иного. Освобождения. От необходимости быть идеальным. От необходимости контролировать каждый микрон, каждую мысль. Он разбивался. И в осколках своего спокойствия находил что-то дикое, темное и чужое. Что-то, что, возможно, было в нем всегда. Ландо снова начал двигать пальцами. Теперь медленно, глубоко. Цель уже была не в исследовании, а в растяжении. В подготовке к чему-то большему. Его бедра теребили Оскара сзади, его собственная нужда была очевидна и давила на Оскара, как угроза. Оскар лежал, покорный, разбитый, открытый. Его мозг перестал выдавать связные мысли. Только обрывки. «Это пиздец. Полный, тотальный пиздец». Ландо наклонился, прильнул губами к его уху. — Готов к финальному кругу, красавчик? Оскар лежал, затаив дыхание, в ожидании удара. Последнего, решающего вторжения, которое поставит точку в этом безумии. Он уже смирился с мыслью, что будет отъебан. Это казалось логичным завершением этой порочной алгоритмической цепочки: пьяный осмотр, тактильное исследование, пальцы, финальный акт пенетрации. Простая, жестокая механика. Его тело напряглось, готовясь принять удар, стать местом катастрофы, чтобы потом, когда все закончится, начать долгий процесс сборки обломков. Он зажмурился. Но Ландо Норрис никогда не следовал логике. Его сознание было похоже на нейросеть, обученную на обрывках порно, мемов и телеметрии Формулы 1. И где-то в ее глубинах произошел сбой, переопределение цели. Вместо того чтобы двинуться вперед, Ландо отстранился. Его горячее, липкое тело приподнялось над Оскаром. Оскар почувствовал, как пальцы, три предательских разведчика, покидают его тело с мягким, влажным звуком, который заставил его съежиться от стыда еще сильнее, чем само проникновение. И тишина. Напряженная, пульсирующая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обоих. Оскар не смел пошевелиться. Может, Ландо передумал? Может, он просто отключился? Потом он почувствовал прикосновение. Не там, где ждал. Член Ландо, твердый, налитый кровью и идиотизмом, прижался не к его подготовленному входу, а к… задней поверхности его бедра. К нежной коже под ягодицей. И начал тереться. Это было не грубо. Это было… методично. Почти задумчиво. Ландо обхватил Оскара за бедра, притянул к себе и начал совершать короткие, ритмичные толчки, скользя между его сжатыми ягодицами, но не пытаясь проникнуть внутрь. Он терся о напряженную кожу, о влагу от слюны и пота, о легкий пушок. Стонал тихо, постанывая, как мотор на холостых оборотах в пробке. — Ох, блять… — выдохнул Ландо, уткнувшись лицом в спину Оскара. — Ох… как же… мягко. Как будто ебешь… облако. Оскар лежал, не веря своим ощущениям. Это было… антиклимактично. И дико эротично в своей абсурдности. Он ждал насилия, грубого захвата, а вместо этого получил это — странную, почти нежную петтинг-сессию с использованием его бедра как объекта для фрикций. Гнев начал снова подниматься, смешиваясь с недоумением и остатками физиологического возбуждения, которое не желало угасать. — Что, блядь, ты делаешь? — прошипел он в подушку. — Закончи уже, ублюдок! — Ш-ш-ш, — зашипел Ландо в ответ, не прекращая движений. — Я… наслаждаюсь моментом. Он продолжал тереться. Минуту. Две. Оскар чувствовал, как горячее, упругое тело Ландо прижимается к нему, как его дыхание становится все более прерывистым. Он ждал кульминации. Что Ландо кончит ему на спину, на ногу, куда угодно. И, возможно, на этом все закончится. Но Ландо снова остановился. С глухим стоном он оторвался. Оскар почувствовал холодок там, где секунду назад было тепло и влажно. А потом он почувствовал другое. Голова Ландо снова оказалась между его ягодиц. Но теперь не для поцелуев. Язык. Не просто легкие поглаживания, как раньше. А глубокое, настойчивое, почти хирургическое вылизывание. Ландо водил языком по всем складкам, по растянутому, чувствительному отверстию, куда только что были введены его пальцы. Он лизал тщательно, смачно, издавая при этом низкие урчащие звуки. Оскар ахнул. Его пальцы впились в простыню. Это было… немыслимо. Это нарушало все, абсолютно все неписаные правила даже этого кошмара. Пьяный мастурбатор? Ладно. Назойливые пальцы? Черт с ним. Но это… Это было за гранью. — Норрис! Ты… ты совсем ебнутый! — выкрикнул он, но в голосе уже не было прежней силы, только агония и непроходящее изумление. Ландо оторвался на секунду. Щека его прижалась к коже Оскара. — Ты сам… горький, противный… и чертовски заразный, — пробормотал он, и снова погрузился в свое занятие. И тут Оскар почувствовал новое ощущение. Легкое, но отчетливое. Покалывание. Щетина. Легкая, небритая щетина на щеках и подбородке Ландо колола нежную, абсолютно неприспособленную к такому обращению кожу его внутренней поверхности бедер, ягодиц, вокруг самого эпицентра безумия. Оскар ненавидел себя за эту мысль. Но это была правда. Боль от щетины была острой, конкретной, реальной. Она была якорем. Она привязывала его к происходящему, не давая сознанию полностью улететь в диссоциацию. Эта легкая, колющая боль была доказательством того, что это делал Ландо. Конкретный, идиотский, небритый Ландо Норрис с его вечным пушком на лице, который он иногда пытается выдать за бороду. Не какой-то абстрактный демон похоти, а вот этот парень, который на пресс-конференциях корчит рожи и носит носки со смешными принтами. Щетина царапала, язык скользил, горячий и влажный, а пальцы Ландо снова оказались в деле, но теперь они раздвигали его, чтобы получить лучший доступ, работая в тандеме с ртом. Это был самый странный, самый унизительный и самый интимный акт в истории. Не быстрая замена шин, а долгая, тщательная очистка воздухозаборника от попавшей туда птицы. С использованием только собственного языка. Оскар перестал бороться. Он лежал, раздавленный, открытый, оскверненный до самых основ. Его тело начало реагировать с удвоенной силой. Каждое движение языка, каждое покалывание щетины, каждый сдавленный стон Ландо, который вибрировал у него прямо на коже, посылали волны противоречивых сигналов в его мозг. Отвращение боролось с возбуждением. Унижение с какой-то извращенной гордостью от того, что он может довести кого-то до такого состояния безумия. Мысль «я стану объектом для римминга» никогда не приходила ему в голову как возможный сценарий жизни. Теперь это был его персональный ад и… его персональный триумф выносливости. Ландо, кажется, вошел в раж. Он лизал, сосал, иногда слегка покусывал, не больно, а как бы пробуя на зуб. Он ворчал что-то невнятное, хвалебные оды, перемешанные с матерщиной. — Да… вот эта складка… идеальный апекс… чистейшее прохождение… ох, чувствуешь? Я тебя… чищу. Дезинфицирую. Своими слюнями. Лучше любого антисептика. Потому что это… натурально. Органика. Как твои дурацкие мюсли. Оскар не выдержал. Сдавленный, хриплый смех вырвался у него из груди и потерялся в подушке. Это был смех истерики, крайнего нервного истощения и абсурда. Он смеялся, пока слезы катились по его щекам и впитывались в наволочку. Он смеялся над тем, что его, Оскара Пиастри, методичного, точного, вылизывают как миску после ужина. И что этот сумасшедший называет это «натуральным антисептиком». Ландо услышал смех. Он остановился. Приподнялся. Оскар почувствовал, как капли слюны и бог знает чего еще стекают по его коже. — Что? — спросил Ландо, и в его голосе была неподдельная, пьяная обида. — Что смешного? Я тут… я тут работу делаю. Важную работу! А ты ржешь. — Ты… ты вылизываешь мне жопу, Ландо, — сквозь смех и слезы выдавил Оскар. — И говоришь об органике. Это новый уровень твоего идиотизма. Ландо задумался. Сел на корточки, разглядывая свою «работу». Потом кивнул, как будто приняв деловой аргумент. — Да. Я вылизываю тебе жопу. И что? Это честно. Не то что эти все… ужины, интервью, улыбки для камер. Вот это фальшь. А это… — он ткнул пальцем в направлении Оскара, — это реально. Самая реальная хрень, что происходила со мной за весь сезон. Может, и за всю жизнь. Он снова наклонился, но уже не с прежней одержимостью, а с какой-то странной, почти нежной решимостью. — И я еще не закончил. Я должен убедиться, что все чисто. Оскар перестал смеяться. Он лежал, безвольный, отданный на милость этого безумного поэта от плоти. И в глубине души, в самой темной, запретной ее части, какая-то шестеренка провернулась и встала на место с тихим, необратимым щелчком.