What we don’t talk about

Теперь все мысли Кими были заняты одним – его собственной ошибкой. Тем, как отвратительно он поступил в отношении Оливера, когда тот всего лишь попытался защитить его от боли. Сейчас он даже не понимает, как вообще мог подумать в эту сторону? Как мог прийти к решению, что Берман просто хочет разрушить его отношения? Теперь это даже звучит бредово. Он раз за разом прокручивает в голове все, что происходило – каждый чертов день, в который он делал вид, что ничего не произошло. Каждый день, в который не замечал, как тяжело было Берману, как тот постепенно начинает закрываться и отдаляться. Он не просто так стал совсем чужим. Не просто так в один момент отдал приоритет Габриэлю и назвал именно его своим лучшим другом. Но Кими за своими попытками сохранить все «как раньше», за своей навязчивой идеей закрывать глаза на все этого просто не заметил. И только сейчас, только настолько поздно, он осознает, что и он сам приложил руку к тому, чтобы все рухнуло. Нельзя было винить в этом только Оливера, как он делал это раньше. Он тоже сыграл в этом роль. По его вине британец сам нес весь груз ответственности за произошедшее, тогда как они могли просто обсудить это все сразу. А что теперь? После того отвратительного диалога, в котором он собственноручно поставил всему точку. После того как сказал своему самому близкому человеку даже не приближаться к нему? Кими запускает ладонь в волосы и ощущает себя так, будто бы готов взвыть от досады прямо здесь, в самолёте, на пути в Мексику. Он больше десятка раз прокручивает папку с их совместными фотографиями из формулы-2. На них они выглядели совершенно счастливыми: корчили глупые рожицы, ели пиццу после успешных и не особо удачных этапов, вместе праздновали подиумы друг друга. Теперь этого не осталось. И Кими боится, что вернуть хотя бы малую часть этого, после тех самых слов у него не выйдет. Галерея оказывается закрытой, и Кими лезет в чат с Оливером. Какое-то время он просто сверлит диалог взглядом. Будто бы от этого что-то поменяется. Будто это чудесным образом исправит все те ошибки, что были сотворены. А потом все же открывает строку ввода. «Привет, Олли.» Стирает. «Привет, Оливер. Я знаю, что в нашу последнюю встречу я наговорил слишком много вещей, которые не должен был говорить. И за которые предпочёл бы извиниться. Как и за многое другое. Я не должен был врать настолько долго, делая вид, что ничего не помню с той ночи. Не хочу звучать как тот, кто оправдывается, но я просто хотел сохранить наши взаимоотношения. Чтобы между нами все было как раньше. Как до произошедшего. Ведь такие события всегда меняют жизнь, переворачивают ее с ног на голову. А я не хотел этого. Потому что ты мой самый близкий друг. И я подумал, что "ничего не помнить" – лучшая стратегия, чтобы не разрушить все. Убеждал и себя в этом. Оказалось, что это было не так, и за всем этим я не увидел, как мои поступки тоже играют роль в том, чтобы подвести нашу дружбу к тому, чем она стала сейчас. Мне правда очень жаль.» И снова стирает, осознавая, что простого сообщения – недостаточно. О таких вещах нужно говорить лично.

***

Жизнь в паддоке всегда была как на открытой ладони. Особенно, если ты знаешь немного больше остальных. И Артур, честно, не собирался следить за кем либо. Он просто был излишне наблюдательным, особенно, когда дело касалось его лучшего друга и всей той драмы, что происходила в его жизни. Свободного времени у него была уйма – он и в паддоке - то сегодня оказался от нечего делать. Времени до первой практики, момента, в который он займётся рассматриванием телеметрии брата, было много – солнце только начало припекать асфальт, а шум в паддоке едва успел подняться. И в его планах сейчас было спокойно допить свой кофе и, возможно, собрать пару-тройку интересных сплетен. Сплетня находит его сама, когда в его поле зрения возникает Антонелли. Тот внезапно возник со стороны моторхоума Мерседес – наушники болтались на его шее, даже не включены, что само по себе было странным. У итальяьнца итальянца было две функции: либо слушать музыку, либо болтать с кем-то. Сейчас он не делал ни то, ни другое. И, кажется, пытался выискать отыскать кого-то взглядом. Чтобы это понять, понадобилось несколько мгновений. Но это, кажется, очевидно. Потому что Кими не смотрел под ноги, не проверял телефон и даже не кивал проходящим механикам, как делал это обычно. Зато головой крутил туда-сюда каждые несколько секунд. Сачала Сначала в сторону боксов Хаас. Потом к медиа-зоне. И вновь в сторону боксов. Что более странно – обычно общительный до безумия итальянец сейчас ни с кем не заговаривал. У него находилась пара слов для Ландо или Шарля, или вообще первого встречного. Сейчас же казалось, что в его голове не осталось ничего, кроме того одного человека, которого он ищет. Артур отхлебнул кофе, делая вид, что изучает расписание на планшете, а сам краем глаза продолжал следить. Кими прошёл мимо нескольких моторхоумов, не замедляясь. А затем, оказываясь около моторхоума Хаас, он все же останавливается. Ну конечно. Плечи Кими напряглись, хотя расстояние между ним и Берманом было ещё приличным. Он сбросил капюшон резко, будто ему внеазпно внезапно стало душно. Пальцы правой руки сжались в кулак, потом разжались, потом снова сжались. Он настолько очевидно паниковал, что за этим становилось наблюдать только интереснее. Леклер с огромным отчаянием подмечает, что лица Оливера он, к сожалению, не видит, только спину, слегка ссутуленные плечи и голову, чуть наклонённую влево. Кажется, он слушал кого-то из механиков и вряд ли сильно заострял внимание на происходящем вокруг. Как и не замечал, что прямо сейчас Кими смотрел на него. Долго и пристально. Так, будто пытался считать каждое движение чужого тела. Оливер стоял всё так же сосредоточенно, смотря в планшет, который ему показывал кто-то из команды. Но Берман явно был не в своей тарелке. Это читалось в том, как его пальцы без остановки теребили край командной кофты – скручивали ткань в жгут, расправляли, снова скручивали. А потом Оливер провёл ладонью по лицу — быстро, резко, будто хотел стереть усталость или напряжение. Потом запустил пальцы в волосы и тут же отдёрнул, словно поймал себя на том, что выдаёт то, что хотел скрыть. Будто понял, что его замешательство не останется незамеченным. Но его выдавало совсем не это. А то, как старательно он пытался даже не смотреть в сторону боксов серебряных стрел. То, как в моменте он все же заметил Кими и мгновенно отвёл взгляд. Будто запретил себе смотреть в ту сторону и на самого Кими. Будто знал, что если посмотрит – не сможет отвести взгляд. Кими же, сделав глубокий вдох, все же снова начинает идти. Так, будто шёл на таран. Зная, что ему будет больно, зная, что может не получиться, но остановиться уже не мог. Три шага. Четыре. Пять. Он нервно сжимает руки в кулаки и кусает губу. Его глаза прикованы к спине Оливера. Шесть шагов. Семь. И Кими уже делает вдох, набирает в лёгкие воздух, чтобы окликнуть Оливера. Того Оливера, который, кивнув механику, просто разворачивается и уходит. Как будто не заметил, что Кими стоял прямо около него. Будто бы сейчас не прошёл мимо него, делая вид, что до безумия занят. Но Кими ведь сам просил больше не говорить с ним. Именно это Оливер сейчас и делает. — Господи, блять... – Артур кофе допивает, отправляя стаканчик в урну. – Абсолютные придурки.

***

В тот день они так и не поговорили. Оливер ставит себе за цель полностью сосредоточиться на практиках и уикэнде в целом. Он утыкается в свою телеметрию, сотни раз обсуждает тот или иной поворот с инженером и абсолютно избегает даже малейшего намёка на то, чтобы пересечься с Антонелли. Хотя тот все также продолжает маячить в поле его зрения. Будто специально постоянно оказывается рядом, будто раз за разом выжидает его. Глупости какие, Кими ведь сам настоял на отсутствии контакта. И это режет больше всего. Потому что за пределами паддока не остается бесконечных диалогов с командой. Был только он в тишине своего номера и не прекращающиеся мысли о Кими. В его груди каждый чертов день, после Остина, то и дело пульсирова боль. Она не проходила, продолжала напоминать обо всем, что случилось. Об инциденте на трассе, когда ему не оставили возможности на нормальную траекторию. О тех слов, что повисли между ними. Был ли Оливер зол? Конечно был. Он был в ярости. Но эта ярость была странной, липкой, она не давала ему сил кричать и бить кулаками стену от невыплеснутой агрессии. Она просто сидела внутри, сворачивалась клубком в солнечном сплетении и напоминала о себе каждый раз, когда он думал о Кими. А он думал о нём постоянно. И сильнее всего жгла ложь о забытом поцелуе. Оливер прокручивал в голове то утро в Монмело снова и снова. Как он пытался заговорить, как Кими смотрел на него непонимающими глазами и как легко, почти небрежно соврал, сделав вид, что ничего не помнит. Оливер поверил. Он поверил, что несёт этот груз один. Что только он помнит, только он виноват, только он сходит с ума. Он отдалялся, потому что не мог смотреть на Кими, который оставался таким же, как был до той злополучной ночи. А потом, в разгар ссоры, оказалось, что Кими всё помнил, но выбрал молчать. А потом были те самые слова, которые поставили точку в их дружбе. Кими ясно дал понять, что не хочет его видеть. И Оливер убеждал себя, что должен уважать это, даже если внутри всё кричит об обратном. Телефон раздражающе пиликнул, уведомляя о новом сообщении. На экране красовалось выразительное «Перестаньте, блять, быть идиотами» от Артура. Вдогонку прилетело ещё несколько. «А ты перестань делать вид, что не видишь, как он ходит за тобой по пятам» «Поговорите наконец-то уже» Оливер никак не ответил. Он просто уткнулся лицом в подушку, откидывая телефон в сторону.

***

Первое и самое важное дело по приходу в паддок – сходить за кофе. Именно это Берман и делает, хотя, честно говоря, и кофе то не особо хочет. Просто это было нормальным, было чем-то обычным. Чем-то, что создаст видимость того, что он проживает это утро как самый обычный человек, а не является заложником собственных мыслей. Британец заворачивает за угол технического трейлера и врезается в кого-то. Кажется, все внутри так и кричит ему не поднимать взгляд. Но он все равно делает это и видит перед собой Кими. Сейчас их разделили какие-то несчастные десять сантиметров. Они были настолько близко, что Олли мог видеть каждую чужую ресницу. Каждый блик в глазах Кими. И ту, совсем маленькую и практически незаметную, родинку около глаза. Кими же замирает с двумя стаканами кофе в руках. Берман делает шаг назад и теперь может заметить их, как и то, что один стакан подписан чёрным маркером, второй же – нет. Итальянец на мгновение позволяет себе слабость. Шумно вздыхает, а в его глазах проскакивает что-то непонятное – страх? растерянность? или и вовсе надежда? – прежде чем его лицо снова становится непроницаемым. Берман так и продолжал сверлить взглядом стаканчики кофе в чужих руках. Их, как он уже успел заметить, было два. Значит, Кими шёл к кому-то. Возможно, к Элишке. Или захватил кофе кому-то из механиков. Или взял его для Франко. Олли практически незаметно ведёт губами в сторону, практически кривясь. Его горло в один момент сжалось от тысячи вопросов, которые он банально запретил себе задавать младшему. Он не мог. Не имел права. И должен был игнорировать этот чертов укол ревности, который начинает его постепенно сжирать. Чертовы чувства. И его взгляд, видимо, не остаётся незамеченным. Антонелли перехватывает его, мешкается и тяжело вздыхает, все же поднимая взгляд на Оливера. – Это... Я эм... – итальянец вздыхает, кусая губу. – Это тебе, в общем. Подумал, что ты мог бы захотеть кофе. А я все равно брал два. И, может, мы бы могли поговорить? Если ты хочешь, конечно. В голове Оливера в этот момент разворачивается самый настоящий вихрь. Где-то глубоко внутри возникает желание сказать сейчас все то, что не даёт покоя. «Ты врал мне, Кими. Ты все помнил и врал, заставляя меня справляться с грузом ответственности в одиночестве. Ты послал меня, когда я пытался помочь тебе и спасти от лжи. А потом ты выжал меня из трассы, а я получил штраф. А теперь ты стоишь здесь, с кофе и просишь поговорить?» – так и крутится на языке, потому что дольше злости все же оставалась в нем. Но вместо того чтобы сказать это, вместо того чтобы нахамить, он ловит себя на том, что вновь рассматривает родинку под глазом Кими. И осознает, что никогда в этой жизни он не сможет отказать ему. Даже, если согласие в итоге разрушит его окончательно. — Олли, пожалуйста... – затянувшееся молчание пугает Кими. Оно ощущается так, будто растянулось на целую вечность. От его взгляда не ускользает то, что чужие плечи напряжены и то, как он сжимает челюсть. Впервые за долгое время он рассматривает в нем уязвимость, а от того еще сильнее боится, что Берман уйдёт. — Ладно, – он передергивает плечами. – Говори. Они уходят от лишних ушей, чтобы этот диалог через пару минут не оказался в первой попавшейся жёлтой прессе. Оливер все ещё держится на расстоянии, будто бы пытается не подпускать Кими слишком близко. Будто бы боится, что ему будет ещё больнее. А когда они наконец усаживаются на скамейку, в одном из самых укромных мест паддока, за трейлерами, Кими начинает первым. — Я знаю, что поступал отвратительно, когда врал тебе, Олли. Я правда помнил, что случилось в Монмело, не забывал изначально, – итальянец протягивает Оливеру стаканчик с кофе, который брал для него. – Я просто испугался, что это разрушит нашу дружбу, а это последнее, чего мне хотелось бы. Я подумал, что если сделать вид, что ничего не случилось – ничего не изменится. Что все будет как раньше. Я понимал, что ты помнишь, потому испугался, когда ты начал отстраняться. Я думал, что я противен тебе, Оливер. Но, знаешь, чем дальше все это шло, тем труднее было сказать правду. Потому что тогда пришлось бы признать, что я всё это время был трусом. — Твоя стратегия была хуже, чем идеи стратегов Феррари, – подмечает Берман, пожимая плечами. — Знаю. Я надеялся, что все рассосется само по себе. — Не рассосалось, Кими. – Олли прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. – Ты заставил меня нести это одному, тогда как я пытался сразу прояснить все. Ты даже не представляешь, как это было — смотреть на тебя каждый день и понимать, что с нашей общей ошибкой я должен справляться сам. Я отдалялся не потому, что злился. Я отдалялся, потому что мне было физически больно находиться рядом. Ты делал вид, что ничего не случилось, а я сходил с ума от мысли, что я один это помню. Один виноват. Один схожу с ума. Один ежедневно страдаю от мук совести. — Прости меня. Я знаю, что этого чертовски мало. – и, конечно же, Кими смотрит на него. Этими своими глазами, в которых скопились слезы и было целое море искренности. – Знаю, что словами ничего не исправить. Но я правда не знал, как по-другому. Просто не знал, как справляться с этим иначе. Оливер с силой кусает губу, прикрывая глаза. Им обоим было больно. И он, наверное, должен хотя бы попытаться понять Кими. Попытаться понять, почему он выбрал такой ход действий. Но все, что копилось внутри, теперь желает быть выплеснутым. Раз уж они говорят честно. — Ты боялся, что поцелуй разрушит дружбу? А молчание – не боялся? Ты думал, что если ничего не говорить, то всё останется как прежде? Не осталось, Кими. Ничего не осталось. Но ведь могло бы, если бы мы поговорили сразу. Понимаешь, сразу. Я тоже тогда ошибся, я тоже хотел забыть, что предал свою девушку. Но это была ещё и проблема между нами, которой могло бы не возникнуть, поговори мы. Не сбеги ты от диалога так глупо. — Я знаю. Я понимаю, что это было глупо и по-детски. Я просто… я не умею говорить о таком. – Кими край рукава кофты нервно начинает теребить, даже не зная, стоит ли говорить дальше. Хочет ли Оливер слушать его и дальше или просто заставляет себя остаться здесь? – Знаю, что словами ничего не вернуть. Но я не знаю, что ещё могу сделать. Скажи мне. И я сделаю это, Олли. Только не уходи сейчас, пожалуйста. Олли молчит, кажется, какую-то минуту. Не потому что не знает, что отвечать, а потому что слова в горле застревают. Теперь уже Оливер губу кусает чуть ли не до крови, собираясь с силами. — Скажи мне правду. Не только про поцелуй, а всю. – Оливер делает паузу. – Ты поверил мне тогда? Хотя бы на секунду? Или ты действительно думал, что я хочу разрушить твои отношения просто так? — Я не поверил. Ни на секунду, – признается честно, чувствуя, как внутри все снова начинает поглощаться чувством стыда за свои поступки. За то, что поступил так с Оливером. Но... тот просил правду. Наверное, стоило исполнить хотя бы это его желание. – Я подумал, что ты просто хочешь сделать мне больно. И мне было так больно от того, что ты отдаляешься, что я решил: раз ты причиняешь мне боль, то и я отвечу тем же. Самым жестоким, что нашёл. — Ты правда подумал, что я могу так поступить? С тобой? – Оливер смеётся, но в этом смехе нет и грамма веселья. Только поглощающая его боль. – Кими, ты был моим лучшим другом, единственным, кому я никогда не врал. И я хотел всего лишь, чтобы ты не жил во лжи, понимаешь? А ты плюнул мне в душу и сказал не приближаться к тебе. — Мне жаль, Олли. Мне правда жаль, не потому что это оказалось правдой, а я не доверился тебе. А потому что... Потому что я поступал отвратительно. Я считал, что ты отдалился от меня просто так. Видел в твоих поступках холод к себе, а свои собственные ошибки я не замечал. Извини. Британец молчит. Его взгляд опускается в землю, будто он пытается рассмотреть каждую травинку, пока нервно трясёт ногой. Он так чертовски устал, потому что... Диалог делает только больнее. Давит на все эти раны, напоминает о месяцах молчания. О всей этой лжи. О боли. Которая не затянется в один момент. Оливер не отрицал – он тоже был виноват, он мог отнестись к этой ситуации иначе. Но разве это преуменьшит то, что ему довелось пережить? — И... что ты хочешь сейчас? — Не знаю. Добиться твоего прощения? Вернуть нашу дружбу? – Кими вздыхает, рассматривая свои ладони. – Ты всегда был рядом, ты мой лучший друг. Я не хочу остаться совсем один, Олли. Я хочу, чтобы рядом со мной был... Ты. Оливер замирает. Лучший друг. Не хочу остаться совсем один. Это ощущается как ещё один удар по сердцу. Он не хотел быть заполнением пустоты в жизни Кими. Не хотел быть кем-то, кто нужен лишь бы не остаться одному. Он хотел быть важным. Больше чем другом. И от того слова Кими срабатывают явно не так, как тот надеялся. Потому что Берман поднимается со своего места и молча начинает уходить прочь. Но все же замирает. — Я не хочу быть просто заполнением пустоты в твоей жизни, Кими.