Dein Biss, mein Schwur

•---·---•---·

Ночь после заброшки стала другой. Хосок понял это сразу — не когда проснулся, а когда открыл глаза и не почувствовал себя дома. Стены его комнаты были прежними, потолок с трещиной, облезлые наклейки на шкафу, но воздух… воздух стал чужим. Он пахнул зимой. Не морозом, не снегом — застывшей тьмой. Метка под ухом не жгла. Она тянула. Как будто кто-то держал внутри его груди тонкую ледяную нить и иногда дёргал за неё, напоминая: ты не один. Хосок сел на кровати и прислушался к себе. Сердце билось ровно. Ни паники. Ни злости. Только холодное, раздражающее ощущение наблюдения. — Хватит, — шепнул он в пустоту. Ответом была тишина. Но он знал: Чонгук слышит. ---★ В школе всё начало рушиться с мелочей. Он перестал ощущать привычный шум — крики в коридоре, смех, хлопки дверей будто уходили под воду. Мир стал глухим, как после удара по голове. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в окно не двигаясь по десять минут, пока учитель не окликнет. Метка тянула сильнее вечером. Когда Хосок проходил мимо пустыря у старой фабрики, пальцы сами сжимались, а шаг замедлялся, будто асфальт становился липким. Он уходил оттуда злой, со сжатыми зубами, почти бегом, словно спасаясь от невидимых рук. Однажды он не выдержал. Сорвался ночью, в куртке поверх пижамы, не закрыв за собой дверь. Заброшка встретила его шёпотом ветра в выбитых окнах. — Выходи, — сказал он в темноту. — Я устал жить с твоим холодом в голове. Чонгук появился не сразу. Сначала он ощутил присутствие — будто тень стала гуще, будто ночь сомкнулась вокруг него, как руки. — Ты пришёл не ругаться, — прозвучал голос за спиной. — Ты пришёл узнать правду. Хосок не обернулся. — Ты пометил меня без согласия. Ты лезешь в мой дом. Ты думаешь, что это можно назвать правдой? Тишина. Потом шаги — нет, не шаги, движение воздуха. — Ты боишься не меня, — сказал Чонгук почти шёпотом. — Ты боишься того, что во мне узнаёшь. Хосок резко развернулся. — Не смей. Глаза вампира блеснули красным, едва заметно. — Ты не жертва, Хосок. Ты не добыча. Ты… равный. И это ломает всё, что я знал. ---★ С тех пор Чонгук перестал появляться внезапно. Он приходил на границе зрения — в конце улицы, на крыше соседнего дома, в отражении чёрного экрана телефона. Он не касался. Не приближался без разрешения. Это было хуже. Отсутствие оказалось мучительнее вторжения. Хосок ловил себя на том, что ищет его в толпе, что прислушивается к ночи, будто ждал шагов. И каждый раз злился на себя. — Ты голоден, — сказал однажды Чонгук, сидя на подоконнике заброшенного цеха. — И не понимаешь этого. — Я хочу, чтобы ты исчез, — отрезал Хосок. — Тогда перестань чувствовать. Метка отозвалась тянущей болью, словно насмешкой. Чонгук смотрел на него иначе — без власти, без превосходства. С любопытством человека, который впервые встретил того, кто не боится его тьмы. — Ты не принадлежишь мне, — тихо сказал он. — Но ты стал моим голодом. ---★ Хосок начал замерзать. Не телом — душой. Даже в тёплой комнате ему казалось, что сквозняк проходит прямо сквозь грудную клетку, оставляя внутри ледяные полосы. Он спал, закутавшись в два одеяла, но всё равно просыпался от холода. И тогда он понял. В ту ночь он не стал звать Чонгука. Он просто сел на пол своей комнаты, коснулся метки и позволил чувству растечься внутри. Тьма откликнулась мгновенно. Чонгук стоял у стены, не делая шага. — Ты зовёшь меня, не словами, — произнёс он. — Ты разрешаешь. Хосок не поднял глаз. — Я не прощаю тебя. Я не доверяю. Но я устал бороться с тем, что уже во мне. Тишина между ними была густой, как зимний туман. Чонгук подошёл ближе — ровно настолько, чтобы Хосок почувствовал холод его присутствия, но не прикосновение. — Это и есть твоя сила, — сказал он. — Ты выбираешь даже тогда, когда выбора нет. Хосок наконец посмотрел на него. — Я не твой. Запомни. Улыбка Чонгука была едва заметной, почти печальной. — Именно поэтому я не могу перестать возвращаться. И ночь снова сомкнулась вокруг них — голодная, ледяная, дразнящая, обещающая куда больше, чем они оба готовы были признать.

      • Продолжение следует...