Зимняя сказка

      Викторианский Лондон под Новый год одевался не в праздничные краски, а в особую, сгущенную сумрачность. День угасал рано, уступая место долгой, синеватой декабрьской ночи, и теперь снег, который поначалу был редким гостем в городе туманов и ливней, принялся за работу всерьез. Он ложился на мостовые, на чёрные решётки оград и острые скаты крыш не спеша, с достоинством, словно стряхивая с небес старую пуховую подушку. В воздухе висел особый, прозрачный холод – не колючий, а тихий, звенящий, обещающий обновление.       В доме Эзры и Агаты царила подготовительная тишина, нарушаемая лишь мерными, уютными звуками. Агата шла из кухни, где повариха, с их позволения задержавшаяся, чтобы помочь с ужином, гремела посудой; Эзра – из библиотеки, где он с методичностью часового завершал расстановку последних старых книг на полках, приводил в идеальный порядок свой рабочий стол, как бы запечатывая старые дела перед началом нового отсчета.       Их совместная подготовка была лишена суеты. Это был ритуал, сложившийся со временем почти без слов. Агата, сменив дневное строгое платье на что-то более мягкое из тёмно-зелёного бархата без кринолина, занималась главным символом сегодняшней ночи – ёлкой. Она принесла ее сама днем, гордо вскинув подбородок, выбрав на рынке не самую пышную, но с гармоничными, ясными линиями. Эзра по началу вообще не хотел подобного в интерьере дома, ссылаясь на ее запах и сыпучесть, потому что выносить ее после праздника необходимо будет ему. Однако, ее настойчивость, как это было всегда, лишала его всякого права на возражения, и он снова сдался. И теперь елка стояла в углу гостиной, в медном ведерке с влажным песком, и Агата обходила её с корзинкой украшений, которые тоже купила на ярмарке, выбрав самые яркие. Здесь не было мишуры или ярких безделушек – только то, что несло в себе тихое сияние и смысл. Вот – маленькая игрушка в форме лица, на котором попытались изобразить лицо гейши – маленькое напоминание о Сэме и их последнем деле. А рядом пускай будет висеть фигурка кролика – Эзре почему-то очень нравится это прозвище Агаты. Восковые свечи в маленьких бронзовых подсвечниках, которые можно было безопасно прикрепить к ветвям. Позолоченные грецкие орехи. Крошечные яблочки из тонкого стекла, отливающие рубиновым светом. Несколько прозрачных шариков, заполненных Агатой сушеными цветами, крашеной бумагой или чем-то блестящим в редкие минуты досуга – тёмно-бордовые, тёмно-синие, цвета хвои. Каждое украшение она вешала с паузой, словно взвешивая его на невидимых весах эстетики и памяти.       Эзра, закончив в кабинете, присоединился к ней. Сначала он не вмешивался, а стал её тихим соучастником. Его задачей стало принесение еще одного ведерка побольше – «на всякий случай, если то окажется не слишком устойчивым», как он сухо заметил, но в глазах его светилась не тревога, а та самая бдительная забота, которая проявлялась всегда в действиях. Он наблюдал, как её пальцы, обычно уверенно перебирающие улики или страницы отчетов, сейчас особенно осторожно поправляют свечу, как она отходит на шаг, оценивая баланс. Иногда их взгляды одновременно устремлялись на вершину ёлки, а потом встречались друг с другом и в этом молчаливом обмене было больше понимания, чем в десятке светских бесед.       Когда работа была закончена и на вершине елки красовалась небольшая звезда, они вместе зажгли свечи спичкой с длинной деревянной палочкой. На мгновение комната погрузилась в ожидание, а затем – вспыхнула. Не ярко, а таинственно. Десятки крошечных огоньков отразились в стеклянных шарах, отблески их заплясали на полированных поверхностях мебели, на серебряных канделябрах, в глубине оконных стёкол, за которыми медленно падал снег. Тёплый свет боролся с холодным сиянием зимы за окном, и казалось, их гостиная стала кораблем, плывущим в белой, беззвучной и бескрайней метели.       Ужин прошел тихо, почти меланхолично, но приятно. Кухарка ушла к своей семье, пожелав счастливого Нового года, и они остались одни. Блюда убрали сами, оставив на низком чайном столике только чайник под тряпичным колпаком, две фарфоровые чашки и тарелочку с миндальным печеньем.       Именно тогда, словно по негласному уговору, они переместились с кресел на толстый ворсистый ковер прямо перед камином. Эзра подбросил дрова – дубовые, колотые им же вчера, они успели подсохнуть и искры взвились в трубу с веселым шипением. Он сел, прислонившись спиной к креслу, вытянув ноги. Агата устроилась рядом, подобрав под себя колени, и оперлась спиной о то же кресло, так что их плечи соприкасались.       Они лишь обменивались односложными фразами и почти не говорили, не желая нарушать таинственную тишину, в которой тихонько беседовали огонь из камина и свечи на елке. И смотрели. На елку, чье сияние теперь было дополнено неровным, живым светом пламени. На то, как тени от ветвей колышутся на потолке, рисуя черный кружевной узор. На снег за окном, беззвучно и настойчиво заволакивающий мир белым одеялом. Тишина в комнате была не пустотой. Она была густой, сладкой, как вспененный мед. В ней еще жило тиканье маятника на каминных часах и их собственное ровное дыхание. Их молчание было полно взаимопонимания, где слова казались бы неуместным шумом.       Эзра повернул голову, чтобы посмотреть на Агату. Свет огня золотил ее профиль, играл в распущенных прядях волос, которые сегодня она позволила себе не убирать в строгий узел, а наоборот накрутить доступными ей средствами. Он видел, как ее взгляд, обычно такой острый и оценивающий, смягчился, стал задумчивым, почти мечтательным. Она была красива не броской красотой, а той, что открывается в такие моменты покоя только для него – красотой сложной внутренней жизни, на миг притихшей у поверхности.       В этой мирной, дышащей атмосфере, в этом храме из света, тепла и тишины, что они воздвигли вдвоем против всей зимней суеты, и родилось желание сделать следующий шаг. Преподнести новогодний подарок. Эзра медленно потянулся к небольшому предмету, прикрытому салфеткой из тонкого льна, что стоял у него за спиной.       — У меня для тебя есть кое-что, — произнес он, и его голос, всегда ровный и четкий, прозвучал в этой тишине тихо, почти церемониально, не нарушая ее, а лишь вплетаясь в общую ткань этого вечера.       Слова Эзры прозвучали не как фанфары, возвещающие о сюрпризе, а как секрет, который он доверял только ей. Агата медленно перевела взгляд с танцующих языков пламени на его лицо. В его глазах, обычно таких глубоких и внимательных, сейчас горел иной огонь. Не пламя, а теплое, ровное сияние, как у зажженной внутри фонарной свечи. Он не улыбался, но все его существо – от расслабленных плеч до точного, неторопливого жеста, которым он придвинул к ним небольшой предмет – излучало глубокую, игривую заинтересованность.       Это была не коробка в оберточной бумаге, не сверток. Это была аккуратная плетеная корзинка из ивовых прутьев, настолько изящная, что могла бы служить для хранения швейных принадлежностей или сухих лепестков. Крышечка ее была плотно закрыта простой деревянной защелкой, какая бывает у всех корзин такого типа. Эзра поставил ее на ковер между ними с такой осторожностью, словно внутри дремал не предмет, а само волшебство, которое можно было ненароком спугнуть.       Тишина в комнате изменила свою плотность. Она стала не просто покоем, а напряженным, сладким ожиданием. Даже камин будто притих, лишь изредка потрескивая, словно присоединяясь к ожиданию, любопытству, которое испытывала даже сама комната. Агата чувствовала, как ее собственное дыхание замирает. Она посмотрела на корзинку, потом снова на Эзру. В его позе, в его молчаливом предложении читалось целое обращение: «Ну же, открывай скорее». Он ожидал, как ученый ждет проявления редкого химического соединения, в существование которого верит всем существом.       — Что это? — спросила она, и ее голос, привыкший к сдержанным интонациям, прозвучал чуть выше, тоньше обычного, поглощенный мягкой тканью ковра и тяжелым бархатом портьер.       — Открой скорее, крольчонок, — сказал он. И это прозвище, обычно окрашенное легкой, сухой иронией, сейчас прозвучало по-новому. Низко, мягко, как ладонь, приложенная к щеке. Как констатация сокровенной, никому ранее неведомой истины.       Сердце Агаты сделало в груди тихий, но отчетливый переворот. Она наклонилась, и складки зеленого платья зашуршали. Ее пальцы, холодные от волнения, нашли гладкую деревянную защелку. Стоило невесомому щелчку прозвучать в комнате неожиданно громко, как в корзинке что-то зашуршало.       Она приподняла крышку и заглянула внутрь.       На мягкой подстилке из светлой овечьей шерсти лежал маленький, пушистый комочек. Мех его был молочного цвета, теплого, нежного, с легким рыжеватым отливом на кончиках. Это был крольчонок. Маленький. Он будто спал, свернувшись в колечко, но шорох разбудил его. Он не вскочил, а лишь медленно, но испуганно приоткрыл глазки. Они были огромными для такого крошечного существа, влажными, блестящими, как два отполированных кусочка темного оникса. В них отразился огонь камина, и они казались заполненными интересом.       Агата замерла. Все ее воспитание, вся ее выдержка, весь набор светских отработанных реакций – от благодарной улыбки на бриллиантовую брошь до сдержанного восхищения редкой книгой – рассыпались в прах перед этим простым, беззащитным, но невероятно милым существом. Цветы вянут, книги стоят на полках, украшения блестят холодным блеском. А оно… оно дышало. Это было хрупкое, трепетное чудо, доверенное ей человеком, чей характер был построен на цинизме и сдержанности. В груди Агаты что-то дрогнуло, сжалось, а затем распахнулось, выпустив наружу волну такого чистого, искреннего чувства, что у нее перехватило дыхание.       Она не засмеялась. Не вскрикнула от восторга. Она просто медленно, с благоговейной осторожностью, протянула руку. Ее пальцы невесомо коснулись меха между длинными, бархатистыми ушками крольчонка, которые он из-за тесноты корзинки прижал к своему телу. Он был невероятно мягким, тёплым, крошечным.       Крольчонок не отпрянул. Он замер под ее прикосновением, его носик-пуговка затрепетал, улавливая новый запах. Потом он медленно, нерешительно повернул голову и ткнулся влажным носом в её ладонь, изучая новую хозяйку.       — Эзра… — выдохнула она, и в этом одном слове, произнесенном шепотом, полным невероятной нежности, поместилось все: немое «как ты мог, где его теперь содержать», «спасибо», «он такой маленький», и глубокая, тихая радость, которую она давно уже не позволяла себе испытывать так открыто, так беззащитно.       Эзра все это время не сводил с нее глаз. Он наблюдал, как ее обычно безупречно собранное лицо теряет свое привычное выражение, как смягчается ее взгляд, как губы, привыкшие сдерживаться в вежливой улыбке, сами собой расплываются в легком, почти детском удивлении, как ее взгляд, устремленный на крошечное существо, смягчается. Это было просто детское ощущение чуда.       — Он очень тебя напомнил, — наконец произнес он. Его голос был низким, чуть хрипловатым от напряжения, и звучал он прямо в ухо. — И я сразу решил его взять. У него та же настороженность в глазах. Он такой же … — он сделал едва заметную паузу, подбирая точное слово, — нежный и хрупкий.       Агата осторожно, словно беря в руки облачко, вынула крольчонка из корзинки. Он уместился на ее ладонях, легкий, как комочек теплого пуха, живой, трепещущий. Она опустила его на колени и почувствовала, как мелкая дрожь маленького тельца постепенно утихает, сменяясь неуверенной расслабленностью. Его длинные уши мягко свисали по бокам от маленькой головы.       — Спасибо, — сказала она снова, уже глядя прямо Эзре в глаза. Глаза ее сияли отражением огня и едва проступающей влагой, которая так и не превратилась в слезы, но сделала взгляд искренним и тронутым. — Это… самый неожиданный и самый прекрасный подарок.       Она опустила взгляд на крольчонка, и тень улыбки, загадочной и смущенной одновременно, тронула ее губы. Но потом он, полный уже этой новой, теплой магии, снова поднялся и встретился с его взглядом. В ее глазах появилась твердая уверенность, намек на ее собственную, подготовленную тайну. — Тогда… у меня… у меня тоже есть для тебя подарок, — произнесла она, отведя взгляд игриво куда-то в сторону.       Агата медленно поднялась на ноги, осторожно придерживая крольчонка. Эзра следил за ней, его взгляд снова стал пристальным, аналитическим. Он видел, как на ее обычно безупречно спокойном лице играет странная смесь эмоций: нежная радость сменялась легкой растерянностью, а затем тем особенным румянцем, который поднимался у неё только в моменты крайнего смущения. Ее пальцы слегка дрожали, перебирая пушистый мех. Крольчонок, почувствовав перемену в ее хватке, вывернулся из расслабленных рук и шлепнулся на ковер. На секунду он замер, его черные бусины-глаза широко раскрылись от ужаса перед незнакомым миром, а затем он метнулся прочь, найдя спасение в тени под елкой, где тут же, чуть дрожа, принялся деловито жевать опавшую хвою, тихо пощелкивая зубами.       Эзра лишь на долю секунды скользнул взглядом за убегающим комочком, прежде чем все его внимание вернулось к Агате. Его мозг, всегда искавший причинно-следственные связи, молниеносно отбросил крольчонка как несущественную деталь. Главное происходило здесь, перед ним.       И вот ее рука потянулась к своему собственному плечу. Пальцы скользнули к шее и нашли первую, крошечную жемчужную пуговицу у ворота платья. Все в Эзре замерло, а затем сжалось в тугой, раскаленный ком понимания. Так вот оно что. Не коробка, не безделушка. Нечто куда более… непосредственное.       Ему безумно нравились моменты ее искренности и умение выражать свои желания, когда они вдвоем находились в моменте совершенной близости – он и сам ее учил говорить, грозясь, что не станет продолжать без ее прямого согласия. Но сейчас… Сейчас Агата проявляла инициативу, и Эзра, ценящий любое откровение с ее стороны, не желал упускать из раскрывающейся перед ним картины ни секунды.       Любопытство, острое и жгучее, пронзило его, сменившись через мгновение жадным, почти болезненным интересом. Он не шелохнулся, не издал ни звука, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный момент. Он стал абсолютным наблюдателем, но теперь его наблюдение было лишено всякой аналитической холодности. Оно было поглощающим, физическим. Он впивался в каждую деталь: как дрожат ее веки, когда она опускает взгляд, стесняясь смотреть ему в глаза, как двигается ее запястье, когда она расстегивает пуговку, как поднимается и опускается грудь под тугой тканью бархатного платья. Он следил за тем, как ее пальцы, сначала неуверенные, будто пробующие воду на температуру, расстегивают пуговицу за пуговицей, и вот ее движения набирают уверенность, становятся плавными, почти ритуальными.       Когда платье наконец соскользнуло тяжелым темно-зеленым полотном прямо к ее ногам, Эзра забыл как дышать. Агата стояла перед ним, и свет от камина и елочных свечей лился, подрагивал, словно лаская и также искренне радуясь результату своего томительного ожидания, по ее телу, теперь облаченному лишь в тонкий шелк. Это был не просто комплект белья. Это была архитектура, построенная на грани дерзости ее натуры и невинности, которую она могла показывать только ему. Цвета теплого, почти прозрачного персика, сливающийся с цветом ее кожи так, что казалось, это само ее тело отливает мягким внутренним сиянием.       Лиф этого наряда был сшит из единого полотна, без жестких швов, лишь тончайшие линии кружева цвета шампанского, похожего на паутинку, обозначали его границы. Он не сдавливал, не формировал – он обрисовывал, подчеркивая пышность ее груди мягкой, но отчетливой поддержкой. Ткань ниже талии была еще более воздушной, полупрозрачной, почти отсутствующей деталью на ее теле, сквозь которую легко угадывались плавные линии ее бедер и тень, уходящая прямо во внутреннюю сторону сведенных от легкой прохлады бедер. Чулки, которые были невероятно длинными, держались на изящных подвязках, украшенных крошечными шелковыми розочками.       Но главным был не дизайн, а то, как в нем выглядела Агата. Как ее обычная, выверенная сдержанность была взорвана этой откровенной нежностью. Как ее поза – прямая, почти дерзкая, контрастировала с дрожью в руках и пылающими щеками. Она была потрясающе уязвимой и невероятно сильной одновременно. Не пряталась, не пыталась прикрыться, она просто показывала. Показывала Эзре себя – ту Агату, которая пряталась под слоями пышных юбок, высоких причесок и условностей. Это был самый честный ее жест за все время с момента их совместной жизни.       Эзра не мог вымолвить ни слова. Его холодный ум, способный разобрать на части самую сложную проблему, теперь был парализован простым, всепоглощающим чувством. Он смотрел, и его взгляд был тяжелым, горячим, физически осязаемым каждым миллиметром ее оголенной кожи. Он скользил лишь взглядом от линии ее шеи к изгибу плеча, покрытому тончайшей бретелькой, к мягкому сиянию шелка на груди, к той соблазнительной полупрозрачности ниже… А Агата уже ощущала его тепло и дыхание на собственном лице.       Его тело отозвалось острым порывом, который Эзра умело подавил. Он боялся спугнуть картину. Боялся, что если он моргнет, она вдруг исчезнет или окажется рядом вновь облаченная в это свое плотное темное платье. Его на секунду развеселила мысль о том, что Агата добыла нижнее белье сама. Эзра представил картину, как она, гуляя по ярмарке, смущаясь подходила к прилавкам с бельем, выбирала что-то, расплачивалась, а потом резко прятала за пазуху пальто и с краснеющими щеками бежала в другой отдел, надеясь ни с кем не столкнуться взглядами.       Эзра в этом вопросе напротив был гораздо прост: он либо привозил и заказывал нижнее белье для Агаты прямо из Франции, наизусть зная параметры своей возлюбленной, либо, на тех же самых ярмарках без стеснения и совести выбирал самое откровенное, на потеху публике под оханья тех, кому не посчастливилось стать свидетелем его покупки.       Эзра медленно, как во сне, поднялся с ковра. Его движения были лишены привычной отточенности, в них чувствовалась тяжесть, почти неуклюжесть от переполнявших его чувств.       Он приблизился не спеша, сокращая расстояние между ними не шагами, а каждым вздохом, каждым ударом сердца. И с каждым шагом ему чертовски мешал незамысловатый повседневный галстук, который он повязал еще днем для солидности. Сейчас же деталь эта одним ловким движением сорвалась с его шеи и улетела вглубь комнаты, открыв шею и пару расстегнутых пуговиц у воротника. Наконец Эзра остановился так близко, что тепло от его тела смешалось с ее теплом, окатив Агату приятной дрожью, а ее запах кожи – легкий, цветочный, испорченный ноткой дыма от камина – ударил ему в голову, как самое крепкое вино.       — Ты… — его голос сорвался, и он начал снова, тише, глубже, обращаясь не к ней, а к самому видению перед ним. — Ты невыносимо прекрасна.       Его руки поднялись и зависли в воздухе, кончики пальцев замерли в сантиметре от ее кожи. Мужчина повел ими по невидимому контуру, повторяя линию от виска вдоль щеки к подбородку, не касаясь. Потом – по воздушной дуге плеча, вдоль тончайшей бретельки, к тому месту, где шелк начинал свой нежный подъем.       — Этот наряд… где ты его нашла? — спросил он, ожидая смутить ее. Его дыхание шевельнуло прядь волос у ее виска. — Он очень тебе к лицу. Ты в нем такая честная и такая смелая.       Наконец, его большой палец коснулся ее. Нежно, почти невесомо. Он провел им по ключице, ощущая подушечкой теплую, гладкую кожу. Потом опустился чуть ниже, к верхнему краю шелкового лифа. Ткань была прохладной и скользящей и он замер, чувствуя, как под его прикосновением ее тело напряглось. Нежный сосок мгновенно напрягся, четко обозначившись сквозь тонкий барьер. Низкий, сдавленный стон вырвался у Агаты из горла.       И с невероятной ловкостью сорвал с Эзры последние оковы.       Его руки обхватили ее талию, впились в шелк и плоть под ним. Он притянул ее к себе резко, грубо, так, что между ними не стало воздуха, только слои его одежды и эта проклятая, божественная ткань. Он наклонился и впился губами в то место, где только что был его палец. Поцелуй был влажным, горячим, открытым. Он чувствовал на языке солоноватый вкус ее кожи, тонкую текстуру кружева, которое стремительно намокло от его рта и под ней – твердый, отзывчивый бугорок. Он намеренно обхватил его губами, завладел им, и ее тело выгнулось в его руках, а пальцы впились ему в волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее.       — Эзра… — застонала она, и ее голос был хриплым, как будто чужим, — Я попросила Еву… — Ее голос прервался, когда он слегка сжал зубы, почти болезненно.       — Так-так, — произнес он с иронией, на секунду оторвавшись от ее груди, — и о чем ты ее попросила?       Эзра продолжал, словно совсем не слушал ее.              — Попросила привезти что-то… для нас, хотела удивить тебя, — Агата говорила так медленно и тихо, будто сама перестала понимать смысл сказанных ею слов.       — Ты действительно удивила, милая, — он оторвался, его дыхание пылало на ее влажной коже. Глаза, когда он поднял их на нее, были почти болотными от расширившихся зрачков. В них горела первобытная, неконтролируемая жадность, которую он уже не скрывал.       — Я не могу… не могу ждать, — выдохнул он в перерывах между поцелуями. — Этот подарок… — и он имел в виду совсем не ее белье, — я хочу развернуть его сейчас. Весь. До последней детали.       И пока он произносил эти слова, заставляя Агату краснеть и льнуть к нему еще ближе, рукой он потянулся к застежке на ее спине, к той единственной, что держала этот шелковый соблазн на ней. Его пальцы, уже наловчившись, с легкостью заставили ткань перестать пережимать ее грудную клетку. Он тихо рычал от нетерпения, низко, по-звериному, прямо Агате в шею, запуская очередной табун мурашек у самого уха.       Эзра стянул лиф с нее одним движением, и тот упал, обнажив ее грудь полностью. Отбросив эту часть наряда куда-то к платью, не глядя, он потянул ее на себя, заставив обоих упасть на тот самый ковер у камина и усадив ее себе на колени лицом к лицу, он облокотился спиной о кресло. Его взгляд снова прилип к обнаженной груди, словно каждая секунда без созерцания доставляла ему смертельную боль. Эзра потянулся к темно-розовым, блестящим от его поцелуев ласк соскам, которые теперь свободно поднимались и опускались в такт ее тяжелому от желания дыханию.       Не разрывая зрительного контакта, Эзра медленно наклонил Агату, заставив спиной прильнуть к поверхности ковра. Его прикосновения рисовали путь по ее телу: щека, шея в крепком объятии пальцев, затем грудь. И снова сжатие – в ответ на которое из ее уст выпорхнул новый, медовый стон. Наконец его рука коснулась верхнего края оставшейся детали ее наряда. Он провел кончиками пальцев вдоль резинки наряда, которые сложно было назвать трусиками из-за почти отсутствующей ткани на них, слева направо, чем заставил мышцы ее живота напрячься от щекотки. А затем, резко и жадно обхватив другой рукой ее бедро, оттянул край трусиков оголяя кожу.       Эзра не спешил, растягивая удовольствие, наблюдая за ее реакциями. Безусловно, он видел их очень часто, но каждый раз это было словно ритуалом поклонения ее телу, которое он боготворил в своих руках, мыслях, сердце и это был его маленький секрет.       Опустившись лицом между ее ног, он снова посмотрел на нее. Агата, не первый раз испытавшая удовольствие от его рук, знала, что ожидать в следующую секунду, но мужчина внезапно впился губами в ткань белья. Агата почувствовала странное тепло от намокающей ткани между ног, именно там, где сейчас язык Эзры прилегал к ее складкам, и мягко водил из стороны в сторону.       Это было слишком развратно по мнению Агаты. Особенно то, как он сжимал зубы, с жадностью хищника впиваясь в и без того чувствительное место. Было совсем не больно – приятно. Даже слишком. Агата впилась ногтями в ковер и инстинктивно раздвинула колени.       Не в силах больше терпеть, Эзра не стал долго возиться с застежками и бантами. Одним резким, но точным движением он стянул с нее остатки шелкового великолепия, и тонкая ткань, аккуратно соскользнула на пол бессильным пятном. Теперь перед ним была только она – обнаженная, пылающая, ослепительная в свете огня, с единственным украшением в виде чулок, державшихся на изящных подвязках.       — Ты чертовски красива в любом наряде, — выдохнул он, голос был похож на хрип. — В бархате, в кружевах, в одной улыбке… Но этот… — его рука провела у нее между ног собирая тягучую влагу, оставляя след на коже, прямо говоря, какой наряд он имел в виду. — Этот мне по душе больше всех. Моя Агата.       Он не ждал ответа. Да она и не смогла бы выговорить ни слова. Прежде чем ее губы успели дрогнуть, он наклонился и нахально впился губами в самую чувствительную точку. Его действия не были ни робкими, ни слишком учтивыми. В них была ясная, целенаправленная жадность, помноженная на знание ее тела, накопленное за месяцы осторожных ласк. Он не просто целовал – он пробовал. Его язык был настойчивым и изобретательным, находя тот ритм и то давление, что заставили ее вскрикнуть в первый раз, а пальцы вцепиться ему в волосы, не в силах решить — оттолкнуть или прижать глубже. Он пил ее, как умирающий от жажды путник, а ее стоны, низкие, эмоциональные, рвущиеся сквозь стиснутые зубы, были для него лучшей музыкой.       Когда ее колени задрожали, и она выгнулась дугой, пульсируя от первой, стремительной разрядки, он не дал ей опомниться. В его движении не было ничего плавного – лишь дикость. Эзра навис над ней, отстраняясь лишь на секунду, чтобы сдернуть с себя брюки и сорвать с пуговиц рубашку. Его тело, которое Агата уже давно успела изучить вдоль и поперек, сегодня почему-то казалось совсем не таким. Не сдержанным, и натянутым как на важном приеме, а страстным, контрастным, искаженным напряжением желания.       Эзра не спрашивал сейчас. В ее глазах, затуманенных наслаждением, он уже видел все что ему было необходимо. Свою готовность она показала когда расстегнула первую пуговицу и стянула с плеча ткань платья. Он ввел себя в Агату одним долгим, неумолимым движением, заполняя ее полностью, до самой глубины. Оба замерли на миг, объятые одним шоком словно впервые вкусившие запретный плод. От полноты, от жара, от любви, которая переполняла их в этот миг больше, чем желание обладать телами друг друга. А потом он начал двигаться. Не с нежностью новобрачных, а с той самой сконцентрированной, мощной страстью, что годами тлела под пеплом его самообладания. Ритм был не быстрым, но глубоким, каждый толчок достигая самой ее сути, вышибая из нее короткие, прерывистые вздохи. Он держал ее за бедра, пальцами впиваясь в бедра почти до синяков, контролируя угол, глубину, полностью владея и ее телом, и своим. Его лицо над ней отражало безграничное уважение и одновременно власть, губы были приоткрыты, а на лбу появлялась испарина от жара камина. Эзра смотрел в ее глаза, и видел, как они буквально темнеют, как она закусывает губу, чтобы не сорваться на крик, как ее грудь вздымается в такт его яростным толчкам.       Он ее не просто брал – он ее завоевывал. И одновременно с этим, с каждым толчком он словно падал к ее ногам, вымаливая каждый стон.       Волна нарастающего наслаждения вырвала Агату из оцепенения, наполнила её тело ответной, яростной силой. Её ноги, до этого беспомощно раскинутые, сомкнулись на его пояснице, сжимая, притягивая его глубже с каждым толчком, заставляя его выдохнуть хриплый стон прямо ей в губы. Она раскинула руки в стороны, пальцы впились в ворс ковра, цепляясь за реальность, когда мир вокруг нее начал расплываться. Резким движением головы она откинула со лба влажные пряди, и Эзра на миг отвлекся, завороженный картиной: ее темные волосы рассыпались по светлому ковру, как смола, а лицо с приоткрытыми пухлыми губами, с которых на каждом выдохе срывался стон, горело страстью, сияло такой дикой, необузданной красотой, что у него перехватило дыхание.       Напряжение в ее теле достигало своего предела. Агата чувствовала, как сжимается низ живота, как жар разливается волнами, приближаясь к точке невозврата. В ее глазах Эзра сумел прочитать не мольбу, а приказ. Руки ее отпустили ковер из заложников их страсти и обвили мужскую шею, грубо притянув тяжелое тело к себе так, что их тела прилипли друг к другу кожа к коже.       Длинные пряди его волос упали ей на плечи, занавешивая их лица, создавая интимный шатер, где было слышно только прерывистое дыхание и учащенные удары сердец. Голова Эзры уткнулась в ее шею, нос скользнул по влажной коже к месту под скулой. И тогда ее губы оказались в сантиметре от его уха. Агата воспользовалась моментом.       Она поймала его мочку губами. Не просто коснулась. Прикусила – достаточно сильно, чтобы вызвать острую и сладкую боль, но тут же смягчила укус, засасывая нежную кожу, чувствуя, как все его тело вздрагивает, а движение бедер сбивается на мгновение, становясь хаотичным. Ее язык обжег раковину уха. И это свело его с ума.       Низкий, звериный рык вырвался у Эзры из груди, и он в ответ впился зубами в ее ключицу, не жалея, помечая, ощущая под губами учащенную пульсацию крови. Боль смешалась с наслаждением в ослепительную, невыносимую вспышку.       И в этот миг, когда граница между ними растворилась, когда они были единой, бьющейся в экстазе плотью, Агата прошептала ему прямо в воспаленное ее дыханием ухо. Голос ее был хриплым, разбитым, но слова прозвучали с ледяной, безоговорочной ясностью, как приговор и как высшая награда:       — Отдай мне себя.       Это было не приглашение. Это был последний приказ. Разрушительное, всепоглощающее заявление ее прав на него.       И это сожгло последние преграды в его разуме. Контроль рухнул. Ее ноги сжали его талию в тиски, ее тело встретило его яростный, финальный ритм судорожным объятием изнутри. Эзра вошел в нее до предела – и застыл, пронзенный молниеносной, ослепляющей разрядкой. Глухой стон вырвался из его груди, когда он отпустил все, что сдерживал, затопив ее пульсирующими волнами жара. Ее собственный поглощающий тишину крик растворился в его волосах, тело выгнулось в последнем, совместном спазме.       Они рухнули. Задыхаясь. Сердца колотились в унисон, отдаваясь в ушах грохотом. Мир сузился до границ ковра.       Эзра лежал, придавленный собственным весом, но нашел в себе силы чуть откатиться на бок, чтобы не раздавить Агату. Рука его, тяжелая и вялая, легла ей на талию, ладонью к влажной коже. Их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь с треском догорающих поленьев.       Он повернул голову, губы коснулись ее виска.       — Никогда… — голос его был глухим, севшим, он прочистил горло, — никогда не думал, что три слова могут быть сильнее любого физического закона.       И уткнулся Агате в шею.       — Когда мне ждать следующий такой подарок? — игриво спросил Эзра, и она могла поклясться, что почувствовала его улыбку на своей коже.       Затем фыркнула, слабо, беззвучно, и ее пальцы провели по его мокрой груди. — На самом деле… Ева, когда везла из Франции подарки… Она прихватила это белье, знаешь ли, в шутку. Чтобы меня позлить. Или засмущать. А основной подарок… — она чуть повернулась к нему, и в глазах ее запрыгали озорные искорки, — это чай. Самый что ни на есть французский, ароматный. Он у нас на кухне.       Эзра замер на секунду, затем его грудь вздрогнула от беззвучного смеха. Он прижался лбом к ее плечу, и его плечи тряслись.       — Чай, — выдохнул он, слово прозвучало как благодарность и как абсурдное признание. — Чёрт возьми, Агата. Ты подарила мне целую вселенную, а в придачу еще и чай.       — Чай – это важно, — парировала она, но улыбка чувствовалась в каждом звуке.       Они замолчали, слушая тишину. За окном снег продолжал свой неторопливый, гипнотический танец, кутая мир в белую, глухую шубу. Свечи на елке догорали, их пламя уже не плясало, а лишь трепетало, отбрасывая последние длинные тени на потолок. В комнате пахло хвоей, воском, их кожей и чем-то неуловимо новым – миром, покоем.       И тогда они оба услышали тихое, ритмичное пощелкивание. Эзра приподнял голову, Агата повернулась.       Под елкой, в гнезде из опавших иголок и оборвавшейся мишуры, свернувшись в теплый, пушистый комочек, спал крольчонок, во сне постукивая зубками. Его бока размеренно поднимались и опускались, длинные уши безвольно распластались по полу. Рядом валялись аккуратно обглоданные веточки.       — Смотри, — прошептала Агата, и в ее голосе была та же нежность, что и при первой встрече с ним. — Кажется, он уже понял, что это его дом.       Эзра снова опустил голову ей на плечо, его дыхание стало глубоким и ровным.       — Умный зверек, — пробормотал он, и его рука на ее талии расслабилась окончательно, становясь не столько обладанием, сколько защитой. — Кстати, как ты его назовешь?