What we don’t talk about

Гонка остаётся позади, а значит, вся сосредоточенность исключительно на трассе уходит. Теперь нет надобности держать голову холодной, не думать ни о чём, кроме поворотов. И это, пожалуй, плохо. Как минимум, для Кими. Потому что теперь абсолютно ничто не становится преградой для его мыслей, которые отвратительным червячком сжирают его изнутри. Только сейчас он начинает понимать, почему Оливер тогда ушёл, понимать, как звучали его слова. Кими никогда не был человеком, который умеет говорить красиво. Да и в целом не отрицал того факта, что с тем, чтобы верно донести свою мысль до людей, у него тоже были проблемы. Потому что он говорил прямо, как чувствует, абсолютно не фильтруя слова и не задумываясь об их звучании. И вот – произошедшее просто отличный пример того, что происходит впоследствии. Конечно же, он не имел в виду, что нуждается в Оливере рядом как в своеобразной таблетке от одиночества. Абсолютно нет. Он просто нуждался в Бермане рядом. На том уровне, что ему было бы достаточно лишь его рядом – и никто другой не будет важен. Он не хотел остаться без него. Без того, кого считал одним из самых важных людей в своей жизни. И сейчас он буквально впервые настолько сильно переживает из-за сказанного, впервые не может перестать ощущать буквально сжирающую изнутри вину за то, как прозвучали его слова. Ведь он хотел всё исправить. Так сильно хотел, чтобы Оливер снова был рядом. Осознание того, что он снова ошибся, снова всё испортил, давит на голову с новой силой. Так сильно, что хочется сжать её обеими руками как можно сильнее, лишь бы на мгновение вытеснить из мозга эти противные мысли, которые не дают ему дышать, буквально лишая воздуха и адекватных мыслей, полностью заполняя его противным, омерзительным чувством вины. И сейчас самым огромным его желанием было извиниться. Снова. Это уже начинает напоминать стабильность. Но сейчас Кими не тянется к телефону в попытке написать сообщение, не сверлит взглядом контакт Оливера, думая, позвонить ли ему сейчас. Нет. Точно не так. Он должен извиниться лично, чтобы Берман мог увидеть раскаяние в его взгляде. Сейчас же всё, что он может, – это в очередной раз запускать ладони в свои волосы, сжимая их у корней, и вновь осознавать, насколько сильно проебался с формулировкой. Он надеялся, что она покажет Оливеру, насколько он зависим от него. Насколько нуждается в нём, а вышло... Вышло так, будто британец – просто удобный запасной вариант, который будет рядом. Это не так. И он собирался объясниться и доказать это, как только они окажутся в одном месте. С другой стороны – Оливер. Который всего лишь на миг позволил себе вообразить, что у них правда всё наладится. По-старому, очевидно, не будет. Но они могли бы потратить немного времени на то, чтобы оставить позади обиды и недопонимания, эти ужасные полгода, и научиться снова жить как два близких человека. Научиться снова доверять друг другу. Быть теми, кем они когда-то были друг для друга. Но в одно мгновение слова Кими, то, как они звучали, – разрушило всё. Потому что он не хотел быть заменой. Он не хотел быть лишь перекрытием одиночества. И каждый раз, когда в мыслях вновь всплывали чужие слова, Оливер ощущал, как где-то в районе груди неприятно тянет. Ему было больно, невероятно больно, на самом деле. Вся эта ситуация даже во многом перекрыла радость от собственного достижения. П4 ощущалось, конечно, приятно и радостно, но стоило покинуть паддок, остаться без восхищённой команды рядом – и расстройство вновь захватило его мысли. Это было отвратительно, откровенно говоря. И на волне этого негатива он снова начал закрываться, но что куда хуже – не только от Кими. Сообщения от Габи и Артура уже добрые несколько дней висят непрочитанные, Оливер же гоняет себя из зала в симулятор, из симулятора в какую-то рандомную компьютерную игру. Лишь бы занять себя чем-то, что не вынуждает контактировать с людьми. Чтобы устать как можно сильнее и уснуть сразу, как только голова коснётся подушки, потому что самое ужасное начинается именно ночью. Тогда ему хочется рвать на себе волосы от этой ужасающей досады, настолько сильно ему больно и обидно. Сердце сжимается с новой волной боли от одной только мысли, что разговор ничего не дал. Что Кими всё равно не будет рядом. Самое отвратительное, что ему в моменте хочется уничтожить в прах свою гордость и написать Кими. И чёрт с ним, что он будет заменой кому-то другому, таблеткой от одиночества. Пускай. Лишь бы итальянец был рядом. Он как раз крутит телефон в руке, задумчиво смотря на список чатов, когда тот начинает звонить, и на экране высвечивается имя Леклера младшего. Оливер закатывает глаза и сбрасывает звонок. Очевидно, Артура это мало устраивает – он звонит ещё раз, а потом ещё. Британец цокает языком и всё же принимает вызов, осознавая, что тот не перестанет названивать, пока он не ответит. В этом был весь Артур – он всегда добивается желаемого, даже если для этого придётся до смерти задолбать человека. Олли, честно сказать, уже даже смирился с этим. — Ну? – со вздохом спрашивает Берман, уже предвкушая поток вопросов. — Какого чёрта ты игнорируешь социум последнюю неделю, черт возьми? Оливер, ты ни слова не сказал мне после того, как я поздравил тебя с результатом в Мексике. А я, если что, написал тебе более сотни сообщений. Волновался, потому что ты никогда не пропадаешь без повода. Потому я внимательно слушаю, что, блять, случилось и каким образом ваш с Кими разговор закончился таким твоим состоянием. Британец вздыхает и кривит губы – конечно, Артур знал, кто и с кем говорил. Он вообще удивительным образом знает абсолютно всё. — Не важно. Я просто отдыхаю перед следующим этапом. — Я не принимаю ложь за ответ, и ты это прекрасно знаешь, – Леклер младший хмыкает, явно ожидая от друга толкового ответа, а не этого нечто. – Я тебя слушаю, Оливер. — Да блять, – Олли тяжело вздыхает и с уставшим вздохом валится на подушку, – ничего не случилось. Просто неудачный диалог и неудачная попытка наладить взаимоотношения. — Почему? — Потому что я не хочу быть тем, кто будет его таблеткой от одиночества. Я же точно такой же человек, как и он, с чувствами и эмоциями. Мне обидно слышать от него, что он хочет, чтобы я был рядом, потому что не хочет остаться один. Это бред. Артур какое-то время молчит, будто бы переваривая услышанное, и вздыхает. Головой поехать можно от драмы этих двоих, а главное – ни один, кажется, не пытается вести себя как взрослый осознанный человек. — Слушай, мы все знаем, что Кими не умеет говорить красиво, – Леклер цокает языком, – ты это прекрасно видел и знал ещё в юниорке. Это не значит, что он чувствует всё именно так, как сказал. Ты спросил у него об этих его словах? — Нет, я ушёл, как только он сказал это. И я не просил у него красивых слов, я просто хотел правду. — Знаешь, в чём она? Правда. Она в том, что я видел, как он крутился около ваших боксов, вашего моторхоума. Я видел, как он отчаянно смотрит тебе в спину и боится подойти, будто бы его током шибанёт, если он это сделает. Так не происходит, когда человеку плевать и кто-то нужен ему рядом просто «лишь бы не одному». Это точно не оно, понимаешь? Я повторюсь, моё мнение в том, что он просто неправильно выразился, потому что дурак. Как и ты, кстати. Тебя все твои друзья похоронят скоро с этим твоим избеганием социума. Оливер молчит. Он нервно кусает губу, потому что ему нечего сказать. И опять же – Артур всегда был таким, приводил в себя, просто взваливая балласт информации и своего мнения на голову, отрезвляя. Даже если в этом мало приятного и звучит грубовато. Главное – донести до этой светлой головы корень проблемы. — Потому дай ему ещё один шанс, Оливер. Потому что мне что-то подсказывает, что ты пожалеешь, если не сделаешь этого. Британец зажмуривается – сильно, почти до боли, – и на несколько секунд задерживает дыхание. Телефон нагрелся у щеки, но он даже не думает отстраняться. Пальцы, сжимающие корпус, слегка дрожат, и Олли сам не может понять – от раздражения на формулировки Артура или на себя, или оттого, что слова друга ударили наотмашь, оставив после себя липкое, почти стыдное осознание того, что Леклер прав. — Я подумаю, – голос звучит тише, чем хотелось бы, и Оливер сам себя за это ненавидит. Артур, кажется, считывает всё по его интонации, потому что не давит дальше. — Подумай. Но не слишком долго, – его голос смягчается, – отдыхай. И ответь Габи до того, как он окажется у тебя под дверью. Монегаск сам сбрасывает звонок, оставляя Бермана один на один с его мыслями. Оливер опускает руку с телефоном на кровать, но не выпускает его из пальцев. Смотрит в потолок, чувствуя, как где-то глубоко внутри шевелится что-то тяжёлое и отчаянно не желающее больше прятаться. Хочется написать Кими прямо сейчас, но вместо этого он закрывает глаза и со всей силы трёт лицо ладонью. Они обязательно поговорят попозже. Не сейчас.

***

Бразилия встретила Оливера ливнем. Британец, смотря на это с лёгкой иронией, подумал о том, что такая погода вполне себе отлично подходит под его состояние. Под эти разрывающие его изнутри чувства. Ведь проблема не ограничивалась тем, что его задели слова Кими об одиночестве – куда сложнее было любить его и не иметь никакой взаимности в этом вопросе. Самолёт приземлился в Сан-Паулу глубокой ночью, когда город спал, а аэропорт гудел усталыми голосами редких пассажиров. Оливер ещё в салоне вновь теряет связь с реальностью, рассматривая огни города, когда самолёт идёт на посадку, что вынуждает Габриэля тормошить друга, сопровождая это шуточным «Земля вызывает Олли», и чуть ли не за руку вытаскивает его из самолёта, попутно болтая что-то о том, какой сложной будет гонка, если такой же ливень будет и в воскресенье. Берман этой болтовне, на самом деле, благодарен даже – именно это не даёт ему вновь провалиться куда-то в размышления и отдать себя пучине грусти, которую, во многом, провоцировала погода. Но усталость давала о себе знать: стоило ему оказаться в отеле – он сразу же рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Уснуть сразу не удалось, ещё какое-то время Оливер смотрел в потолок, слушал, как за окном шумит дождь, и думал. О том, что перерыв между уикэндами закончился. О том, что Кими где-то рядом – может быть, в этом же отеле, этажом выше или ниже, может быть, в паре коридоров. О том, что завтра ему предстоит снова оказаться в паддоке. Что, вероятно, завтра он столкнётся с Кими впервые после Мексики. О том, что он понятия не имеет, что говорить. Стоит ли вообще первым заводить диалог? Он хочет, действительно хочет прислушаться к совету Артура, но пока что не понимает, каким образом ему предстоит это сделать. Под давлением всех этих размышлений он и проваливается в сон. Паддок в Бразилии всегда пахнет влажной землёй и жареными кокосами. Ночной ливень высох, оставив после себя только лужи и тяжёлый, душный воздух. Солнце буквально слепило, заставляя морщиться сильнее. Свободное время в медиа-дни было редкостью, но всё же, когда ты не являешься кем-то из числа лидеров зачёта, а контент для команды отснят – какие-то полчаса безделья всё же имеются. У Оливера именно так и случается, потому его стратегическим решением является просто прогуляться по паддоку. У него не было какой-то конкретной цели или точки назначения, он просто ходил между моторхоумами, подпинывая носком кроссовка камушек. А потом его взгляд абсолютно случайно упал на Кими. Тот как раз вышел из-за моторхоума Мерседес – командная футболка, наушники на шее, взгляд рассеянный и немного уставший. Его глаза щурятся буквально моментально, стоило ему только уловить первые яркие лучи солнца. Итальянец тут же пытается отвернуться, дабы его не слепило настолько сильно, но взгляд цепляется за стоящего неподалёку Оливера. Который, конечно же, как раз смотрел в его сторону. Классика жанра. Антонелли замирает, не отводя взгляд от такого же неподвижного Олли. В голове проносятся все те слова, которые он долгое время крутил у себя в голове, всё то, что он хотел бы сказать старшему. Между ними метров пятнадцать, не больше. Если захотеть – достаточно нескольких мгновений, чтобы преодолеть это расстояние и сказать всё то, что не даёт покоя. Но вокруг десятки людей... Стоит ли? На глазах у кучи прессы, после того как каждое их взаимодействие становится инфоповодом? Кими нервно сглатывает, оставаясь на одном месте, будто бы прирос к земле. Оливер же ждал. Хотя, на самом деле, даже не знал, чего именно – что Кими отвернётся? Что пройдёт мимо, сделав вид, что не заметил? Что подойдёт к нему первым? Что они снова поговорят, возможно, исправят это недоразумение, как говорил Артур? Но Кими не делает ничего из этого, он продолжает стоять на том же месте, не отрывая взгляд от Бермана. Сейчас в его глазах нет ни боли, ни обиды, ни той холодной злости, что была в них в момент их ссоры. В его глазах – усталость, невероятно сильная, такая, будто бы скоро захватит Антонелли полностью, и он просто перестанет существовать. А ещё – что-то невероятно тёплое, что не исчезло даже с ходом времени. А потом Кими кивнул. Это был всего лишь один короткий кивок. Просто молчаливое приветствие, которое заставило британца вздохнуть и на мгновение прикрыть глаза. Это был совсем крошечный жест, базовое приличие – пилоты по сотне раз на день так поступают в отношении друг друга или стаффа, чтобы не отвлекаться. Но этот жест заставил тепло разлиться у него в груди. Для него это означало куда больше, чем могло бы показаться. Оливер пересиливает себя, чтобы вырваться из мыслей, и едва заметно кивает в ответ. И этого достаточно. После того неудачного разговора этот момент говорит о многом. Оливер не проигнорировал – значит, наверняка, шанс объясниться у него будет. К итальянцу подходит кто-то из команды, из-за чего он первым отводит взгляд и, перекинувшись парой слов, кивает и уходит обратно в моторхоум, напоследок оглянувшись на Оливера. Чтобы посмотреть ещё хотя бы мгновение, чтобы напомнить себе, что в эти выходные он обязательно должен объясниться. Должен сделать всё, лишь бы Берман понял, насколько важен ему. Оливер же ещё на какое-то мгновение остаётся стоять на месте, смотря Кими вслед. Внутри удивительным образом становится немного легче. Этому нет никаких логических объяснений, но он впервые за долгое время смог облегчённо выдохнуть. Что-то явно изменилось. Берман не знает что именно, просто чувствует, что мир больше не трещит по швам.

***

Пятница выдалась для Оливера слишком сумасшедшей. В паддок он приехал едва ли не раньше всех, но его тут же загрузило делами: несколько интервью, которые не касались уже прошедшего медиа-дня, настройки болида к практике и безумное количество разговоров с механиками, практика, а потом снова обсуждения, чтобы улучшить болид за несколько часов. Его кофе, который он купил утром, так и остался стоять на столике в боксах, пока его не выкинул кто-то из персонала. Времени не было совсем, а значит – абсолютно никаких прогулок по паддоку. Абсолютно ничего, кроме работы. С Кими он всё же видится – вечером, на общем брифинге пилотов. Руководители гонки что-то объясняют про ограничения трассы, про зоны DRS, про жёлтые флаги. Оливер пытается сделать умный вид, но, на самом деле, абсолютно ничего не запоминает. Сейчас все его мысли о том, что Кими сидит здесь, буквально напротив него. Достаточно просто поднять взгляд – и вчерашняя ситуация повторится. Но никто из них не смотрит в сторону друг друга. Или же, скорее, старается делать вид, что не смотрит. Оливер в этих попытках настолько внимательно рассматривает свои кроссовки, что наверняка изучил уже каждый их миллиметр и изъян. Парадокс в том, что даже так он замечает командную толстовку Кими и продолжает думать о нём же. По окончании бриффинга, когда он уже собирается уходить, на момент ему показалось, что итальянец шагнул в его сторону и вытянул руку, будто бы собирался остановить. Но Кими отвлёк его инженер, утаскивая разбирать телеметрию. Оливера ждало то же самое. Они оба были слишком заняты, чтобы хотя бы попытаться поговорить. Отврат.

***

Всё время вплоть до квалификации было ужасно загруженным, как и вчерашний день. Разбор телеметрий всех трёх практик, обсуждения, где стоит жать лучше, чтобы не проигрывать время. Садясь в болид, Оливер впервые ощущает тяжесть в голове – он почти не спал ночью, прокручивая в мыслях их небольшой момент в четверг и вчерашний рывок Кими к нему. И изнывал от непонимания, почему им никак не удаётся поговорить. Он выжал из машины всё, что мог. Но чувствовал, что этого мало. Болид слушался, но не летел. Оливер финишировал одиннадцатым – упустил всего одну позицию для того, чтобы перейти в последний сегмент квалификации. После квалификации его снова ждал круговорот из дел: интервью, разбор телеметрии, бриффинг насчёт завтрашней гонки. Он освобождается, когда время начинает близиться к одиннадцати. Кими он не видел и уже вряд ли увидит сегодня. А завтра... Завтра их наверняка снова закрутит в бешеном круговороте из работы.

***

Оливер проснулся за два часа до будильника, несмотря на то, что уснул достаточно поздно. Мысли о Кими не отпускали его буквально всю ночь – он видел его даже во сне. Этот сон уже успел стать привычкой: в нём Кими заливисто смеётся, заправляет волосы за ухо, протягивает руку, а затем берёт его ладонь в свою, переплетая их пальцы, и с довольной улыбкой тянет британца за собой. А потом Оливер просыпается в абсолютно пустой комнате и с ужасно неприятным осадком где-то внутри. Ему хочется надеяться, что сегодня всё будет по-другому. Будет абсолютно иначе, и они наконец-то найдут время поговорить. Конечно, в идеале – после гонки: Берман уверен, что если забьёт этим голову до старта – всё пойдёт не так, как надо. Он будет думать абсолютно не о том, и успеха ждать не придётся. Но когда судьба вообще поворачивается к нему той стороной, о которой он чуть ли не умолял? Стоит ему только зайти в паддок – его нагоняет Кими. Судя по тому, как он запыхался, он явно бежал. Рука итальянца ложится на его плечо, будто бы пытаясь удержать на одном месте, будто бы он боялся, что Олли уйдёт прямо сейчас и он не сможет сказать всё, что сформулировал у себя в голове. — Олли, я... Мне нужно объясниться перед тобой насчёт того разговора. Я клянусь, я... Я не имел в виду то, что сказал. Точнее, не таким образом. Пожалуйста, Олли. Его взгляд настолько жалобный, настолько уставший, что Берману на какое-то мгновение кажется, что он готов сдаться прямо здесь и сейчас. Забыть о своём желании поговорить после гонки и остаться здесь, слушая всё то, что хочет сказать Кими. Но всё же... — Давай после гонки, хорошо? Я подойду к вашему моторхоуму. Просто хочу провести гонку со свежей головой, а если мы поговорим сейчас – боюсь, что не смогу. — Да... Да, хорошо, как скажешь, – он убирает руку с чужого плеча и пару раз кивает. Кажется, сейчас он был готов согласиться на что угодно, лишь бы ему снова дали шанс. А Оливер его даёт. – Тогда до вечера и... Спасибо, что снова соглашаешься выслушать меня. — Не за что. Хорошей гонки, Кими. И они оба уходят каждый в свою сторону. Обоих ждали дела, а затем и гонка. Которая, кстати, проходит достаточно хорошо для обоих – Антонелли в результате оказывается на подиуме и сияет так ярко, что Берман, наблюдая за этим, не может сдержать улыбку. Всё же он давно знал этого человека, видел его успехи и падения; видеть, как он занимает одну из ступенек подиума, – невероятно. И греет душу. Сам же Оливер уходит не слишком далеко, занимая шестую позицию – это не первая тройка, не подиум, но для его команды – отличный результат. И сам он тоже рад. Кажется, чёрная полоса остаётся где-то позади. Осталось лишь, чтобы всё наладилось с Кими. Чтобы предстоящий разговор помог им исправить всё. Когда все интервью и бриффинги после гонки подходят к концу – паддок начинает постепенно пустеть. Оливер же, несмотря на усталость, которая постепенно захватывала его с головой, уходить не торопится. Закинув свои вещи в моторхоум своей команды, он быстро переодевается и покидает его. Прохладный воздух и уже практически тихий паддок не могли не радовать – это помогало собраться с мыслями и даже немного откинуть переживания. Было, на самом деле, не так страшно, как ему казалось всё это время: если Антонелли хочет объясниться, значит, Артур был прав. И здесь было что-то, что в прошлый раз выглядело не так, как должно было. Когда же он приближается к моторхоуму «серебряных стрел» – Кими уже стоит около него, переминаясь с ноги на ногу, а как только его взгляд улавливает Оливера рядом – итальянец тут же начинает нервно теребить рукав своей толстовки. Невооружённым взглядом было заметно, насколько сильно он волнуется, насколько боится снова сделать что-то не так. — Привет, – Оливер заговаривает первым, пытаясь задать этому диалогу более спокойную и расслабленную атмосферу. – Пройдёмся? Чтобы не стоять на одном месте. Всё равно здесь практически никого не осталось, так что, думаю... Мы вполне можем поговорить на ходу. Кими закусывает нижнюю губу и кивает согласно, прячет руки в карманы и молчит какое-то время. Несмотря на то, что он уже давно сформулировал в голове все те слова, которые хочет сказать, собраться с мыслями и начать было сложно. Он, на самом деле, ощущал себя глупым подростком, который признаётся в любви самому популярному парню школы. А он ведь всего лишь хотел донести до Олли, насколько тот ему важен. Берман же, прекрасно видя, насколько Кими нервничает, не торопит его, просто медленным шагом продолжает идти, впервые замечая, что эта тишина ощущается практически как прежде. Она почти не пугает. Почти не вызывает желания сбежать и больше никогда не появляться рядом с младшим. Впервые за долгое время он чувствует себя... спокойно, к удивлению. — В первую очередь, – всё же начинает Кими, – как я и сказал – те мои слова были не совсем тем, что я хотел тебе сказать. Ты сказал, что не хочешь быть просто лекарством от моего одиночества, и я... только после этого понял, как отвратительно звучали мои слова. Я не выпускал это из головы ни на секунду за всё это время. Потому что даже желая донести до тебя, насколько ты важен мне, – я не справился и наговорил бреда. Я не хочу, чтобы ты был «лекарством от одиночества» для меня, Олли. Я просто хочу, чтобы ты был рядом, чтобы мы больше не выглядели как два чужих человека, которых ничего не связывает. Ты важен для меня. Ты тот, кому я не побоялся бы доверить свою жизнь. Именно поэтому мне нужен ты рядом, не кто-то другой, а именно ты. Антонелли шумно вздыхает, пытаясь перевести дыхание после этой тирады, которую он, кажется, ещё не закончил. — Мне невероятно плохо от осознания того, что я так много раз сделал тебе больно. Даже при попытке извиниться я снова поступил так, как не должен был. Я дурак, клянусь, я понимаю это. Но... Если у меня есть хотя бы малейший шанс заслужить твоё прощение и тебя рядом – я был бы самым счастливым человеком на этой планете. Потому что без тебя рядом моя жизнь не кажется мне такой же яркой, как с тобой. Знаешь, мы... Наша дружба ведь всегда была по-своему особенной. У меня никогда не было никого, кроме тебя, с кем я мог бы говорить обо всём, разделить любые успехи и неудачи. А ты всегда был рядом, с тобой всегда было весело. И я не уверен, что смогу сейчас сказать правильно, но я знаю точно одно – без тебя рядом я просто не могу. Я буквально нуждаюсь в тебе, нуждаюсь в наших разговорах и хотя бы редких объятиях. – Кими проглатывает слова о том, что от повторения поцелуя он бы тоже не отказался: пока что не время для этого. – Поэтому, пожалуйста, дай мне... нам шанс всё исправить. Возможно, не вернуть былое. Но создать новое? Олли вздыхает. Он всё это время слушал, внимательно, внимая каждому чужому слову. Буквально не давая себе упустить ни одного момента. Его сердце с каждым чужим словом билось быстрее. Захотелось в каком-то своём, неизвестном ранее ритме. А в районе груди наконец-то разливалось тепло, которое теперь не заслоняла боль. Артур был прав – Берман бы безумно пожалел, если бы не дал Кими этот шанс. Каждое слово итальянца подтверждало это. — Хорошо, – на выдохе произносит Оливер. – Нам, вероятно, придётся ещё о многом поговорить и многое обсудить, потому что... У меня есть что тебе сказать. Не в плохом плане. Но, думаю, начало положено, да? Сегодня я не сбегу. – Берман кивает в сторону скамейки, молчаливо предлагая сесть. – Я очень благодарен тебе за этот диалог. За то, что ты действительно объяснился. Не молчал, а прояснил для меня всё. Британец находит ладонь младшего, берёт её в свою и переплетает их пальцы, укладывая обе руки куда-то себе на бедро. Это выглядело не как дружеский жест, но, возможно, именно этим всё и было сказано.