С Рождеством, Уилл Байерс.

Снег падал крупными хлопьями, превращая Хокинс в настоящую рождественскую открытку. Уилл стоял у окна своей новой комнаты — комнаты, которая всё ещё казалась чужой, несмотря на знакомые плакаты на стенах и коробки с карандашами на столе — наблюдая, как по подъездной дорожке к их дому приближается знакомый универсал Уилеров. Сердце забилось чаще. Всегда так. Каждый раз, когда он знал, что сейчас увидит Майка. Каждый раз, когда понимал, что придётся притворяться — улыбаться правильной улыбкой, смеяться правильным смехом, смотреть правильным взглядом. Не слишком долго. Не слишком открыто. Не так, чтобы кто-то заметил. Годы практики научили его прятать это чувство глубоко внутри, запирать в клетку из рёбер и молчания. Но в моменты вроде этого — когда фары машины высвечивали падающий снег, когда он знал, что через минуту дверь распахнётся и Майк войдёт внутрь — клетка трещала по швам. — Уилл! Они приехали! — закричала снизу Оди, и её голос эхом разнёсся по просторному дому, ещё пахнущему свежей краской и новизной, и чем-то неуловимо чужим, что заставляло Уилла тосковать по старому дому на Мейпл-стрит. Он сбежал по лестнице — новой, широкой, со скрипучей третьей ступенькой — едва не столкнувшись с Джонатаном, который нёс огромную тарелку с печеньем. — Осторожнее, братишка, — усмехнулся Джонатан, но в его взгляде было что-то понимающее. Что-то такое, что заставило Уилла отвести глаза. Джонатан всегда видел слишком много. — Не хочешь же ты встретить гостей с печеньем на голове? Но Уилл уже был практически у двери, и сердце колотилось так громко, что казалось — все должны слышать. Джойс распахнула дверь раньше, чем он успел дотянуться до ручки, и холодный декабрьский воздух ворвался в дом вместе с радостными голосами, запахом зимы и хвои. — Джойс! — миссис Уилер обняла хозяйку дома, протягивая ей аккуратно упакованную корзину. Её щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли той особенной праздничной радостью. — Поздравляю с новосельем! И с Рождеством! — Кто бы мог подумать, что мы наконец поменяемся ролями, — засмеялась Джойс, и в её смехе было облегчение. Столько лет они были теми, кого приглашали, кому помогали. Теперь, впервые, они могли дать что-то взамен. — Сколько лет вы приглашали нас к себе! Хоп, в праздничном свитере с оленями — подарок от Оди, который он поклялся никогда не надевать, но всё же надел, потому что не мог отказать ей ни в чём — пожимал руку мистеру Уилеру и помогал девочкам снять пальто. Его большие руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Хоппер всегда нервничал в роли хозяина дома. В роли главы семьи. В роли отца. А Уилл смотрел только на Майка. Майк переступил порог последним, стряхивая снег с тёмных волос — они стали длиннее с прошлого лета, падали на глаза, и Уилл знал, что миссис Уилер точно заставит его постричься после праздников — и их взгляды встретились. На секунду весь шум, все голоса, вся суета — всё это исчезло. Майк улыбнулся той особенной улыбкой, которую приберегал только для Уилла — Уилл знал это, замечал это, цеплялся за эту мысль в долгие бессонные ночи — и что-то внутри Уилла сжалось сладкой болью, знакомой и мучительной. Годы, — подумал Уилл, и горло сжалось. — Годы я прячу это. Годы я просыпаюсь и первая мысль — о нём. Засыпаю — последняя мысль о нём. Рисую — и на бумаге появляется его улыбка. Годы я люблю его так сильно, что это стало частью меня, вшитой в кожу, вплетённой в кости. — Привет, — Майк шагнул к нему, и Уилл почувствовал запах холодного воздуха и хвои от его куртки, услышал, как мокрые ботинки скрипнули на деревянном полу. — Привет, — выдохнул Уилл, и ему показалось, что Майк задержал взгляд на его лице чуть дольше обычного. Изучающе. Пытливо. Словно искал что-то. Или пытался сказать что-то ещё. — Ладно, хватит стоять в прихожей! — Хоппер хлопнул в ладоши, разрывая момент. — Проходите! У нас тут настоящий пир! И пир действительно был настоящим. Джойс с миссис Уилер готовились к этому вечеру целую неделю — Уилл слышал их долгие телефонные разговоры, видел списки продуктов, прикреплённые магнитами к холодильнику, чувствовал, как мама нервничает, хочет, чтобы всё было идеально. Чтобы доказать — они справились. Они выжили. Они построили новую жизнь. Длинный стол в столовой ломился от угощений: запечённая индейка с золотистой хрустящей корочкой, картофельное пюре с подливкой, которое Джойс готовила по рецепту своей бабушки, клюквенный соус — домашний, не из банки — зелёная фасоль в беконе, свежеиспечённые булочки, ещё тёплые и источающие дрожжевой аромат, три вида салата, а на отдельном столике — целая армия десертов. Яблочный пирог, тыквенный пирог, шоколадный торт, имбирные печенья в форме снеговиков и ёлочек, и — коронное блюдо Джойс — её знаменитый клюквенный крамбл с масляной крошкой. — Мам, это невероятно! — воскликнула Нэнси, и в её голосе было неподдельное восхищение. Она оглядывала стол, и Уилл заметил, как она украдкой взяла Джонатана за руку. — Вы точно не открываете ресторан? — Это праздник, дорогая, — Джойс поправила салфетки в седьмой раз, и руки у неё дрожали. Уилл видел это. Видел, как она старается. Как важно для неё, чтобы всё было хорошо. — И новоселье. Нужно отметить как следует! Холли уже тянулась к печенью маленькой ручкой, глаза горели предвкушением, но миссис Уилер мягко перехватила её руку: — Сначала ужин, милая. Они расселись за столом — большая, шумная, счастливая компания. Или почти счастливая. Уилл видел напряжение в плечах Джойс, слышал, как Хоппер слишком громко смеётся, стараясь заполнить паузы. Видел, как мистер Уилер смотрит на свою тарелку больше, чем на людей. Как Джонатан и Нэнси обмениваются взглядами, в которых было больше слов, чем в разговоре. Хоп разливал вино взрослым и клюквенный сок детям — хотя Джонатан и Нэнси получили по бокалу вина после многозначительного взгляда родителей, признания их почти-взрослости. Разговоры текли легко на поверхности, но под ними, как подводное течение, были все эти невысказанные вещи. Уилл сидел рядом с Майком, и их локти то и дело соприкасались. Каждое случайное касание отзывалось электрическим разрядом, который пробегал по коже, заставлял сердце пропускать удар. Уилл старался сосредоточиться на еде — индейка была нежной, пюре воздушным, клюквенный соус имел идеальный баланс кислого и сладкого — на разговоре, на чём угодно, только не на том, как близко сидит Майк. Как пахнут его волосы — этот шампунь с мятой, который он использует уже два года. Как двигаются его руки, когда он оживлённо рассказывает Джонатану о новом комиксе про Людей Икс, размахивая вилкой для выразительности. — А помнишь, Майкл, — мистер Уилер улыбался, что случалось редко, и все за столом замолчали от неожиданности, — Как в прошлом году ты уронил ёлку? — Пап! — Майк покраснел до корней волос, и Уилл почувствовал прилив нежности такой силы, что стало трудно дышать. Все засмеялись, но это был добрый смех. — Это была не моя вина! Дастин толкнул меня! — Дастин всегда виноват, — хихикнула Оди, запихивая в рот кусок булочки. — Кстати о ёлке, — Джойс встала, и Уилл увидел, как она выпрямляет плечи, собирается с духом. — Пора нам показать вам нашу! Они перешли в гостиную — большую, с высокими потолками, с тем огромным окном, из-за которого Джойс влюбилась в этот дом — и там, во всей красе, стояла ёлка. Огромная. Почти касающаяся потолка. Украшенная гирляндами — белыми огоньками, не разноцветными, потому что Джойс считала, что это элегантнее — шарами всех оттенков синего и серебра, мишурой, которая переливалась в свете камина. На верхушке сияла большая серебряная звезда — та самая звезда, которую Джойс хранила двадцать лет, которая пережила три переезда и слишком много трудных времён. Под ёлкой уже лежала горка подарков в разноцветной упаковке, и Уилл вспомнил, как они с Джойс упаковывали их вчера ночью, как мама плакала от усталости и облегчения, что наконец-то может позволить себе хорошие подарки. — Вау, — выдохнул Майк, и Уилл поймал себя на том, что смотрит не на ёлку, а на отражение огней в глазах Майка. На то, как губы приоткрыты в изумлении. На родинку на шее. Прекрати, — приказал он себе. — Прекрати смотреть так. Кто-нибудь заметит. — Подарки! — Холли подпрыгнула, и её восторг был таким чистым, неподдельным, что все улыбнулись. — Можно? — После того, как все доедят десерт, — мягко, но твёрдо сказала миссис Уилер, и в её голосе был опыт матери троих детей, которая знает, что уступить сейчас — значит потерять контроль на весь вечер. Возвращение к столу за десертом превратилось в весёлый хаос. Все хватали по кусочку каждого пирога, спорили, что вкуснее — яблочный с корицей или тыквенный со специями — обменивались тарелками, воровали друг у друга печенье. Уилл заметил, как Майк откладывает ему самые большие печенья в форме ёлочек — его любимые. Те самые, которые Джойс делала специально для него, потому что знала, что он любит много глазури. Майк помнил. Майк всегда помнил такие вещи. — Спасибо, — тихо сказал Уилл, и их пальцы на секунду соприкоснулись, когда Майк передавал ему тарелку. Майк посмотрел на него, и в его взгляде было что-то… напряжённое. Что-то невысказанное. Что-то, что заставило дыхание Уилла на мгновение застрять в горле. Глаза Майка скользнули к его губам — быстро, совсем быстро, может, Уилл даже придумал это — а потом вернулись к лицу. Уилл почувствовал, как краснеют щёки, как жар расползается по шее, и быстро отвернулся, делая вид, что очень заинтересован своим десертом. Хватит придумывать, — сказал он себе. — Хватит видеть то, чего нет. Но руки дрожали, когда он брал вилку. Наконец настал момент подарков. Все собрались в гостиной, устроившись на диванах — Хоп и Джойс на большом, мистер и миссис Уилер на двухместном — креслах и даже на полу. Джонатан и Нэнси сели на ковёр у камина, и Уилл видел, как осторожно Джонатан касается её руки, словно всё ещё не может поверить, что имеет право. Языки пламени в камине весело плясали, отбрасывая тёплые золотистые блики на лица, заставляя тени танцевать на стенах. Холли первой бросилась к подаркам, раздавая коробки с важностью маленького почтальона. Началась радостная суматоха — шелест бумаги, восклицания, объятия, благодарности, смех. Нэнси получила от Джонатана красивый шарф ручной работы — он признался, что Джойс учила его вязать весь ноябрь — и покраснела до корней волос, глаза заблестели от слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать. Оди распаковала новые краски для рисования — профессиональные, масляные, о которых она мечтала — и тут же начала планировать свою следующую картину, размахивая руками и рассказывая о цветах и перспективе. Хоп с удивлением, которое было почти комичным, обнаружил, что Джойс подарила ему коллекционное издание его любимой книги о рыбалке — он думал, она не знает, что он хочет именно эту книгу. Миссис Уилер расплакалась над фотоальбомом, который собрал для неё мистер Уилер — фотографии их свадьбы, рождения детей, первых шагов Холли, семейные пикники и поездки. — Тед, — всхлипнула она. — Тед, это так красиво. Мистер Уилер неловко обнял её, и Уилл видел, как он краснеет. Видел что-то нежное в том, как он целует макушку жены. И вот Майк протянул Уиллу небольшую коробку, обёрнутую в синюю бумагу с серебряными звёздами. Руки у Майка дрожали. Совсем чуть-чуть, но Уилл заметил. — Это тебе, — сказал он, и голос прозвучал чуть хрипло, словно он нервничал. Словно это было важно. — Я… надеюсь, тебе понравится. Уилл осторожно развернул подарок, стараясь не порвать бумагу — привычка из бедных времён, когда упаковку сохраняли для следующего раза. Внутри лежал блокнот в кожаной обложке тёмно-зелёного цвета, мягкой, приятной на ощупь. На обложке золотом были вытиснены его инициалы — W.B. — и набор профессиональных карандашей для рисования. Не дешёвых. Не таких, какие продаются в обычных магазинах. Это были настоящие художественные карандаши, о которых Уилл только мечтал. — Майк, это… — Уилл не мог подобрать слов. Горло сжалось, глаза защипало. Он провёл пальцами по обложке, по тиснёным буквам. — Это слишком дорого… — Ты художник, — сказал Майк, и в его голосе была такая убеждённость, такая вера, что Уилл почувствовал, как что-то ломается внутри. — Тебе нужны хорошие инструменты. И… я хочу, чтобы ты рисовал. Чтобы ты был счастлив. Чтобы ты… — Он замолчал, сглотнул. — Чтобы ты делал то, что любишь. Их взгляды встретились, и снова этот момент — мир сузился до них двоих. Остальные люди в комнате как будто исчезли. Был только Майк, его глаза, в которых плясали отблески огня, его лицо, такое знакомое и дорогое, что Уилл мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. Уилл чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, как ладони вспотели, как по спине пробежала дрожь. Он знает, — мелькнула безумная мысль. — Он знает, и это его способ сказать… Но нет. Нет, это невозможно. Майк просто друг. Лучший друг. Самый важный человек. Но только друг. — Спасибо, — прошептал Уилл, и голос предательски дрогнул. — Я… у меня тоже есть кое-что для тебя. Он достал из-под ёлки плоский свёрток — аккуратно упакованный, с синим бантом, который Джойс помогала ему завязать. Майк взял подарок, и Уилл видел, как у него тоже дрожат руки. Он развернул его медленно, осторожно, и замер. Это был рисунок — один из лучших, что Уилл когда-либо делал. Он работал над ним два месяца, перерисовывал, исправлял, доводил до совершенства. На нём они с Майком стояли на холме — том самом холме за городом, где они часто катались на велосипедах — смотрели на закат. Небо было живым, дышащим, полным цветов — алым, золотым, фиолетовым. Облака плыли как корабли. И между фигурами на рисунке была та самая невидимая связь, которую Уилл всегда чувствовал, но никогда не мог выразить словами. Он нарисовал её как тонкую золотую нить, тянущуюся от сердца к сердцу. Внизу была надпись, выведенная его лучшим почерком: "Лучшему другу. Навсегда". — Уилл, — голос Майка дрогнул, сломался на имени. Он смотрел на рисунок так, словно это была не просто бумага и графит, а что-то священное. — Это… боже, это невероятно. Он поднял глаза, и Уилл увидел в них слёзы. Настоящие слёзы, которые Майк отчаянно пытался сдержать. — Ты нарисовал… — Майк коснулся пальцем золотой нити между фигурами. — Ты видишь это тоже? Уилл не мог дышать. Не мог думать. В комнате вдруг стало слишком жарко, слишком тесно, слишком много людей. — Да, — выдохнул он. — Всегда видел. Что-то промелькнуло в глазах Майка — острое, отчаянное, похожее на надежду, но Холли вдруг взвизгнула от восторга, распаковав свою куклу, и момент разрушился подобно карточному домику. Праздник продолжался. Они играли в настольные игры — в Монополию, и Хоп как всегда слишком серьёзно относился к строительству империи недвижимости. В Эрудит, и Джойс выиграла, выложив слово "квазар" на тройной множитель. Хоппер включил рождественскую музыку — пластинку с Бингом Кросби, которая потрескивала на старых дорожках — и даже мистер Уилер пустился в пляс с миссис Уилер под "Jingle Bell Rock", неловко, но с удивительной нежностью. Джонатан и Нэнси тихо разговаривали в углу, их головы были склонены друг к другу, и Уилл видел, как они держатся за руки под столом. Видел, как Джонатан смотрит на Нэнси — так открыто, без страха, без стыда. И Уилл завидовал. Боже, как он завидовал этой простоте. Этому праву — любить и не прятаться. Холли и Оди строили крепость из подушек, их голоса звенели от смеха, и в этом смехе была такая беззаботность, что Уилл почувствовал щемящую боль в груди. Он помнил это чувство. Помнил, каково это — быть ребёнком и не знать, что мир может быть жестоким. Уилл пытался веселиться, улыбался, когда нужно, смеялся в нужные моменты, но чувствовал на себе взгляд Майка. Постоянно. Тяжёлый. Пристальный. Когда он смеялся над шуткой Хопа о том, как тот чуть не сжёг кухню, пытаясь испечь печенье. Когда помогал Джойс убирать со стола, складывая грязные тарелки в раковину. Когда просто стоял у окна, наблюдая за падающим снегом, за тем, как он укрывает мир чистым белым покрывалом. Он чувствовал этот взгляд как прикосновение. Как тепло. Как вопрос без слов. И это было… странно. Непривычно. Пугающе. Но не неприятно. Скорее наоборот. — Мне нужно взять что-то из машины, — внезапно сказал Майк, голос прорезал разговор о планах на Новый год. Он поднялся, и Уилл видел, как напряжены его плечи. Он посмотрел на Уилла — долгий, значимый взгляд. — Поможешь? Сердце ухнуло вниз. Потом взлетело вверх. Уилл не понимал, что происходит, но чувствовал, что это важно. Что-то в воздухе изменилось. — Конечно, — согласие сорвалось с губ слишком быстро. Он вскочил, и Оди хихикнула, но он проигнорировал это. Они вышли в прихожую. Дом гудел голосами и музыкой — сейчас играла "Have Yourself a Merry Little Christmas", медленная и меланхоличная — но здесь, под лестницей, ведущей на второй этаж, было тихо. Приглушённо. Интимно. Гирлянда на перилах мерцала красным и зелёным, отбрасывая мягкие цветные блики на их лица, превращая реальность во что-то нереальное, похожее на сон. — Так что тебе нужно взять из машины? — спросил Уилл, и голос звучал слишком громко в тишине. Он потянулся за курткой на вешалке, цепляясь за нормальность, за рутину. Он должен был заполнить эту тишину, момент, когда они остались наедине. Майк не двигался. Он стоял в двух шагах от него, засунув руки глубоко в карманы джинсов — Уилл знал этот жест, Майк всегда так делал, когда нервничал, когда пытался собраться с мыслями. Плечи были напряжены, линия челюсти жёсткой. Дыхание чуть учащённое. Адамово яблоко дёрнулось, когда он сглотнул. — Ничего, — сказал он тихо. Почти шёпотом. Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое от невысказанного. Уилл медленно опустил куртку обратно на крючок. Время растянулось, стало вязким, как мёд. Каждое движение казалось слишком громким — шорох ткани, скрип половицы. Он обернулся. Посмотрел на Майка — по-настоящему посмотрел — и что-то в его груди сжалось так сильно, что стало больно дышать. Майк смотрел на него так, как никогда раньше. Или всегда так смотрел, но Уилл не позволял себе видеть. Не позволял себе верить. Потому что надежда — самая опасная вещь на свете. Надежда ранит сильнее, чем отчаяние. — Что? — Его собственный голос прозвучал странно. Высоко. Испуганно. Как у ребёнка, который боится темноты. — Мне ничего не нужно из машины, Уилл. — Майк не сводил с него глаз. Тёмные, глубокие, полные чего-то, что заставляло сердце Уилла биться так быстро, что он боялся — оно сейчас выпрыгнет из груди, разорвётся на части. — Я просто… я не мог больше. Тишина. Тяжёлая, наполненная до краёв невысказанным. Где-то в гостиной кто-то засмеялся — Хоп, наверное, рассказывал историю про ту рыбу, что была "вот такая большая". Музыка играла — всё та же "Have Yourself a Merry Little Christmas", и голос Джуди Гарланд был полон печальной нежности. Но здесь, в этом крошечном пространстве под лестницей, существовали только они, и воздух между ними был наэлектризован до предела. — Не мог больше чего? — прошептал Уилл. Горло пересохло. Язык прилип к нёбу. Он сглотнул, но легче не стало. Во рту был привкус страха и чего-то другого. Чего-то похожего на надежду. Майк сделал маленький шаг вперёд. Всего один. Но расстояние между ними сократилось так, что Уилл чувствовал тепло его тела — волной, накатывающей на кожу. Видел, как вздымается грудь с каждым вдохом — быстро, слишком быстро. Видел, как дрожат ресницы, отбрасывая тени на скулы. — Притворяться, — выдохнул Майк, и голос треснул на последнем слоге, расколовшись на части. — Делать вид, что я не замечаю. Что я не чувствую. Что я… Он замолчал. Вытащил руки из карманов, и Уилл увидел, что они дрожат. Сильно. Пальцы подрагивали, как во время землетрясения. Майк сжал кулаки, разжал. Снова сжал. Костяшки побелели от напряжения. — Майк, — Уилл хотел сказать что-то ещё, хотел остановить это, пока не стало слишком поздно, пока всё не сломалось окончательно, но не мог. Слова застряли где-то между сердцем и горлом, тяжёлым комом, который невозможно проглотить, и единственное, что он мог делать — это смотреть. Просто смотреть на Майка Уилера, своего лучшего друга, человека, которого он любил так долго и так безнадёжно, что перестал даже надеяться. Человека, ради которого он научился врать, прятаться, отводить взгляд в нужный момент. — Уилл, я знаю. — Голос Майка был тише, чем шёпот. Почти неслышный. Он сделал ещё шаг, и теперь между ними оставались считанные сантиметры. Уилл чувствовал его дыхание на своём лице — тёплое, неровное, пахнущее мятой и яблочным пирогом. — Я знаю, как ты на меня смотришь. Сердце остановилось. Буквально остановилось на секунду, и мир вместе с ним. Всё замерло — часы, музыка, голоса, дыхание. Нет. Нет, нет, нет. Паника взметнулась холодной волной, поднялась из живота, сжала горло ледяными пальцами. Уилл попытался отступить, но спина уткнулась в стену. Некуда бежать. Некуда спрятаться. — Я не… я не знаю, о чём ты… — Голос дрожал. Предательски дрожал, выдавая ложь с головой. Слова звучали фальшиво даже для его собственных ушей. — Уилл. — Майк поднял руку — медленно, так медленно, давая время отстраниться, если нужно, давая возможность сказать "нет" — и коснулся его щеки. Просто коснулся кончиками пальцев, и Уилл почувствовал, как они горят. Как горит всё его лицо. Как горит всё его тело, будто кто-то плеснул бензином и поднёс спичку. — Пожалуйста. Пожалуйста, не отрицай. Не сейчас. — Я… — Слеза. Одна горячая слеза скользнула по щеке, медленно, оставляя за собой жгучий след. Уилл даже не понял, когда заплакал. Когда защита сломалась, и всё, что он прятал годами, вырвалось наружу. — Майк, я не хотел. Я старался. Я так старался, ты не представляешь… Голос сломался окончательно. Слова превратились в всхлип, который Уилл попытался подавить, но не смог. — Я знаю уже давно, — прервал его Майк, и в его голосе было столько нежности, что Уилл чуть не сломался окончательно. Большой палец вытер слезу — осторожно, бережно, словно Уилл был сделан из стекла и мог разбиться от неловкого прикосновения. — Года два, наверное. Может, дольше. И я… боже, Уилл, я думал, что схожу с ума. Мир перевернулся. Слова не имели смысла. Не могли иметь смысла. — Почему? — Едва слышно. Воздуха не хватало для громких слов. — Почему ты никогда ничего не говорил? Майк усмехнулся — короткий, болезненный звук, похожий на стон. — Потому что боялся. — Его голос дрогнул, и Уилл увидел, как по щеке Майка тоже скользнула слеза. Одна. Потом ещё одна. — Боялся, что я ошибаюсь. Что я себе это выдумал. Что если скажу что-то не то, ты… ты исчезнешь из моей жизни. А я не мог. Я не мог потерять тебя, Уилл. Лучше молчать вечно, чем потерять тебя. Лучше видеть тебя каждый день и умирать от того, что не могу прикоснуться, чем не видеть вообще. Вторая рука Майка легла на другую щеку Уилла. Теперь он держал его лицо обеими ладонями, бережно, как что-то драгоценное и хрупкое. Как единственную важную вещь во вселенной. — Но сегодня… — Майк прикрыл глаза, и слёзы скатились по его лицу быстрее. Он сделал глубокий вдох — судорожный, прерывистый — открыл их снова. И в этих глазах было столько — страх, надежда, отчаяние, нежность, любовь, всё сразу, слишком много для одного взгляда. — Сегодня, когда ты подарил мне этот рисунок. Когда я увидел, что ты там написал. "Лучшему другу. Навсегда". И я подумал — я не могу. Я больше не могу притворяться, что дружба — это всё, чего я хочу. Что её достаточно. Что я могу жить с этим вечно. — Майк… — Имя вырвалось как молитва. Как мольба. Как последняя надежда. — Я тоже, — прошептал Майк, и эти два слова изменили всё. Наклонился ближе. Так близко, что их носы почти соприкасались. Так близко, что Уилл видел, как зрачки расширяются, затапливая темную радужку глаз, видел каждую ресницу, каждую веснушку на переносице. — Уилл Байерс, я тоже. Понимаешь? Я тоже смотрю на тебя. Я тоже считаю твои улыбки. Я тоже просыпаюсь и первая мысль — о тебе. Я тоже… я тоже чувствую. Я тоже люблю. Время растянулось. Секунда превратилась в вечность, в бесконечность. Уилл слышал каждый звук с невозможной чёткостью — тиканье часов в гостиной, далёкий смех Холли, треск огня в камине, своё бешеное сердцебиение. Он видел каждую деталь — родинку на шее Майка, маленький шрам над бровью, оставшийся после того случая с велосипедом, ресницы, отбрасывающие тени на скулы, лёгкую дрожь губ. — Я могу? — Вопрос прозвучал так тихо, что Уилл скорее прочитал его по губам, чем услышал. — Пожалуйста, скажи, что я могу. Скажи, что это не сон. Что я не выдумал это. Уилл не мог говорить. Горло сжалось спазмом, таким сильным, что было больно. Вместо слов он кивнул. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.  Но Майк заметил. Он наклонился — медленно, мучительно медленно, давая время передумать, отстраниться, остановить это, сказать, что это ошибка — и Уилл чувствовал, как в животе сжимается тугой узел ожидания. Как дыхание застревает в груди, не в силах вырваться из тисков. Как весь мир сужается до этого крошечного пространства под лестницей, до мерцающих огней гирлянды, до тепла ладоней Майка на его щеках, до расстояния между их губами, которое становится всё меньше, меньше, меньше. И когда их губы наконец встретились, Уилл понял, что все эти годы ожидания, все эти годы боли и страха, все эти бессонные ночи, когда он лежал и думал о невозможном, все слёзы, проплаканные в подушку, все моменты, когда он ненавидел себя за то, что не может перестать чувствовать — всё это стоило вот этого момента. Поцелуй был робким. Неуверенным. Губы Майка дрожали, и Уилл тоже дрожал всем телом — от кончиков пальцев до макушки, как осенний лист на ветру. Это было неловко и трогательно, как первый поцелуй и должен быть — без опыта, без умения, но с таким количеством чувств, что казалось, они оба сейчас взорвутся от их избытка, рассыплются на миллион сверкающих осколков. Майк отстранился на миллиметр — Уилл почувствовал его дыхание на губах, тёплое и прерывистое — а потом вернулся снова. И снова. Короткие, осторожные прикосновения, как будто он боялся, что Уилл исчезнет, если надавить слишком сильно. Как будто это была не реальность, а хрупкий сон, который может рассыпаться от неловкого движения. Руки Уилла, которые до этого безвольно висели вдоль тела, словно получили разрешение двигаться. Они поднялись — медленно, неуверенно, дрожа — и уцепились за переднюю часть свитера Майка. Ткань смялась под пальцами, и это ощущение — реальность Майка, его тепло, его присутствие — было таким невероятным, что Уилл зажмурился от переизбытка эмоций. Он притянул его ближе, ближе, отчаянно, жадно, пока между их телами не осталось ни миллиметра пространства. Майк издал тихий звук — что-то среднее между всхлипом и стоном — и поцелуй углубился. Стал увереннее. Настойчивее. Одна его рука скользнула с щеки Уилла в волосы, пальцы запутались в мягких прядях, крепко сжались у корней. Другая опустилась на талию, притягивая его ещё ближе, как будто существовал риск, что Уилл может уплыть, раствориться в воздухе. Уилл плакал. Он не мог остановиться. Слёзы текли по щекам свободно, без стыда, смешивались между их губами, солёные и горькие и сладкие одновременно. Годы. Годы он мечтал об этом, фантазировал в темноте своей комнаты, ненавидел себя за эти фантазии, и реальность оказалась в тысячу раз лучше любых выдумок. — Уилл, — шептал Майк прямо в его губы, между поцелуями, которые становились всё более отчаянными. — Уилл, Уилл, Уилл. Имя звучало как заклинание. Как клятва. Как признание. Как молитва к единственному богу, которому Майк поклонялся. Они целовались, не зная, где заканчивается один и начинается другой, сливаясь в единое целое. Целовались, пока лёгкие не начали отчаянно требовать воздуха, горя и сжимаясь. Целовались под мерцающими огнями гирлянды, под лестницей, ведущей в будущее, которое теперь было возможным, реальным, осязаемым. Когда они наконец — наконец — оторвались друг от друга, оба задыхались. Грудь вздымалась часто, воздух врывался в лёгкие судорожно. Майк прижался лбом ко лбу Уилла, не убирая рук — одна всё ещё была в его волосах, другая крепко держала за талию, будто боялась отпустить даже на секунду. — Я так долго хотел это сделать, — голос Майка был хриплым, сломанным, растрёпанным эмоциями. — Так чертовски долго. Ты не представляешь. Каждый раз, когда ты смеялся. Каждый раз, когда ты показывал мне свои рисунки. Каждый раз, когда ты засыпал на моём плече во время фильмов. Я хотел… боже, я так хотел… — Я тоже, — Уилл всхлипнул, и это прозвучало жалко, но ему было всё равно. Всё равно на гордость, на стыд, на всё. — Майк, я… я люблю тебя. Так долго. Я думал, что умру от этого. Я думал, что это разорвёт меня на части, и никто даже не узнает почему. — Я знаю, — Майк отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его собственные глаза блестели от слёз, красные и опухшие. — Я знаю, милый. Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю… Он целовал его между словами. Короткие, отчаянные поцелуи, расставленные между признаниями, как знаки препинания в предложении, которое они писали вместе. — …люблю тебя так сильно, что не знаю, как это вмещается в мое сердце. Как я жил с этим все эти месяцы, все эти годы, не говоря тебе. Не показывая. Как я сидел рядом с тобой и делал вид, что моё сердце не разрывается каждый раз, когда ты улыбаешься. Уилл положил ладонь на щеку Майка, и она была мокрой от слёз. Он вытер их большим пальцем — нежно, заботливо. Майк повернул голову, поцеловал его ладонь, потом запястье, там, где под тонкой кожей бился пульс — быстрый, отчаянный. — Но теперь ты знаешь, — прошептал Уилл, и в его голосе было чудо. Благоговение перед невозможным, ставшим реальностью. — Теперь мы оба знаем. — Да, — выдохнул Майк. — Да. Он осторожно вытер слёзы с лица Уилла большими пальцами. Так нежно, с такой заботой, будто это был священный ритуал, что Уилл чувствовал, как сердце разбухает, становится слишком большим для груди, рёбра не могут его сдержать. Из гостиной донёсся громкий смех — кажется, Хоппер рассказывал одну из своих историй про рыбалку, ту, которую все уже слышали миллион раз, но которая всё равно заставляла смеяться. Музыка играла — теперь "White Christmas", мечтательная и романтичная. Рождество продолжалось. Жизнь продолжалась. Но она уже была другой. Она уже никогда не будет прежней. — Нам нужно вернуться, — Уилл улыбнулся сквозь слёзы, и улыбка была такой широкой, что щёки болели. Голос всё ещё дрожал, но теперь это была дрожь счастья. — Иначе они начнут искать. — Подожди, — Майк крепче сжал его талию, прижал к себе. — Ещё чуть-чуть. Пожалуйста. Я просто… мне нужно убедиться, что это реально. Что ты реальный. Что я не сплю. Что это не сон. Уилл прижался ближе, уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдохнул запах — что-то мятное от шампуня, лёгкий аромат хвои от ёлки, и под всем этим сам Майк, тёплый и знакомый и невероятно дорогой, и теперь, наконец, его. — Я реальный, — прошептал он в шею Майка, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения губ. — Мы реальны. Это реально. Майк обнял его так крепко, что стало трудно дышать, рёбра протестовали, но Уилл не возражал. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать себя удерживаемым, любимым, важным. Он отвечал с такой же силой, обвивая руками шею Майка, впервые в жизни позволяя себе держать его так, как хотел всегда. Без страха. Без стыда. Без необходимости отпускать слишком быстро, чтобы не выдать себя. Они стояли под лестницей, обнявшись, не произнося ни слова. Иногда не нужны слова. Иногда достаточно просто дышать в унисон — вдох, выдох, вдох, выдох — и знать, знать наверняка, что всё изменилось. Что ничего уже не будет как прежде. Что завтра они проснутся в новом мире. И это было прекрасно. Страшно и прекрасно одновременно. — Ещё один, — попросил Майк тихо, голос звучал умоляюще. — Один последний, прежде чем мы вернёмся. Пожалуйста. Уилл поднял голову, улыбнулся — настоящая, открытая, счастливая улыбка, без тени страха или сомнения — и Майк замер, глядя на него. Смотрел так, словно запоминал, словно хотел запечатлеть этот момент навечно. — Что? — Ты прекрасен, — сказал Майк просто, и в его голосе было столько искренности, что у Уилла перехватило дыхание. — Я думал об этом всегда, но никогда не мог сказать. Ты прекрасен, Уилл Байерс. Когда рисуешь. Когда смеёшься. Когда молчишь. Всегда. Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел. Новая волна слёз, но теперь Уилл не стыдился их. Они были другими — светлыми, счастливыми. Он притянул Майка ближе и поцеловал его — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё то, что копил годами. Всю любовь, всю нежность, всю благодарность за то, что это взаимно. За то, что он не один. За то, что Майк чувствует то же самое. За то, что чудеса случаются, даже когда перестаёшь в них верить. Этот поцелуй был другим. Не робким, не неуверенным. Он был полон обещаний, надежды, будущего. Губы двигались увереннее, находя ритм, учась друг другу. Руки Уилла скользнули по спине Майка, под свитер, касаясь тёплой кожи, и Майк застонал — тихо, глубоко в горле — и звук отозвался где-то в животе Уилла, заставил его прижаться ближе. Когда они наконец разомкнули объятия — по-настоящему разомкнули, заставив себя отступить на шаг — мир за их маленьким укрытием всё ещё существовал. Но теперь в нём была надежда. Была любовь. Было будущее. Были возможности, о которых Уилл даже мечтать боялся. Они смотрели друг на друга — долго, молча — и между ними висело понимание. Знание того, что дальше будет сложно. Что мир не всегда добр к таким, как они. Что придётся прятаться, врать, быть осторожными. Но сейчас, в этот момент, это не имело значения. Сейчас было только счастье. — Готов? — спросил Майк, переплетая их пальцы. Просто так. Естественно. Как будто он делал это всю жизнь. — Да, — ответил Уилл, сжимая его руку. Они вернулись в гостиную, и всё изменилось. Или ничего не изменилось, но они были другими. Щёки у обоих горели, волосы были растрёпаны, глаза блестели слишком ярко, губы распухшие и красные. Джонатан посмотрел на них, потом на Нэнси, и они обменялись понимающими улыбками, но ничего не сказали. Просто улыбнулись, и в этих улыбках было одобрение, поддержка. Джойс обняла Уилла за плечи, когда он проходил мимо: — Всё хорошо, милый? И в её голосе было знание. Она всегда знала. Всегда чувствовала. — Да, мам, — Уилл улыбнулся, и это была самая честная улыбка за многие годы. Улыбка без масок, без фальши. — Лучше, чем когда-либо. Она поцеловала его в макушку — быстро, нежно — и ничего больше не спросила. Просто отпустила, дав ему свободу быть счастливым. Остаток вечера прошёл в тёплой, волшебной атмосфере. Они пели рождественские песни, и даже мистер Уилер подпевал "Silent Night" своим скрипучим баритоном. Играли в шарады, и Хоп так смешно изображал Санта-Клауса — с подушкой под свитером и фальшивой бородой из салфеток — что все задыхались от смеха, держась за животы. Холли уснула на диване, обнимая новую плюшевую игрушку — розового единорога, которого она назвала Спаркл. Оди показывала всем фотографии дома, которые она сделала для памяти, комментируя каждую с серьёзностью настоящего фотографа. А Уилл и Майк сидели рядом на полу у камина, их плечи соприкасались, пальцы тайно переплелись под пледом, и это простое касание было таким интимным, таким значимым, что Уилл чувствовал, как по коже бегут мурашки. И впервые за долгие годы Уилл не прятался. Не боялся. Не стыдился. Потому что Майк знал. И Майк чувствовал то же самое. И это меняло всё. Когда уже глубокой ночью Уилеры стали собираться домой — натягивая пальто, ища потерянные шарфы, обмениваясь обещаниями увидеться после праздников — Майк задержался в прихожей. Все были заняты — Джойс упаковывала остатки еды для Уилеров, Хоппер помогал мистеру Уилеру найти ключи от машины, Холли сонно жаловалась, что не хочет уходить — и в этой суматохе Майк и Уилл оказались одни на несколько драгоценных секунд. — Увидимся завтра? — спросил Майк, и в его голосе была надежда, смешанная с неуверенностью. Словно он всё ещё боялся, что это был сон. Что утром всё вернётся на круги своя. — Обязательно, — пообещал Уилл, и сердце сжалось от нежности. — Позвони мне, когда проснёшься. — Я позвоню тебе раньше, чем ты проснёшься, — усмехнулся Майк, и в его глазах плясали огоньки счастья. Майк улыбнулся — той самой особенной улыбкой, которая теперь значила намного больше — и быстро, пока никто не смотрел, наклонился и чмокнул Уилла в щёку. Губы задержались на секунду дольше, чем нужно для дружеского прощания, и Уилл почувствовал, как по коже разливается тепло. — С Рождеством, Уилл Байерс, — прошептал Майк, и его дыхание щекотало ухо. — С Рождеством, Майк Уилер, — ответил Уилл, и в этих простых словах было всё — благодарность, любовь, обещание. Майк задержался ещё на мгновение, глядя на Уилла так, словно хотел запомнить каждую черту его лица, а потом развернулся и пошёл к двери, где его уже звала мать. Дом постепенно затихал, погружаясь в сонную послепраздничную тишину. Хоппер нёс сонную Холли к машине — её голова лежала у него на плече, а единорог Спаркл болтался в руке. Миссис Уилер обнимала Джойс на прощание — долго, крепко, по-настоящему, и Уилл видел, как мама вытирает слёзы, когда они наконец разомкнули объятия. Джонатан и Нэнси стояли у машины, их руки соприкасались, пальцы переплетались. Уилл поднялся к себе в комнату — медленно, ощущая каждую ступеньку под ногами, всё ещё не веря, что это реальность. Комната встретила его тишиной и темнотой, которую разрезал только свет уличного фонаря за окном. Уилл не стал включать свет. Он подошёл к окну и смотрел, как универсал Уилеров медленно уезжает по заснеженной дороге, оставляя за собой две параллельные полосы следов. Красные стоп-сигналы мигнули на повороте, и машина скрылась за углом. Рука сама потянулась к губам, к месту, где всего несколько часов назад были губы Майка. Уилл коснулся их кончиками пальцев, и они всё ещё были чувствительными, слегка распухшими. Реальными. Доказательством того, что это не было фантазией. Он закрыл глаза и снова почувствовал всё — тепло рук Майка на своих щеках, вкус его губ, звук его голоса, говорящего "я люблю тебя". Эти три слова, которые Уилл думал никогда не услышит. Три слова, которые изменили всё. Это было лучшее Рождество в его жизни. Впереди было ещё столько Рождеств. Столько моментов. Столько поцелуев под лестницами и не только. Столько утр, когда они будут просыпаться и первой мыслью будет счастье, а не боль. Столько вечеров, когда можно будет держаться за руки, не боясь, что кто-то неправильно поймёт. Столько "я люблю тебя", сказанных вслух, а не только в мыслях. Впереди была целая жизнь. Сложная, наверное. Страшная иногда. Но их жизнь. Вместе. Уилл открыл глаза и увидел своё отражение в тёмном стекле — размытое, призрачное, но улыбающееся. Он улыбался так широко, что щёки болели. Так честно, что не узнавал себя. Он улыбнулся отражению в окне — этому новому Уиллу, который больше не прятался, не боялся, не стыдился — и шёпотом, чтобы только луна и звёзды могли услышать, произнёс: — Спасибо. За новый дом, который теперь действительно чувствовался домом. За семью, которая любила его, даже не зная всей правды, но любила бы и зная. За друзей — Дастина, Лукаса, Макс — которые всегда были рядом. За волшебство Рождества, которое он думал потерял в тот год в Изнанке, но оно вернулось, яркое и настоящее. И за Майка. Особенно за Майка. За его храбрость сказать то, что Уилл боялся даже подумать. За его любовь, которая оказалась такой же глубокой, такой же отчаянной, такой же всепоглощающей. За Майка Уилера, который видел его — по-настоящему видел — и не отвернулся. Который посмотрел в самую тёмную часть души Уилла и сказал: "Я тоже". Снег продолжал падать, укутывая мир в белое покрывало, стирая старые следы и создавая чистый холст для новых. Уилл смотрел, как хлопья танцуют в свете фонаря, медленные и изящные, вечные и мимолётные одновременно. Где-то в этой зимней сказке, под тысячами мерцающих звёзд, два сердца наконец нашли друг друга. Два мальчика, которые так долго блуждали в темноте, держа свои чувства взаперти, боясь света. Но теперь тьма отступила. Теперь был свет. Тёплый, золотой, обещающий. И Уилл Байерс, стоя у окна своей новой комнаты в новом доме, понял одну простую истину: любовь — даже та, которую мир не всегда понимает — всегда находит способ. Всегда находит свет. Всегда находит дом. А его дом теперь был там, где Майк. Он лёг в кровать, не переодеваясь, просто рухнул на одеяло и закрыл глаза. Усталость накатила внезапно, после всех эмоций дня. Но это была хорошая усталость. Удовлетворённая. Счастливая. Последней мыслью перед сном было лицо Майка — его улыбка, его глаза, его губы, шепчущие "я люблю тебя". И Уилл заснул, улыбаясь, с именем Майка на губах и в сердце. В доме погас последний свет. Камин догорал, угли тлели красным. Ёлка продолжала мерцать гирляндами — белыми огоньками, похожими на упавшие звёзды. Рождество заканчивалось. Но их история только начиналась.