бро, ты совьёшь гнездо и т.д.

      сону — самый счастливый омега в мире. без шуток и преувеличений, ведь у него целых два альфы! наверное, в прошлой жизни он был альфой с целым гаремом и сейчас просто повторяет свою судьбу, но уже в теле омеги? иначе это просто нельзя объяснить.       в жизни с двумя альфами есть свои плюсы и минусы. плюсов, конечно, так много, что они перекрывают вообще всё: сону классно ебут, здорово кормят и ни на секунду не оставляют в покое, а он, как прирождённая вниманиеблядь, просто цветёт и пахнет в этом бесконечном перетягивании одеяла… ну, то есть лисы.       с хисыном они встречались года три, ещё со школы, и всё первое, что только могло с сону случиться, произошло именно с хисыном. они разошлись тяжело и больно, сону выплакал океан слёз и пообещал себе больше альф (и в особенности (!!!) хисына) не подпускать.       а потом появился сонхун, и это обещание как-то подозрительно кокетливо вылетело из головы.       хисын ощущался как первая нежная любовь, сонхун — как любовь осознанная и взрослая, а ещё очень страстная. и сону понял, что любит их обоих, пусть и по-разному, когда сонхун решил познакомить своего омегу со своим новым другом. угадаете с одного раза, кем был этот друг?       мир блядски тесен, это сону понял давно. а ещё очень несправедлив, потому что хисын на него смотрел в тот вечер так, будто у сону отрос ещё один хвост, если не все девять. и этот взгляд… и эта ночь… что-то во всём этом было отвратительно неправильное, такое, от чего сердце гулко билось в горле, а наутро сону признался сонхуну, что изменил.       это было… больно. очень. и сонхуну, и сону, и ебучему хисыну. боль в тот день раздавали даром и с горочкой сверху, она струилась по щекам солью и щипала губы, утягивая их вниз. сону готовился к клейму “шлюхи”, к осуждениям, слухам и прочей грязи и уже планировал, как уедет из страны, но сонхун… сонхун с подтёкшей из повреждённого носа кровью всё решил иначе. и так и началась их тройная история.       конечно это сложно, и вечное чувство вины давило сону примерно первые полгода. он ощущал, что его любят по какой-то тупой, глухой причине, которую догнать у него всё никак не получалось. а потом понял, что для любви не всегда нужна причина, иногда ты просто… любишь.       сону же вот любит.       любит хисына с его вечными цветными волосами, милыми оленьими ушами и белыми пятнами на пояснице. любит то, какой он задрот, как много проводит времени за приставкой и компом и как делает лучшее в мире какао, когда сону грустно. любит его запах — вишнёвая кола в нём мешается с солёными крекерами — и его безобидную природу: хомяк и олень первоклассно сделали своё дело.       любит сону и сонхуна с его пушистыми бровями, торчащими белыми ушами и гоняющим туда-сюда белым хвостом с чёрными перьями. любит то, какой он спортивный и глупенький, как много времени проводит на льду и в зале и как прекрасно жарит мясо по вечерам на всю их маленькую семью. любит его запах — мандарины и хвоя буквально расцветают в носу — и его преданную породу: самоед и пингвин — потрясающее сочетание.       и в этом смысл. иногда ты любишь в человеке всё — от самых ушей до кончика хвоста. и готов и к двум меткам, и к двум членам, и к тому, что не всегда всё будет так уж гладко. особенно с приближением течки.       ох, как же сону ненавидит, что его и без того скачущее настроение становится хуже горного козлика — прыгает туда-сюда от почти истерического смеха до крокодильих слёз. раньше ненавидел и то, как становится мягче, и то, что вечно хочется кушать и гнездиться.       сейчас же его залюбили и разнежили до такой степени, что даже тянущая пустая боль внизу живота не беспокоит так сильно — ему уже принесли в ванную обезболы и пообещали трахнуть при первой же возможности. то, что возможность представится сразу же, как он выползет из воды, было очевидно — и всё предтечное нутро визжало от восторга.       да, сону любит секс. а кто не любит?       он проводит в ванной рекордное количество времени, потому что даже с таблетками живот ужасно тянет и вылезти просто нет сил, а звать своих альф из-за такой мелочи кажется глупым. после ванны — десятиступенчатый уход за кожей и укладка волос. сонхун называет это “масочки-хуясочки”, хисын же более дипломатичен — “омежьи прихоти”. то, что они оба проводят в масочках-хуясочках-омежьих-прихотях каждые выходные, потому что сону так сказал, это уже другой разговор.       — бро, я не уверен, что это делается так, — доносится из спальни голос хисына. то, насколько он приглушён, заставляет вышедшего из ванной сону приподнять брови, ускорить шаг и незаметно, но любопытно заглянуть внутрь.       и остолбенеть.       — ну так покажи, гений мысли, — сонхун уже явно раздражён. оба стоят к сону спиной, но по контексту понятно, что они… делают сону гнездо???       тяжёлый вздох в исполнении хисына, и он перехватывает одеяло, пытаясь сделать из него стенки. сону прыскает и случайно этим себя выдаёт. его альфы оборачиваются с одинаково глупыми выражениями на лицах, словно верные пёсики.       — лисичка.       — лисёнок.       в такие моменты, как этот, сону чувствует себя незаслуженно счастливым — вот именно так, когда его альфы зовут его одновременно. он размеренно подходит ближе и шлёпается на кровать, а потом хватает сонхуна и хисына за руки и тащит к себе.       — вы почти справились. хорошие мальчики.       футболка задирается чуть выше, открывая вид на мягкий живот, и сону замечает, как сонхун голодно и тяжко сглатывает. хисын же на правах человека, меньше подверженного инстинктам, устраивает сону на подушках, подкладывая одну под поясницу, а вторую — под голову.       всё как с принцессой. то, что доктор прописал.       — как живот? — голос у хисына заботливый, а руки у сонхуна прохладные, оглаживающие и успокаивающие боль где-то внизу.       — получше, — слегка привирает сону и прикрывает глаза, отрезая себя от всего лишнего. сейчас лучше сосредоточиться на том, какие у сонхуна потрясающие пальцы и как приятно хисын чешет между ушами. тишина, покой и два альфы, безраздельно сожравшие всё свободное пространство. то, что сону было нужно ещё в ванной.       прикосновение губ к шее совсем невесомое — сону по мандариновому запаху безошибочно понимает, что это сонхун. его метка тут же вспыхивает под дыханием хозяина, пока со второй стороны к другой метке прикасается пальцами хисын.       в сону столько намешано, что другие альфы даже взгляд на него не поднимают — коктейль из кучи запахов, за которым собственный яблочно-вишнёвый потерялся и забылся. не то чтобы это было плохо, даже наоборот! омега внутри призывно фырчал каждый раз, когда его кусали, обновляя метку. или просто… кусали.       сону запускает пальцы сонхуну в волосы и так и не открывает глаза. глубоко вдыхает, чувствуя, как вторую руку перехватывает хисын, чтобы оставить на костяшках едва различимый поцелуй.       — его сейчас вырубит, — на грани слышимости раздаётся мягкий голос хисына, и сону и правда медленно проваливается в сон из мешанины запахов, тепла и одеял.       кажется, во сне он гнездится — мечется, оплетаясь одеялами и простынёй, бьёт нервно хвостом и жмётся к подушкам. жарко и больно, и пусто, и всего этого слишком много для тела одной маленькой лисички. крепкие руки ловят его, как в сачок, и прижимают к себе. сону дёргается, сбивая хвостом и ладонями третье одеяло, и распахивает глаза, отсвечивающие в темноте жадным, хищным блеском.       хисын смотрит на него в ответ, держа за запястья — взгляд невинный, сонный и непонимающий. сзади к себе жмёт сонхун, рвано выдыхающий в затылок что-то тявкающе нечленораздельное.       — началось, — хисын приподнимается на локте и тыкает сонхуна в бицепс — тот выпускает сону из объятий и помогает перевернуть его на спину.       всё мажется, в голове лишь то, как голодно смотрят его альфы — как на долгожданную, аппетитную добычу. что могут съесть и олень, и пингвин, и хомяк, и щенок? ну, ответов не то чтобы очень много. точнее, только один — киску своего омеги.       сону тявкает, когда с него стягивают трусики. отчаянно сжимается вокруг пустоты и подрагивает, пытаясь зарыться глубже в мокрые, тёплые одеяла. уши дрожат, когда хисын помогает ему сесть, а сам устраивается у него за спиной и тянет на себя, заставляя прижаться к своей груди. сону позвоночником чувствует, как крепко отстукивает оленье сердце, и раздвигает ноги, чтобы пропустить сонхуна между ними.       — нам так уж нужна эта тряпочка, нуну? — хисын шепчет вкрадчиво и нежно, забираясь ладонями под футболку сону и оглаживая большими пальцами его соски. тот в ответ жалобно скулит и срывается на визг, когда сонхун без лишних прелюдий толкается языком в мокрую узость.       сону мотает головой, перехватывает сонхуна за ухо и чуть дёргает, направляя. он не растрахивал себя в ванной, даже не дрочил — живот сводило от одной мысли, что в нём сегодня (возможно) окажутся два члена одновременно. это будоражило и пугало. и хисын, помогающий стянуть домашнюю футболку и вылизывающий свою метку на сгибе шеи, точно это чувствует.       иногда сону кажется, что хисын понимает его без слов и даже без взглядов. будто они настроены друг на друга ментально, и это работает в обе стороны. с сонхуном, голодно посасывающим клитор, не так — его действия всегда непредсказуемые, как хороший артхаус, хисын же — старая добрая сказка, которую ты слышал раз двести, но которая никогда не надоедает.       — ты такой сладкий и мокрый, — раздаётся утробно снизу. сону вздрагивает, не зная, куда деться от губ и рук, исследующих каждый миллиметр его тела. пальцы хисына дразнят и без того стоящие соски и выбивают поскуливания, мешающиеся с громкими стонами, потому что сонхун пускает в ход зубы — совсем немного, дразнясь, но сону это доводит почти до истеричного визга.       — что такое, лисёнок? больно? — нежно выдыхает хисын в рыжее ухо и легко чмокает куда-то в серёжку там, почти оглушая. сонхун приподнимает лицо — голодный и жадный. губы и подбородок блестят смазкой, и сону раскрывается шире, раздвигая ноги ещё сильнее. так, чтобы сонхун устроил на них свои невозможные пальцы и сжал. до красных полосочек и царапинок.       — н-нет… пусто, — жалобно тянет сону, толкаясь бёдрами вверх. сонхун тут же шлёпает его по киске — смазка разлетается во все стороны, а сону сжимается, скуля.       — ненасытная рыжая блядь, — от сонхуна это не звучит обидно, скорее почти невинно. сону ведёт, когда эти вечно заботливые, осторожные альфы в постели заставляют его чувствовать себя грязной шлюхой, у которой в голове лишь члены и узлы.       ну, если честно, они не то чтобы далеки от правды…       сонхун снова опускает лицо, и его движения становятся резче, где-то на грани боли, потому что внутрь он проталкивает сразу два пальца, и сону растекается то ли по одеялу, то ли по рукам хисына, удерживающего его от превращения в пушистую, жалобно скулящую жижу.       — такой тугой… хён, он вообще себя не трогал сегодня, — резюмирует сонхун, растрахивая сону пальцами и упираясь губами ему в бедро. у сону на глазах выступают первые слезинки — скоро они будут безостановочно катиться по щекам, когда ему, наконец, дадут члены.       — правда, лисёнок? — пальцы хисына больно сжимают сосок, и сону пищит, вздрагивая. сонхун снизу добавляет третий палец.       — п-правда… — едва выходит прошептать. альфы довольно урчаще хмыкают, и сону понимает, что всё сделал правильно.       — лисичка ждала ночи, чтобы объездить нас, да-а-а? — сонхун снова шлёпает его, на этот раз по клитору, и сону вздрагивает с громким визгом. чувствует поясницей, как сильно его хочет хисын, и может догадаться, как стоит у сонхуна — это аксиома, не нуждающаяся в доказательствах. его альфы хотят свою лису по умолчанию. базовые настройки.       — х-хочу… хочу отсосать… — сону не знает, куда смотреть, не знает, кто будет первым, а потому просто прикрывает слезящиеся глаза и ориентируется по тому, как два дыхания резко прерываются.       мир крутится, когда его переворачивают и ставят в коленно-локтевую. заводят руки назад и давят на поясницу — сону послушно выгибается и приподнимает хвост выше, открывая себя всего. перед ним хисын, стягивающий ниже пижамные штаны с боксерами, сзади сонхун, придерживающий его запястья и гладящий по заднице — явно готовит к шлепку.       — такой хороший лисёнок, — хисын всегда мягче, как хороший полицейский, а сонхун всегда грубее, как плохой — сону всё устраивает, ведь только в комбинации нежности и жёсткости он может получить настоящее, ни с чем несравнимое удовольствие. пальцы хисына очерчивают подбородок, а сам сону открывает рот шире и подаётся вперёд, чтобы заглотить головку, — хун-хун, только мягче, чтобы нуну мне член не откусил.       сонхун хмыкает откуда-то сзади и разводит ягодицы, потираясь головкой. размазывает смазку, смешивая, и сону готов сам толкнуться назад, лишь бы его скорее наполнили так, как того требует зудящая пустота внутри.       хисын зарывается пальцами ему между трепещущих ушей, и сону снова прикрывает глаза. кажется, сонхун не спешит, а потому он опускается чуть ниже, сглатывает слюну под тихий рваный выдох хисына, давит языком на головку и…       давится.       потому что сонхун обрушивает на него божью кару — ладонь и член одновременно.       — тихо-тихо, малыш, — хисын звучит осторожно и заботливо, сонхун внутри тоже останавливается, мягко сжимая основание хвоста в ладони. сону весь дрожит: то ли от долгожданного ощущения наполненности, то ли от попавшего не в то горло члена.       а может ли член вообще попасть не в то горло?..       — всё хорошо, вишенка? — сонхун ведёт второй ладонью по спине сону, цепляя пальцами лопатки. сону выгибается, всё так же не выпуская хисына изо рта, и сглатывает вместо согласия, — прости, что так резко… задница у тебя просто слишком притягательная.       хисын смеётся и тянет сону за ухо, чтобы помочь откашляться. от губ к головке тянется пошлая ниточка слюны, а лицо уже наверняка всё красное и мокрое. а уж когда сонхун плавно вгоняет член чуть дальше, сону и вовсе заходится в совершенно лисьем жалком тявканье и позорно утыкается носом хисыну в тазовую косточку.       наверняка они там переглядываются. ну и пусть! у сону, в конце-то концов, первый день течки, можно и понять, и простить, и оттрахать в два члена до вязких слюней и измазанного слезами личика.       сонхун это и делает — движения у него скользкие и громкие, немного хаотичные. он только вчера вернулся с недельной практики и страшно соскучился — и сону с хисыном соскучились тоже, а потому такая поспешность и резкость вообще не страшны. даже наоборот… видимо, сонхун так хочет сону, что просто не может сдерживаться.       вот этого и не хватает вечно мягкому рациональному хисыну. резкости, хаотичности. сону кусает его за тазовую косточку, и хисын тянет его за ухо обратно к члену. губы снова с пошлым чмоком обхватывают головку — всё внутри и снаружи будто ходит ходуном, потому что сонхун трахает так, что, кажется, брызги летят.       но сону — старательная маленькая лисичка. и не сдаётся, даже когда не может поймать нормальный ритм и двигать головой самостоятельно. жалко смотрит на хисына, а тот, вздохнув и, как всегда всё поняв, берёт инициативу на себя.       теперь сону трахают в рот и в киску одновременно. глаза закатываются то ли от удовольствия, то ли от переизбытка ощущений — каждая венка, каждый миллиметр кожи ощущаются будто в три тысячи раз сильнее.       интересно, порвётся ли он, если хисын и сонхун повяжут его одновременно?       нужно проверить…       — такая чудесная дырка.       — маленькая шлюшка.       — так сжимаешься внутри… что, больше не продержишься?       — соси получше, лисёнок. подключай язык, ну же.       — течка выбила из него все навыки?       — ты достаточно его… растянул?       и ещё много, много грязи, которую сону впитывает в себя с радостным писком, пока самозабвенно давится членами. он мог бы провести вот так всю жизнь — между своими альфами, растянутый и наполненный с обеих сторон. но есть одно “но” — когда сону со своими альфами в одной постели, он себе не принадлежит. он подчиняется, принимает и течёт, потому что он чудесная шлюшка, которой никогда не бывает достаточно.       та самая, что захлёбывается в слезах, когда сонхун выскальзывает изнутри. рыжий хвост нервно мечется, будто пытаясь найти своего альфу, но вот же он — подтягивает за бёдра выше, заставляя выпустить изо рта член и улечься на хисына.       — помочь, хён? — голос из-за спины. сону оборачивается, заплаканный и румяный. моргает, склеивая мокрые ресницы, и приоткрывает рот, из которого тут же капает вязкая слюна.       — приподними его бёдра повыше, — мягко отзывается хисын, устраивая ладони у сону на ягодицах.       — а что, попасть не помочь? — в голосе сонхуна явно слышится смешок, и хисын фыркает в ответ. сону приподнимают выше, а потом в растраханную киску скользит член — уже другой. сонхун же наблюдает за этим, пока сону, уткнувшийся щекой в грудь хисына, наблюдает за сонхуном. тот замечает это довольно быстро и клыкасто усмехается.       — тоже интересно посмотреть, как в тебя влезет сразу два, лисичка?       сону скулит и двигает бёдрами чуть назад, будто стараясь проглотить член хисына полностью вместе с потяжелевшим узлом. рыжий хвост мотается из стороны в сторону, не находя себе места, пока сонхун не перехватывает его и не наматывает на руку. сону взвизгивает и кусает хисына за ключицу. чувствует пальцы в волосах.       — расслабься немного. ты пиздец какой тугой, — шепчет нежно хисын, поглаживая между ушами. сонхун же гладит основание хвоста, и сону чуть размягчается, как масло на сковородке, от таких правильных и очень-очень нужных сейчас ласк.       сердце колотится где-то в горле, бешено и рвано.       — она же… не порвётся? — озвучивает сону очевидное.       — лисичка, мы же уже делали это, — успокаивающе виляет хвостом сонхун, — и ты каждый раз спрашиваешь.       — каждый раз страшно, — честно признаётся сону, прикрывая один глаз и подаваясь ещё чуть назад, до узла, под тяжёлый вздох хисына.       — сонхун растрахал тебя хорошо и будет очень-очень нежным. веришь? — сону чувствует мягкий поцелуй в волосах и оборачивается к хисыну. почему-то именно сейчас хочется хихикнуть — и он это себе позволяет, чувствуя, как сонхун трётся у входа.       — объезди хёна ещё немного, — шепчет он, и сону послушно двигается вперёд-назад. неудобно и немного странно, а ещё очень хочется разрядки — но нельзя, пока ему не разрешили.       хисын держит его за ягодицы, помогая двигаться, и целует в губы — привкус вишни и соли щекочет язык, когда сону всасывает чужой язык. сонхун покрывает поцелуями плечи и чуть кусает за лопатку — сону тут же выгибается и почти оставляет хисына без языка.       — блять, хун-хун… ты же знаешь… — свистяще шепелявит он, обрывая фразу, и сону почти чувствует себя виноватым. но где же он виноват, когда хисын расцеловывает ему щёки, а сонхун — спину?       движения смазанные, тяжёлые, даже несмотря на помощь хисына. кажется, сону и для одного-то члена узковат, а уж для двух…       — блять! хёни! хёни… — взвизгивает сону, жмурясь, когда чувствует, как сонхун совсем осторожно, будто спрашивая разрешения, толкается самым кончиком головки внутрь, — т-там нет… нет места…       — разве?       головка заменяется на пальцы, заставляя сону сжаться и потеряться в пространстве — ощущения крышесносные, а наполненность отзывается в животе и горле тёплой стонущей волной.       — вот так. хорошая лисичка.       и несколько нежных движений, и сону — абсолютная лужа. хисын расцеловывает его заплаканное лицо, а сонхун снова пробует заменить пальцы членом.       — мх-х-х-х! — вырывается непроизвольно куда-то хисыну в рот. всё так тянуще плавно, будто не существует времени, пространства и понятия “оргазм”. сону дрожит, крупные слёзы скользят по щекам, а внутри становится всё больше и больше — наполняет до отказа, смешивая и растягивая.       его гладят в четыре руки, пытаясь успокоить и подготовить для толчков, и сону им так благодарен, что плачет только сильнее.       — ну, чего такое, лисёнок?       — лисичка, если хочешь, мы не будем.       сону не может ответить — губы некрасиво тянутся вниз, а потом… потом он сам двигается назад так, чтобы сонхун оказался внутри хотя бы наполовину.       а потом и весь.       господи, как это странно — сону поражается этому ощущению каждый раз. так же странно, как иметь две метки. так же странно, как иметь двух альф.       точнее, это они имеют его — разъёбывают его киску до сухих оргазмов, а потом заворачивают в гнездо и щебечут над ним, как отцы-птицы.       ну, в конце концов в их трио есть целая половина птицы. правда, сону не уверен, что сонхун так уж виртуозно вьёт гнёзда.       мысли путаются — бёдра двигаются непроизвольно, дрожа и расходясь мягкими волнами. а потом силы утекают, пачкая хисына и сонхуна, и они перехватывают инициативу — так, что сону только и остаётся, что царапать плечи хисына в попытках удержаться и повизгивать из последних сил.       сонхун и хисын отличная команда — о чём-то переговариваются, даже смеются, пока вытрахивают из сону все его лисьи жизни. а он даже вслушаться не может — пускает слюни, слёзы, плачет и скребётся, потому что всего этого слишком много — и всё это слишком охуенно, чтобы быть взаправду.       но это правда. чистейшая. то, как ощущается член сонхуна, когда трётся об член хисына внутри — как темп становится интенсивнее, беспощаднее, и сону перестаёт даже пытаться сосчитать свои вслихпы и приступы предоргазменной истерики. мир плывёт, как плавленный сыр, и всё тело вздрагивает в последний раз, сжимаясь внутри, а потом будто разлетается на тысячу крошечных брызгов.       — нет ничего лучше сквиртящей лисички, — раздаётся то ли сверху, то ли сбоку. пол и потолок мешаются, сону уже вообще ничего не понимает, особенно когда оказывается на спине на насквозь мокром одеяле, чувствуя, как вместе с остатками оргазма из него вытекает что-то очень похожее на душу. ну, если бы у рыжих была душа.       сону слепо тянется ладошками вверх, пытаясь нащупать члены своих альф. инстинкты требуют, чтобы он их довёл, как самый лучший мальчик — и сону, дрожа, обхватывает их совсем слабо, так и не раскрыв глаза. чувствует, как ему помогают, сжимают его пальцы, направляют — и блаженная улыбка режет уголки губ.       он не знает, сколько прошло времени и существует ли время вообще — потому что это больше неважно. важно, что сперма его альф заливает лицо и грудь, а они сами наверняка сейчас дрожат так же, как он. важно, что потом они помоются втроём, и там его наверняка снова как-нибудь трахнут, чтобы после — вкусно накормить (не только спермой). важно, что всю эту течку рядом будут они оба, и после течки тоже, и ещё много-много течек, много-много лет.       важно, что его любят.       важно, что он любит в ответ.