seeing visions, am i bad? (or mad? or wise?)

— Отлично, Шейн, как Вы себя чувствуете? — спрашивает медсестра, что-то записывая в своём планшете. Шейн пытается придумать связный ответ, но всё, о чём он может сейчас думать — это о родинке Ильи около губы; как она поднимается, когда он улыбается, или, наоборот, опускается, когда он хмурится. Какой же он красивый. А! Ещё о том, как хорошо выглядит его задница в этих штанах, когда он выскальзывает из больничной палаты. — Мм, хорошо. Он хорош, — Шейн роняет тихий смешок и утыкается лицом в своё плечо, прежде чем посмотреть на медсестру. — Извините. Нужно быть тише. Тшшш… — мямлит он и пытается поднести руку к губам, но обнаруживает, что она в бинте. — О, — усмехается Шейн, — забыл. На её лице растягивается парадная улыбка, когда она разбирается с парой колбочек у его кровати, среди которых валяются разные лекарства, о которых ему не следует слишком задумываться. Илья пришёл навестить его. Илья! Его Илья. На нём была его красивая кожаная куртка, слегка коротковатая, облегающая руки. Шейн видел его в этой куртке только тогда, когда Илья пытался затмить всех на пресс-конференциях. Или когда рядом были фотографы — тогда он пытался выглядеть очаровательно. Шейн был рад, что пригласил его в коттедж. Он всё это так и представлял: Илья и он у воды, лениво целующиеся перед тем, как прыгнуть в неё; утра, проведённые на кухне за приготовлением завтрака, а затем лежание друг на друге в гамаке; сплетающиеся ночи в постели, чтобы выкрикивать имена друг друга так громко, не боясь, что кто-то подслушает. Он много думал о коттедже: о том утре, когда ни одному из них не нужно было уходить. О тех утрах, когда он бы просыпался в руках Ильи, день за днём. И хотя обычно он пытался себя сдерживать, в этот раз его сокрушила кружащаяся голова, позволившая представить, как он будет просыпаться в таком положении всю жизнь. Сквозь туман лекарств и блаженства на его лице появилась глуповатая улыбка при мысли о вечности с Ильей. — Шейн, готовы ответить на пару вопросов? — Из него получился бы отличный отец, знаете, — лениво протягивает Шейн. Медсестра качает головой, оглядываясь по сторонам, словно пытаясь сбежать из ярко освещённой комнаты. Почему она не стремится с ним согласиться? — Он замечательно ладит с детьми. Просто отлично. — Ваш друг Илья? — вежливо спрашивает медсестра. — Мой парень Илья. Он отлично ладит с детьми. И со мной тоже, — в шутку бросает Шейн, но к его собственному изумлению искренне. Ведь Илья и правда так добр к нему. В его памяти мелькает воспоминание о последней ночи, которую они провели вместе в Тампе, после того как Илья открылся ему о своём отце. Они обнимались на кровати, кажется, целую вечность. Шейн помнил, как его руки двигались в умеренном ритме, поглаживая Илью по затылку, шепча извинения и слова поддержки. Это было самым трепетным, чем они когда-либо являлись. Оно проявлялось не только в том, как они обнимали друг друга, но и в тихих рыданиях Ильи и стене страха, которая разрушилась между ними. Во время этих объятий между их телами ничего не препятствовало — Шейн чувствовал каждую обнажённую частичку Ильи, когда тот плакал. Когда они плакали вместе. После этого у них был самый медленный и нежный секс в их жизни. Шейну показалось, что напряжение, которое они долгое время не осознавали, спа́ло, и теперь он мог быть рядом с Ильёй, обнимать его и давать ему то, что ему нужно, без стеснения. Он отчётливо помнил мгновения после: ощущение пальцев Ильи, ласкающих волосы на его виске, и его нежные слова, которые он шептал ему в лоб: «Спасибо. Ты такой невероятный. Ты идеален». Все слова, которые обычно произносились только во время секса, теперь звучали в пустой гостиничной комнате, пока они лежали в комфортной тишине. И хотя изначально это он намеревался обеспечить Илью комфортом, Шейн никогда не чувствовал такой заботы, как в тот момент. — Это хорошо, Шейн, — улыбнулась медсестра. — Всё в порядке. Вы чувствуете боль? Может, в голове? — Сейчас не болит. — А как насчёт рёбер или ключицы? — Ничего. Ммм, лекарства хорошо действуют, — ухмыльнулся Шейн. — Знаете, я Вам кое-что расскажу. Секрет. Медсестра замерла, чтобы сделать ещё несколько записей в планшете. Шейн фыркнул и заёрзал, пока ей не пришлось снова посмотреть на него. — Я его обожаю, — прошептал Шейн, едва слышно. Медсестра застыла рядом с ним. Прошло несколько секунд, прежде чем она, казалось, снова могла ответить. — Шейн, может, лучше… — Я его очень люблю, понимаете? У него такие большие голубые глаза, и он всегда смотрит на меня так… не знаю… просто… так. И он никогда не смеётся, но когда мы на льду… — Шейн замолкает, снова начиная улыбаться, и он осознаёт это только потому, что ощущает боль в районе своих губ. — Когда мы играем, мы как два ребёнка — прямо как я играл в детстве. Это настоящий хоккей. С ним всё быстро. Быстро, вот как вот здесь, — Шейн стучит себя по голове здоровой рукой. — Он мне подходит. Его мозг работает с той же скоростью, что и мой. Какой же придурок. Медсестра молчала, но, похоже, не была сильно расстроена. По крайней мере, не слишком сильно расстроена. Её губы не кривились от отвращения. Но даже если бы и кривились, Шейн был слишком не в себе, чтобы обратить на это внимание. Лекарства погружали его в состояние, близкое к эйфории, но откровенные разговоры о любви к Илье были чем-то вроде бредовой ахинеи, которую он не мог остановить. — Но после игры, — хихикает Шейн, — он потрясающий. Конечно, ведёт себя как кусок дерьма, если выигрывает, но он действительно заботится обо мне. — Это здорово, Шейн. Правда. — А видели бы Вы, какой он, когда… — Шейн, — она почти мгновенно его прерывает, — Я не думаю, что Роз… Илья… как там его зовут, неважно, хотел бы, чтобы Вы мне всё это рассказывали. — О, нет, — соглашается Шейн, — Нет, он бы убил меня. Намертво. Я бы был мёртв. Мы никому не можем рассказать, это было бы… — Я понимаю. В этот момент до Шейна начинает доходить, что он сотворил, признавшись медсестре. Если бы Илья узнал, что он так нелепо проболтался, он бы пришёл в ярость. И в ужас. Шейн вспомнил, о чём они говорили: о том, что он не сможет вернуться в Россию, и о том, как с ним обращалась его семья. Глаза Шейна внезапно наполнились слезами. — Пожалуйста, Вы… Вы не должны ничего об этом рассказать. Никому, — выпалил Шейн. — О боже, о боже, о боже, это так плохо. — Всё хорошо, я никому ничего не скажу. Я строго соблюдаю правила неприкосновенности частной жизни. — Никому. Ни Вашей матери, ни отцу, ни мужу, ни даже, может быть, ни даже Вашей собаке. — Шейн. — Нет, забудьте, с собакой всё нормально. Это глупо. — Шейн. — Можете сказать своей собаке. Тихонечко. — Шейн. Шейн поднял глаза, прекратив насквозь сверлить взглядом место, где его руки лежали на коленях и он нервно теребил на них свои кутикулы. На лице медсестры было страдальческое выражение; она отложила планшет и встретилась взглядом с Шейном. Взгляд был многозначительным и полным намерений, которые Шейн не мог толком расшифровать. — Я никому не скажу. Даже если бы я не была под кодексом, я бы не стала делиться такой личной тайной. Я вижу… вижу, что он значит для Вас. Шейн заморгал, сначала не спеша, потом быстрее. Он почувствовал, как его накрывает сном. — Спасибо. Она снова отвела взгляд, и Шейн обратил внимание на то, как её пальцы скользнули к её глазам. — Конечно. — Знаете, а я ведь на самом деле… — На самом деле что? Шейн улыбнулся. — На самом деле люблю его.