Постулат покаяния

      Уже на следующий день, и без того невыспавшийся Куникудзуши стал ещё более подавленным. А дело всё оказалось в их с матушкой обеде, на коем они торжественно подминали недавно всхожие ламинарии, где те казались ему на вкус просто отвратительными. В голове русалки даже пронеслась мысль, как он ранее вообще мог питаться подобным? Вспоминая каковы были на вкус человеческие онигири и чай, Дзуши тянуло выплевать водоросли ещё сильнее… И на сегодняшней охоте русал, кажется, был намного менее собранным, нежели до этого. При взгляде на пузатых кристальных рыбок, ему становилось их даже как-то жалко. Всё равно невкусные, толку их убивать?       Чем больше Куни продолжал думать, тем сильнее вгонял себя в тоску. От воспоминаний о рассказах Каэдэхары о кленовых листьях и празднике, на котором точно окажется полным-полно вкусностей, у русалки протяжно заурчало в животе. Да не может быть, чтобы он стал человеческим каннибалом, кой раз распробовав человеческое мясо, не притрагивается более к другой пище! И вместо возвращения домой, Дзуши оставляет гарпун где-то в песке, направляясь к дощатому бережку.       Скорее бы Кадзуха пришёл.                   ***       Тихий шум воды расстилается нотками противоречий. Свет луны мягко струится сквозь жабьи перепонки меж пальцев русалки, расстроенно сложившей голову на локти на мосту. Каэдэхара неспешно приближается к причалу, их момент встречи ещё не наступил: солнце едва село за горизонт. — Дзуши, ты чего так рано? Не боишься показаться другим людям? — еле слышимо произносит Кадзуха, присаживаясь в позу лотоса визави и заинтересованно оглядывая личико русалки. — Что-то тебя огорчило?       Куникудзуши медленно переводит взгляд на друга, будто вот-вот заметив его. Каэдэхара кажется запыхавшимся и уставшим, от него сквозило чем-то неуловимым, однако русал не мог понять, что же это такое было. Человек с красной прядью всегда приходит за несколько часов до заката, а сегодня явился так поздно… Куникудзуши чувствует внутри немую обиду, ведь в первые ему оказался так необходим друг, а тот нагло предаёт его подобным образом, наплевательски относясь к собственной пунктуальности. Вместо привычного «привет», Дзуши кидает на Кадзуху взгляд, полный досадной злости, шлёпая по воде хвостом, оставляя тем самым пару незримых чешуек между досок, и скрывается под толщей поверхности.       Что произошло?       …Кадзуха умиротворённой теплотой смывает кровяные сгустки кровотока с длинного вакидзаси*, стоя внутри ванной постоялого двора. Грязная вода податливо течёт вне. Каэдэхара утирает с лица успевшей стать ржавой корку бывшей жидкости, оглядывая себя в зеркало.       Нет, не желает смотреть.       Уже через пару часов долгожданное рандеву — нужно привести себя в порядок поскорее, отчего он торопливо складывает меч в ножны. Задание было успешно выполнено, оплата уже кичилась собою в рукавах хобо: его первая работа за столь долгий срок. Самурай приподнимает уголки губ, ухмыляется. Вспоминать насколько блаженны были столь грешные акты оказалось слегка неловко.       Такова являлась причина его опоздания, что стала некоей точкой невозврата. Хотя можно ли было вернуть их дружбу покамест? Каэдэхара смотрит вдаль, тревожно наблюдая за ещё недавно взволнованными Куникудзуши солёными волнами. Русалка явно желала поделиться с ним чем-то, а Кадзуха именно в этот день оказался занят более порядка вещей.       В подобном раскладе событий Дзуши следовало бы вернуться домой, однако он того не сделал. Видеть матушку Эи не хотелось от слова совсем, поворачивать обратно к Каэдэхаре — тоже. Он остался глазеть на оставленный неподалёку гарпун, умирая с голоду. Да, он действительно ни песчинки в рот не клал эти сутки, и дело было не только в человеческой пище: все эти недели в нём размножался в геометрической прогрессии сгусток страстного желания переродиться человеком. Но в перерождения Куни не верил, даже будучи крохотным мальком, и обсудить сие мысли ему оказалось не с кем… Особенно сейчас, когда эта жажда бурлила в нём шумным вихрем. Он разносит в порыве гнева известь вокруг, и кораллы опадают омертвлённым грузом на подводный песок. Вода вокруг превращается в пену: русалка носится туда-сюда, не в силах унять дрожь в руках. Почему он родился таким? Неужели Дзуши заслужил проживать такую скучную жизнь в теле морского существа? Он отдал бы всё, чтобы на миг оказаться человеком, наслаждаться людскими делами и иметь доступ ко всему, что их окружает! Он бы мог есть онигири каждый день, ощущать песок меж пальцев ног, радоваться солнцепёку, а не прятать глаза в тёмной мгле, вместе путешествовать с Кадзухой, покрасить прядь волос в красный и, наконец, дышать полной грудью, не вдыхая настоящий воздух совсем по чуть-чуть!       Слёзы предательски льются, опадая на известь жидким жемчугом, лишь коснувшись дна, застывая в нелепом овале. Куникудзуши ненавидит плакать больше всего на свете: слишком больно самоцветы режут роговицу глаз, однако не может остановиться от собственной уязвимости. Нет, он не был по совместительству своему взрывному характеру плаксой, ведь вот уже несколько десятков лет не мог проронить ни слезинки.       Интересно, а Кадзуха его ещё ждёт? Прошло уже около получаса с момента, как Дзуши наглым образом прервал их свидание, даже не начав, и, что-то ему подсказывало: друг определённо точно продолжает терпеливо ожидать его в привычной манере. Каэдэхара чем-то влёк русалку к себе, притягивая неосязаемыми нитями своей соломенной шляпы, которая каждую ночь перед их встречами оказывалась где-то за спиной самурая (за неимением солнца она была бесполезной). Куникудзуши решил возвратиться, но не для того чтобы извиниться.       Синеватая макушка уверенно показывается лишь в нескольких сантиметров от берега. Самурай стоически пребывал на песке около причала, и ткань на его на ногах слегка намокла оттого, как небрежно Куникудзуши взволновал тихое море. Лицо человека с красной прядью оказалось мокрым, — умывал. И Кадзуха, лишь завидев знакомый силуэт, выныривавший по торс, резко хватает русалку за локоть, мгновенно очутившись вблизи. Куни застывает от испуга, удивлённо таращившись в глаза человека, искрящиеся чем-то довольно диким, едким, как яд иглобрюхов, и неизведанным. — Ох, прости, Дзуши, — нежная трель сразу же отстраняется, самурай неловко уводит взгляд, отжимая намокшую ткань грубыми руками. Кажется, со вчерашнего дня те стали ещё более крепкими: Куникудзуши наблюдает за ним, не отводя глаз. Что это было? — Мне показалось, что мы больше никогда не встретимся, — по-смиренному безмятежно произносит Каэдэхара, оглядывая намокшие от чужого тела и собственных хакама** ладони, оказавшиеся сегодня практически без бинтов, отчего для русалки открылась перспектива на неторопливо заживающие шрамы и мозоли. Интересно: Куникудзуши тоже получал подобные раны во время продолжительной охоты, однако почему его друг получил их так много?       Все обиды внутри мигом улетучиваются, заменяясь ненасытным любопытством. Человек с красной прядью был секретом с головы до ног, и о каждой частичке его коренастой плоти русалка желала спросить, однако не имела возможности, страшась показаться алчной. — Кадзуха. — И сам Каэдэхара почти что вздрагивает, вновь заслышав своё имя от друга. Тон Куникудзуши кажется серьёзнее, нежели обычно, Кадзуха мгновенно осознаёт: Сие существенно и значительно. — Что такое, Дзуши? — чувствует: произошедшая ранее ситуация не требует обсуждения, разочарование русала развеялось подобно ночным мотылькам под рассвет. — Я хочу побывать на празднике.