Постулат покаяния

      Всю следующую неделю Куникудзуши появлялся дома только под утро, надеясь, что матушка Эи ничего не заподозрила. Каждую ночь русал и человек проводили вместе, а в ту первую, хотя, если выражаться правильнее, вторую встречу они говорили, не останавливаясь ни на минуту. Дзуши даже не мог представить себе, что его гортань может издавать звуки настолько продолжительно, ведь до этого свой образ жизни был достаточно нем, поскольку Эи не особо-то и жаловала длительные разговоры без дела. Человек, точнее Кадзуха Каэдэхара казался для Куникудзуши всезнающим существом во плоти, который даст ответ на любой глупый вопрос русалки о внешнем мире, и, видимо, он должен давно уже почувствовать себя уязвимым и неполноценным, однако сего не обнаруживает внутри, продолжая вести себя как ребёнок и докучать.       В ту ночь началась их тайная и крамольная дружба: Каэдэхара пообещал никому не выдавать русала и защищать, если плохие люди вдруг нагрянут к нему, что, конечно, являлось совсем невозможным. Они договорились встречаться лишь под покровом ночи, ведь к дневному свету глаза Дзуши были невероятно чувствительны, да настолько, что он мог даже ослепнуть, оттого-то Кадзуха каждый раз спускал фитиль фонаря в минимум.       Однажды они обсуждали человеческую письменность, и несмотря на то, что словарный запас Дзуши мог бы посоревноваться с двуногим ребёнком начальной школы, русалка и толики понятия не имела о буквах. Тогда с причала Каэдэхара переместился на каменистый песочный берег, прибавляя свет тётина. Пальцем он рисует что-то непонятное сквозь мокрый песок, пока Куникудзуши тихонько, с любопытством подплывает к нему, складывает руки в локтях и облокачивается на ладони. — Кадзуха, что ты делаешь? — Смотри, Дзуши, — самурай внезапно легонько дотрагивается до чужих плеч, разворачивая корпус смотрящей снизу-вверх русалки чуть вбок, так, чтобы ему всё хорошо оказалось видно. В глазах Каэдэхары с каждым прикосновением что-то непонятно клокотало, будто косяк мелких карпов кои, однако, ввиду своей невинности, Куни так и не мог объяснить себе в чём же дело. — Это твоё имя. Я написал его на катакане, и оно состоит из пяти букв. Попробуй повторить символы.       Русал послушно кивает, принимаясь выводить похожие очертания на песок ниже.             Выходило так себе, однако он старался. — А ты можешь написать своё имя?       Каэдэхара долго выводит что-то, напрочь запачкав пальцы. Буквы в его имени не похожи на знаки в имени Дзуши: они казались такими громоздкими и сложными... — Моё имя пишется на кандзи. Это такие буквы, которые обозначают не звуки, а целые слова, — нежно тянет Каэдэхара. расплываясь в довольной ухмылке от наслаждения обучения Куни чему-то новому. Он обводит пальцем некоторые иероглифы, очерчивая тем самым круг. — Первые два символа значат «Долина алого клёна», однажды я покажу тебе, насколько прекрасны их листья.       Куникудзуши заинтересованно пялится в текст, прикрывая веки с худыми ресницами. Каэдэхаре явно идёт это имя, и он внезапно захотел его спеть. — Кад-зу-ха… Ка-э-дэ-э-ха-ра, — струится неспешно, ласково, само собою. Русал даже не смеет остановиться: губы размыкаются, смакуя каждый звук. Такое красивое имя, и неужели, все люди называют себя так чарующе? Он очень рад, что смог подружиться именно с таким человеком.       Каэдэхара перестаёт дышать, моргать. Он хотел было что-то ответить, но лишь оставляет челюсть приоткрытой, даже не раскрывая губ. Песня русалки струится усладой фиалковой дыни, гипнотизирующей сознание. В глазах слегка мутит, он желает услышать более, однако Куникудзуши вдруг смолкает. — Ой, извини, я… — Очень красиво, Дзуши. Люди не способны так петь, — самураю пришлось сжать собственное запястье до синяка, чтобы прийти в себя, из-за чего рукав хаори оказывается запачкан в мелких частицах. Эта дружба чутка опасна, кажется, для них двоих. — Извини! Мне так понравилось, что я не сдержался, — он хлопает хвостом по поверхности воды, стараясь скрыть смущение, когда Каэдэхара тянет к нему ладонь, после чего заправляет длинную, слипшуюся натянутой верёвкой от солёной воды, тёмную прядь за ушной плавник, открывая тем самым личико.       По телу русалки проходит дрожь. Неужели Кадзуха действительно влюбился в него? Так резко, что это значит? Хотя вроде как не похоже, ведь Куникудзуши не может описать, что значит проявление любви: в сказках, которые рассказывала ему на ночь матушка, не было места для подобного, а узнать о людях чуть больше он не мог. Это был единственный источник познания внешнего мира.  — Слушай, Дзуши, — перебивает неловкое молчание Каэдэхара, чутка отодвигаясь от русала, видимо, заметив, насколько тому стало некомфортно от ситуации, он переводит тему. — Тебе ведь нравится слушать, как ты выражаешься, о наземном мире, да?       Куни кивает, мгновенно расслабляясь. Кадзуха продолжал вести себя, как и в порядке вещей. — Я думаю однажды тебе стоит увидеть его собственными глазами, ведь на словах красоту культуры невозможно прочувствовать, — самурай сгибает ногу в колене, кладя на неё ладонь и устремляя взор куда-то вдаль, отвернувшись в сторону от русалки, показывая собственную задумчивость. Куникудзуши опускает своё незнание слова «культура» и исподтишка пялится на друга. Почему же его волосы имеют красный оттенок в такой собранной прядке? Почему он носит бинты? Для чего ему нужен этот продолговатый предмет на пояске? Дзуши хочет задать ему вопросы не только о людях в целом, но и о самом Каэдэхаре, ведь само его существование являлось таким же непознанным. — Почему в тот день ты пытался утопиться? — слегка стеснительно выпаливает русал, вздрагивая на последнем слове так, словно пытаясь остановить себя. Да, они являлись друзьями, но Куни всё ещё боялся Кадзуху временами, ведь порою тот становился рассеянным, впадающим в прострацию человеком, блики в глазах которого исчезали всецело. Да, он никогда не показывал, что может навредить русалке, однако Дзуши всё равно ощущал эту межрёберную опасность, от которой казалось, если он спросит лишнее, Каэдэхара покажет истинного себя и отрежет его рыбий хвост, чешуйки от которого падут на песок, будто слезинки. Если самурая так притягивает мир вокруг него, так почему же он пытался с собою покончить?..       Каэдэхара переводит взгляд с горизонта, останавливаясь на плаксивых зрачках русалки, которая, ещё чуть-чуть, и скроется под водой, переливающейся светом бумажного фонаря. — Это долгая история, Дзуши, и когда-нибудь я тебе её расскажу, — он нежно трепет его по голове, взъерошивая мокрую макушку, и расплывается в ласковой улыбке. — Когда, когда? — настроение приобретает позитивный уклад, и Дзуши осознаёт наконец: действительно не произошло ничего плохого от того, что самурай услышал его песню. В ответ человек с красной прядью прикрывает глаза, наслаждаясь дуновением ночного ветра.       Завтра он принесёт для русалки что-нибудь вкусненькое. ***       На следующий день Кадзуха явился намного раньше назначенного обычностью времени. Самурай находился в состоянии медитации, как из-под воды выглянула фиолетовая макушка с лазуритовыми глазками, всё точно, яко в первый день, — до чего же прелестное зрелище. — Здравствуй, Куникудзуши, — ласково, словно мурлыкающий кот после обеда, нежно протягивает, присаживаясь на колени. — Я принёс для тебя несколько человеческих лакомств. — Оканчивая тихую фразу, переливающуюся ночными светлячками, Каэдэхара ставит чашечки с чаем перед собой и перед «гостем», а после раскрывает рукава, выкладывая на пристань завёрнутые в бумагу блюда, за коей процессией наблюдал русал. — Я не знаю, чем питаются русалки, поэтому постарался взять с собой разное. — Привет, — Куни любопытно осунувшись, складывает на пристань локти. — Ну, обычно я ем водоросли или других рыб. Иногда нахожу моллюсков, они очень вкусные.       Кадзуха издаёт смешок, прикрывая рот перебинтованной ладонью. — Вкусные, да? — вспоминая консистенцию беспозвоночных морских, Каэдэхара приходит к некоему выводу. — Тогда, думаю, тебе понравится онигири, вот.       После самурай разворачивает лист, отламывает немного от рисового треугольника, протягивая остатки русалке. Он съедает эту часть, будто показывая, что бояться нечего: оно не отравлено.        Куникудзуши, сщурившись, оглядывает это нечто недоверчиво. Не может быть уверен, что человеческая пища окажется съедобной для такого существа, как он. Однако уже через секунду, как онигири оказался у него во рту, от радости зашлёпал хвостом по поверхности, разбрызгивая тем самым капли в стороны.       Он хоть прожевал?..       Каэдэхара расплывается в ухмылке. — Можешь попробовать это, шарики данго. Они сделаны из такого же риса. Дзуши плотоядным хищником заграбастывает розовый рисовый шарик, ожидая, что оно окажется не хуже предыдущего, однако лишь сделав надкус, он резко сплёвывает рис в воду, да с таким видом, будто его пытались отравить ядом похуже иглобрюхов. Сладость на кончике языка была действительно отвратной, Куникудзуши прежде не пробовал чего-то с настолько омерзительно приторным вкусом, а всё потому, что ни одна натуральная еда не должна быть именно такой… Сахар разъедает полости рта: как, чёрт возьми, люди этим питаются? — Мерз..ость… — только и может произнести Куни, возвращая откусанное на место. Не то чтобы он совсем уж не имел доверия к человеку с красной прядью, но в тот момент пронеслась злосчастная мысль, а не пытался ли тот его отравить? Но те мигом улетучиваются, ведь Кадзуха с крайне удивлённым выражением лица съедает ранее пробованный русалкой рисовый шарик. — Неужели сладкое не любишь? — задаётся вопросом Кадзуха, делая вывод, что вкус у данго такой, какой есть и всегда. Пару секунд разглядывает слегка расстроенного друга, и, дожёвывая, расплывается в ухмылке. — Что ж, тогда, вероятно, тебе и фрукты не понравятся. Хочешь проверить?       Смутное огорчение мигом забывается, когда Куникудзуши слышит нежный голос улыбающегося для него Каэдэхары. Куни безумно рад всем их секретным куражным встречам, ведь каждый раз, когда приходится расставаться на рассвете, он лишь с нетерпением ожидает следующей, словно больше ничего в его скучной, равномерно плывущей жизни не существует более. Интересно, думает ли Кадзуха так же? — Хочу, — кивает Дзуши, хватаясь за пристань пальцами, чтобы находится в процессе всем телом, и наблюдает за действиями поднимающегося с досок Каэдэхары. А тот вытаскивает из рукавов хобо несколько сиреневых, на вид довольно твёрдых овалов, похожих на цвет волос русала. Фиалковые дыни.       Кадзуха думает, что совсем не любит хвалиться пред другими. Но Куникудзуши всегда восхищался им, предлагая тем самым бескрайний простор для подобного. И вот, чтобы разрезать обычные фрукты, самурай достаёт из ножен меч, подкидывает их другой рукой и разрезает в воздухе быстрым движением клинка на несколько частей, да так, что все ломти приземляются аккуратно перед носом русалки, будто они находятся в кабуки*, но вместо желанной реакции очередного восторгания, Кадзуха видит лишь налитые страхом глаза вставшего в ступор русала, с силой сжимающего край причала. — Дзуши, ты чего? — резко вернув клинок в ножны, приземляясь перед Куникудзуши на колени, хватается за хрупкие плечи, слегка потрясывая. Дзуши не отзывается, умоляюще жалко заглядывая в чужие глаза. «Ты ведь меня не убьёшь?», — проносится внутри черепной коробки.       Нет, он не обидит его. — Ты боишься клинка? — голос звучит утомительно нежно. Русал приходит в себя.       В ответ тот лишь кивает головой, стыдливо уводя взгляд. Каэдэхара переводит тему, с опасением осматривая друга. — Думаю, если сладкое тебе совсем уж не пришлось по вкусу, то горький зелёный чай должен понравиться, — жестом приглашает русалку немного отпить из керамического тявана**, на что тот, хоть и неуверенно, но послушно в своей манере, по-варварски, хватает чашку.       И действительно. Понравился. Вкуснее него Дзуши явно не пробовал чего-то более, однако это совсем не походило на пищу в его привычном понимании: видимо, еда у людей может быть ещё более жидкой, отдалённо чем-то напоминающей китовое молоко.