What we don’t talk about

Попасть в Формулу-1 после долгих лет в картинге и младших формулах точно было целью каждого, кто проходит этот путь. Оливер не был исключением, как и Кими. Что радовало вдвойне, они стали частью грида в один год. Это было чем-то особенным, если оглядываться назад и вспоминать их совместный подиум и время, проведённое вдвоём в качестве сокомандников Prema в Формуле-2. Олли ценил Кими, он без преувеличений мог назвать Антонелли своим самым лучшим и самым близким другом. Проходить такой путь с кем-то, не в одиночку, было, наверное, самым важным в этом спорте. Да, поддержка была всегда: у Бермана была невероятно поддерживающая семья и девушка, которую он любил всем сердцем. Но иметь друга на стартовой решётке, того, с кем ты гоняешься, соперничаешь, но за пределами трассы смеёшься с глупого тиктока или обсуждаешь какой-то бред, это другое. Потому Оливер был рад, что они с Кими дебютировали в один год. Их не разделят разные формулы, разные команды или ещё что-то. А их дружба пройдёт через многое и сохранится, в этом Олли был уверен всегда, это была нерушимая константа, которую никто не мог повредить. И главное в этом то, что Антонелли считал точно так же. Первые гонки сезона были неплохими, по мнению Оливера, даже если Австралия шла не совсем хорошо, то следующие три гонки точно были его. Очковая зона, первые успехи в Формуле-1 не могли оставить его равнодушным. Он с самым искренним, что ни на есть, счастьем реагировал не только на свои успехи, но и на успехи Антонелли. Ведь в этом, по его мнению, и был смысл дружбы, уметь разделять эмоции с близким тебе человеком. Жизнь с приходом в Формулу-1 очевидно менялась. Больше нагрузок, больше ответственности и более глобальные празднования конца уикэнда. Оливер, как правило, редко посещал афтерпати после гонок. Он уставал, и ему больше импонировала идея провести вечер с Алисией, отдохнуть после уикэнда и просто понежиться в кровати. Первой и до определённого момента последней вечеринкой, на которой он побывал, был Мельбурн, всё же это был его первый уикэнд в качестве полноценного пилота Формулы-1, и остаться вне фокуса всех прелестей этой участи ему не хотелось. На вечеринку он шёл вместе со своей девушкой, ровно как и Антонелли. Кажется, они даже сдружились за этот вечер, выпивая и отмечая начало сезона. Ничем особенным эту вечеринку назвать было нельзя, вполне привычное для европейской молодёжи море алкоголя и музыка, так и бьющая по ушам. Отдохнуть в такой атмосфере было практически нереально, потому Оливер вместе с Алисией ушли первыми, позже британец узнал, что Кими и Элишка ушли практически сразу после них. В будущем Оливер выбирал проводить время в более тихой и домашней обстановке, нежели сломя голову бежать на афтерпати просто чтобы напиться. Такой план действий меняется в Монмело.

***

Монмело. 30 мая – 1 июня 2025 года.

На гран-при Монмело, кажется, всё идёт абсолютно не по привычному для Бермана плану и явно не так, как он представлял себе этот уикэнд. У Алисии не выходит полететь с ним в Испанию в эти даты из-за личных дел, и его небольшая, но такая привычная компания на время после гонок разрушается. Тем не менее он вполне понимает, что у его девушки могут быть свои дела, потому на этом факторе внимание сильно не заостряет, лишь задумывается о том, что ему, наверное, будет немного одиноко, но в любом случае у него всё ещё есть близкие друзья на гриде, и один он не останется уж точно. Не по плану идёт и сам уикэнд. Как и ещё несколько перед ним, откровенно говоря. Берман чувствует себя так, будто для него настала какая-то необъяснимая чёрная полоса, у которой нет конца. Результаты стабильно плохие, а заехать в очки не выходило от слова совсем, и это раздражало. Оливер пытается выжать максимум из машины, пытается сделать всё, что в его силах, но стабильно приезжает в конце списка, если и вовсе не сходит с дистанции. В Монмело всё, казалось бы, начиналось неплохо. Седьмое место в первой практике будто бы так и говорило, что на этой трассе проблем быть точно не должно, у него выходит совладать с машиной, он понял и прочувствовал трассу. Оказывается, что всё далеко не так. Уже вторая практика становится для него максимально неудачной, запуская за собой цепную реакцию. На третьей практике он едет ещё хуже, квалификацию тоже едва ли допустимо назвать нормальной. На самой гонке он и вовсе ловит штраф в десять секунд и приезжает семнадцатым. Ниже него в итоговом рейтинге только сошедшие пилоты и Стролл, который не участвовал в заезде. Кими был в числе тех, кто сошёл с дистанции. И это в самом деле волновало Бермана, потому все формальности после конца гонки он делает вполсилы, чтобы быстрее расправиться со всем и сбежать в поисках друга.

***

Антонелли хотелось проклинать абсолютно всё и всех. Сойти с дистанции на пятьдесят пятом круге, когда их как таковых было шестьдесят шесть. Сойти в самом конце гонки и не так по своей вине, как из-за проблем с двигателем, из-за которых машину занесло, и он буквально застрял в гравии, спровоцировав выезд машины безопасности. Это точно не было тем, чего он хотел от этого гран-при, да и вообще от любого. Ему, как новичку, хотелось выложиться на все сто в каждом уикэнде, показать себя, доказать всем, что он не просто так получил место в Формуле-1 в столь юном возрасте. Доказать самому себе. Он проводит в напряжённом состоянии абсолютно всё время после гонки, все интервью, все нужные процедуры и разговоры с командой, он просто хочет отдохнуть от этого бреда наконец-то. Скинуть с себя груз, который слишком сильно давил на плечи, не давая продышаться, не давая прийти в себя. Ещё и как назло ни его семьи, ни его девушки сегодня не было здесь. У всех были свои дела. – Хэй, Кими, – на его плечо неожиданно опускается рука. Голос он узнает сразу, Олли. – Ты как себя чувствуешь? Антонелли шумно выдыхает, недовольно ероша волосы, и поворачивается к другу лицом, покачивая головой из стороны в сторону. – Отвратительно. Этот чёртов сход… Это убивает меня, оставалось не так уж много до конца заезда, и я просто сошёл из-за проблем с двигателем. Оливер грустно улыбается. Он понимал эмоции своего товарища, знал, как неприятно вылететь из заезда. Знал, что это ощущается как унижение, даже если такие проблемы возникали и у опытных гонщиков тоже. – Ммм, хочешь побыть один вечером? Или можем поговорить и отвлечься от этого отвратительного уикэнда? Антонелли задумывается, склонив голову набок. Спешить ему было некуда, он был один, потому, в принципе, причин отказывать Оливеру у него не было. – Вообще, у меня не было конкретных планов на вечер, но… Может, посетим афтерпати, раз уж мы сами по себе, а уикэнд загнал нас чуть ли не на дно состояния? Оливер хмурится. Не то чтобы он сомневался в друге или в его идеях, за Кими он вообще практически всюду был готов пойти, просто… немного неуверен. Но ведь всегда можно будет уйти, если ему не понравится? – Да, давай. Нужно развеяться, и клуб или что у них там точно лучше подойдёт, чем номер в отеле. Джордж кидал адрес в наш чат? – О да, он был тем, кто первый поднял всех на уши ради афтерпати, – Антонелли посмеивается. – И сказал, что уже готов собирать новые сплетни о нас всех, чтобы потом неожиданно достать свой компромат. Оливер, несмотря на не особо хорошее настроение, прыскает от смеха. Это было вполне ожидаемо, чат пилотов после таких вечеринок всегда заполнялся какими-то компрометирующими фото. Один раз таким образом в чат прилетела фотография зажимающихся в углу Ландо и Оскара, которые до этого момента очень старательно пытались скрыть свои отношения от грида. Это было закономерностью. И один только Бог знал, кто станет следующей жертвой такого слива. Но в целом это и правда должно было помочь отвлечься. Между концом гонки и началом вечеринки было чуть больше часа, потому Оливер успевает вернуться в отель и принять душ, чтобы смыть с себя усталость и переодеться в более-менее приличный аутфит. Он быстро пишет Алисии, отвечает на её сообщения и желает сладких снов ровно перед тем, как забежать в арендованный на эту ночь клуб. В помещении, как и полагается, было шумно, много алкоголя и уже собравшийся весь грид. Антонелли подлетает к нему со спины, всучивая в руку стакан с чем-то алкогольным. – О, спасибо. – Берман забирает стаканчик, отпивая из него немного предложенного другом напитка. Горло обжигает вкусом дорогого алкоголя, и британец немного облегчённо выдыхает, ему нужно было просто отпустить все переживания и расслабиться. Возможно, именно потому он впервые решает сполна отдаться этому вечеру. Не лезет на рожон, но и не остаётся в стороне. Кажется, Джордж в один момент предлагает сыграть в правду или действие, Оливер думает лишь долю секунды, после чего заваливается в круг играющих, оказываясь сидящим рядом с Антонелли. Абсолютно случайно, но всё ещё так привычно для них. Кажется, этих двоих было попросту нереально растащить по разным углам. Будто бы они были, своего рода, одним целым. В какой-то момент игры британец теряет счёт количеству опрокинутых стаканов алкоголя, косится на сидящего рядом друга и понимает, что тот, кажется, тоже не особо отдаёт отчёт выпитому. Но им весело. Афтерпати и правда помогла отпустить все тревоги, вызванные гонкой, и расслабиться, желаемый эффект был достигнут, и теперь остаётся разве что наслаждаться вечером. Куча рассказанных секретов и глупых действий остаётся позади, все снова бьются на компании, а Оливер и Кими так и остаются сидеть вместе. Они медленно пропускают ещё парочку стаканов какого-то рандомного напитка, обсуждая последние гонки, происходящее в жизни и вообще всё на свете. Но в один миг между ними повисает пауза. Берман ловит взгляд друга на себе и смотрит в ответ. Весь выпитый за этот вечер алкоголь бурлит в крови, будто бы подталкивая к странным, необдуманным, но кажущимся нужными здесь и сейчас действиям. У Оливера нет мотива и объяснения своим поступкам, когда он опускает ладонь на плечо Антонелли, тянет его ближе к себе, а потом накрывает губы друга своими. Это неправильно. Он не должен был это делать. В Монако его ждёт девушка. Любимая девушка, ровно такая же ситуация была и у Кими. Но сейчас ни одна из этих мыслей не проникает в одурманенный алкоголем, затуманенный мозг. Особенно когда Антонелли отвечает на поцелуй, опуская ладонь на шею Оливера. Это не было порывом любви, не было нежным, выверенным и осторожным поцелуем. Скорее это был вихрь, ураган, безумное желание пьяного мозга. То, что казалось правильным сейчас. Сжать чужие волосы, прикусить губу и углубить поцелуй. Целовать до потери дыхания. И то, что станет разрушающим буквально на следующее утро.

***

Первое, что ощущает Оливер, когда открывает глаза, – боль в голове. Жуткая и практически невыносимая, хочется зажмуриться и не открывать глаза в ближайшие несколько часов, пока эта противная, едва ли не жгучая боль не отступит. А солнечные лучи, которые так и норовят пробиться в комнату и осветить её, делали только хуже. Глазам было больно. Берман всё же прикрывает веки, шумно выдыхая. Ему правда едва ли стоило пить. Тем более в таком количестве. Вечер он помнил обрывками. В воспоминаниях всплывает картинка той самой игры в правду или действие, где с Шарля вытаскивают подробности их с Максом отношений, кто-то, идя на поводу у задания, целуется, а кто-то вовремя сливается. То самое воспоминание настигает Оливера неожиданно. Как яркая вспышка света, как гром посреди ясного неба, оно вклинивается среди других, куда более спокойных. Британец в деталях помнит, как в один момент просто притянул Антонелли к себе и поцеловал его. Он помнит, как ощущался вкус дорогого алкоголя на чужих губах, помнит, как чужая рука едва ощутимо сжималась у него на шее. И это было хуже всего. Забыть, выбросить это из памяти и никогда не вспоминать было бы легче. В груди возникает жгучее чувство стыда и вины. Перед своей девушкой, перед Кими и даже перед Элишкой. Его пьяный, безрассудный мозг задел не только его, не только Антонелли. Он создал своеобразную цепочку реакций и последствий, которые нельзя было предсказать. Берман потирает глаза, запуская руку в собственные волосы, ероша их сильнее. Сейчас он чувствовал себя последним мудаком, которым, вероятно, и являлся. Но время не выйдет обернуть вспять, не выйдет исправить эту ошибку. Потому он лишь пронесёт этот стыд, собственное чувство вины сквозь время, полностью осознавая, что не должен был делать то, что сделал. Но для начала, наверное, стоит поговорить с Кими.

***

– Кими! – Оливер ловит друга в холле отеля уже ближе к вечеру, когда возвращается после ужина. Через пару часов они улетают из Монмело, у него ещё не собраны вещи, абсолютный беспорядок в номере и в голове. Слова едва ли вяжутся в предложения, но он точно знает, что должен поговорить с Антонелли. Нельзя ведь оставлять всё на самотёк в таких ситуациях? Даже если это была пьяная ошибка, она ничего не значит, но ведь… Это не просто рядовая ситуация. – А? – Антонелли оборачивается, блокируя телефон, на котором был открыт чат с его девушкой. – Привет, Олли. Как твоя голова? Не болит с похмелья? Берман едва-едва хмурится. Кими звучал так… обычно. Будто бы совсем ничего не произошло, это просто рядовой разговор, коих у них были тысячи. Это ощущается как-то неправильно. – Утром болела, но сейчас всё нормально, спасибо. – Олли натягивает едва заметную улыбку, пытаясь собрать мысли в одну кучу. – Слушай, о том, что было вчера… Он ловит на себе непонимающий взгляд друга. – Вчера? Ты о чём? – в голосе Кими отчётливо слышится непонимание, отчего Оливер ощущает, как это ложится тяжёлым грузом на его плечи. Антонелли не помнит события прошедшей ночи или, как минимум, их поцелуй. Это должно было бы облегчить ситуацию, как минимум у Кими едва ли что-то порушится из-за этого. Но всё, что чувствует Берман, глядя на друга в смятении, – это ещё более сильную тягость. И максимально непонятную, едва заметную, ноющую боль в груди. – Гонка. – британец быстро находит, что сказать, раз уж разговор точно не пойдёт в нужное русло. Если Кими не помнит – пускай так и будет, это будет проще для итальянца. Ему не придётся чувствовать пожирающую его вину. – Как себя чувствуешь? – А, это… Уже лучше, спасибо, Олли. – Антонелли похлопывает друга по плечу. – Я пойду, у меня вещи не собраны, а скоро улетать. Да и Эли просила позвонить ей. Кими сбегает. Да, это остаётся незамеченным для Оливера, но Антонелли знает – он позорно сбегает, как глупая девчонка, у которой не получается привести мысли в порядок. Потому что он мог сделать вид, что ничего не помнит. Мог потратить половину дня на то, чтобы вытеснить из памяти произошедшее ночью, забыть это как страшный сон и жить как прежде. Потому что он безумно любил свою девушку. Невероятно сильно любил. И в свете этого особенно позорно ощущалось помнить до малейших деталей поцелуй со своим лучшим другом. Да, они оба были пьяны, и всё можно списать на это. Но Кими понравилось. И он наивно думает, что если постараться вытеснить это из памяти, сделать вид, что ничего не было, и вести себя привычным образом, то всё правда забудется. И поцелуй, и те ощущения.

***

После того дня всё, кажется, начинает разрушаться. По крупицам. Медленно, практически незаметно для окружающих, но слишком очевидно для Кими и Оливера, которые были настолько близки, что могли бы доверить друг другу свои жизни. После Монмело их ждал гран-при Канады, на котором Кими берёт свой первый подиум в карьере пилота Формулы-1. Олли же своим результатом остаётся недоволен, но друга поздравить очень хочет, хотя где-то внутри ощущает целое сражение – просто чтобы подойти к Антонелли. И всё же он это делает, выжимает из себя едва ли складывающиеся в цельную мысль слова. Он искренен, но ему всё ещё сложно. Тяжёлый пласт вины давит на Бермана с каждым днём всё сильнее, а главное – он понятия не имеет, что с этим делать. Но когда Кими с привычной ему, яркой улыбкой благодарит его за поздравление и похлопывает Олли по плечу, британец чувствует себя отвратительно. Это было абсолютно неправильно. Антонелли был тем, кто пытался удержать всё на плаву – своей обычностью, навязыванием себе мысли о том, что ничего не было. И, сам того не подозревая, он всё разрушал именно этим. Хотя, очевидно, держать язык за зубами было сложно им обоим. Просто для Кими это было иначе. Молчание как жертва, молчание как способ забыть, вытравить из своего мозга эти воспоминания, сделать всё, чтобы исчезли те фантомные образы, что оставались с ним даже спустя месяц. Вытравить из своей памяти эту ошибку. И его мозг, его тело, его память – становились его главными врагами в этом. Потому что воспоминания никуда не девались, они постоянно напирали, будто бы вжимая его в стену, напоминая о его главной ошибке. О моменте, которого не должно было быть в принципе. О моменте, который напоминал о собственной порочности, но почему-то не вызывал отвращения. Ему было противно от себя, от того, что он так поступил со своей любимой девушкой. Но не от самого поцелуя. И он был заперт со своими воспоминаниями, с этими моментами, один на один. Из этого, кажется, не было выхода. Не было спасения. Оливера же это молчание постепенно разрушало. Не потому что он считал произошедшее чем-то важным, что нужно обсудить и развивать. Это не было таковым. Он знал, что произошедшее – пьяная ошибка, порыв тела, но не души. Это то, что не должно было произойти, но произошло. И, наверняка, требовало хотя бы какого-то решения. Между ними. Просто вдвоём обсудить, что это была взаимная ошибка, неправильное действие, моральное истощение и слишком сильное опьянение. Но он не мог обговорить это с Кими, который не помнил, что такое было. Это было… разрушающе. Он был рад, действительно рад, что его друг, лучший друг, может жить без разрушающего чувства вины. Без редкого, но желания выдрать себе волосы в те моменты, когда воспоминания о произошедшем накатывают с особой силой и в голове остаётся только одно. Стыд. Перед всеми, кого это могло задеть. Он был виноват. Он первый потянулся, он втянул Антонелли, своего друга, в эту губящую авантюру. И теперь это была только его вина, а его мозг был его собственной тюрьмой. В которую он сам себя и заточил. И едва ли из неё был выход. И Берман бы не стал его искать. Потому что это справедливо. Он был уверен, что справится с этим, пронесёт эту боль сам. Вместо них двоих. Но каждый раз, ощущая чужую руку на своём плече, он вспоминал ту ночь. Оказываясь рядом с Кими, чувствовал абсолютно необъяснимое желание сбежать. Ему было сложно. Не потому что итальянец жил как раньше, как было до, а потому что даже рядом с ним, своим лучшим другом, он теперь ощущал, что ему не на кого положиться. Он не мог поговорить с ним о том, что его беспокоит. И это было хуже всего. Оливер погряз в своём собственном аду. Особенно сильно он осознаёт это каждый раз, когда Кими пытается как-то спасти их взаимоотношения. Сделать что-то с витающим в воздухе напряжением. И он, на самом деле, так чертовски сильно благодарен итальянцу за то, что тот пытается. Пытается спасти то, что у них было. И до безумия сильно ненавидит себя за то, что его собственное сознание отгораживается. Возводит каменные стены, потому что боится. Кими всегда был его безопасной зоной, тем, кому он рассказывал абсолютно всё. А теперь – не может. И его мозг, загнанный, испуганный и всё ещё виноватый, не находит ничего лучше, чем отгородиться от лучшего друга. Будто бы так будет правильно. Будто это смогло бы исправить то, что он натворил. Оливер тяжело вздыхает, когда очередная попытка Кими поговорить, провести вместе время ложится тяжёлым балластом на его сердце. Британец отказывается, говорит, что у него планы с Алисией. Планы, которых, на самом деле, нет. Но ему до одури сильно нужно сбежать, потому что он не может. Просто не может спокойно говорить с итальянцем, и с каждым новым днём это становится всё ощутимее. Берман думает, что он сам всё разрушил. Кими же, смотря вслед поспешно уходящему Олли, будто бы по инерции нервно проходится краем ногтя по пальцу, сильнее раздражая заусенцы. Всё рушится прямо у него на глазах. Его лучший друг снова и снова сбегает, находит причины выкрутиться из диалога, и это разрушает сильнее всего. Потому что Антонелли буквально ощущает, как их дружба, всё, что у них было, исчезает. Сыпется, как песок сквозь пальцы. И это лишь добавляет ещё одну трещину в состояние Кими. Потому что он не хотел терять лучшего друга. Не хотел, чтобы их близость, то, что было для него многим, трещала по швам. Но именно это теперь и происходит. Кими не понимает почему. А Оливер из-за собственной боли начинает и вовсе избегать диалогов, которые не были смол-толками.