Полночное кафе

      Глаз пошёл ходуном в два часа пополуночи, хотя никакой «пополуночи» здесь, разумеется, быть не могло. Но Министр привык измерять время внутренними отметками, и отметка «два часа пополуночи» означала, что он уже устал. Уставать ему, конечно, было не от чего, потому что ничем он не занимался. Он, скорее, утомился от самого факта своего существования, и усталость его была бездонной и всепоглощающей. Она просачивалась в каждую косточку, ввинчивалась в каждый зуб и протискивалась между каждым позвонком.       Когда задёргался левый глаз, это было почти забавно: веко жило своей жизнью и весело приплясывало. Министр прижал его легонько лапой — не помогло. Тогда он прижал сильнее, и на секунду полегчало. А потом задёргался правый, и вот тут уже было не до шуток, потому что два глаза, дёргающихся вразнобой, создавали ощущение совсем уж безумное.       Глаза у него вообще-то всегда барахлили. Он ведь крыса, а крысы, насколько он мог судить, отличным зрением не отличаются. Впрочем, сравнивать ему было не с чем: своих сородичей он никогда не встречал. И это, если вдуматься, было обидным недоразумением. Или не было. Он никогда не понимал, где проходит граница между «так и должно быть» и «это недоразумение».       Вся его жизнь, если уж называть вещи своими именами, была одним сплошным недоразумением. Хотя ему больше нравилось слово «обман».       Хотя нет — никакой это не обман. Обман подразумевает злой умысел, а здесь никакого умысла не было, ни плохого, ни хорошего. Это была сказка, повторённая столько раз, что он перестал сомневаться в её правдивости. Сказка о крысе по имени Министр Четырнадцатый, у которого было восемнадцать братьев и сестёр, и дед-Министр, и отец-Министр, и, вероятно, прадед-Министр, и матушка — женщина безупречного вкуса и сомнительной морали. Сказка, которую он рассказывал Аккерману, посетителям и самому себе. Рассказывал так долго, что в конце концов она стала чем-то, что невозможно отличить от правды, даже если очень постараться.       Когда глаза наконец успокоились, задёргались лапы. Сначала задрожал большой палец на правой передней, и Министр посмотрел на него с недоумением. Потом задрожал указательный, средний, через минуту тряслись уже все пальцы, и крыс, не выдержав, потянулся за четвёртой сигаретой. Он курил, стряхивал пепел мимо стеклянной пепельницы и слушал, как Гэри что-то балаболил про углеводы. Смысла он так и не уловил — слова, не успевая долететь до его ушей, рассеивались в воздухе.       Хвост, как и всегда, жил своей жизнью: хлестал по скатерти, закручивался в спираль и снова раскручивался. Министр давно с этим смирился, хотя признавать этот хвост своим он не всегда хотел. Иногда, лёжа без сна посреди ночи, крыс смотрел на него и думал: это не мой хвост, это какое-то отдельное существо, которое просто умудрилось прикрепиться к моему заду. Существо, которому никогда не было дела до Министра Четырнадцатого, до его тревог и до его бессонницы.       Зубы тоже не слушались и скрипели сами по себе, и Министр замечал это только тогда, когда скулы начинали ныть, а дёсны — саднить. Тогда он усилием воли разжимал челюсти, но через минуту они сжимались снова, и скрип возвращался. Этот звук страшно его бесил — хотя непонятно, почему бесил, когда должен был, наверное, пугать. Но Министр давно уже ничего не боялся, кроме одного, но об этом старался не думать.       Однажды он даже решил, что возьмёт себя в руки и покончит с этой идиотской привычкой раз и навсегда. Будет следить за челюстями, контролировать каждое движение и не позволять им смыкаться без нужды. Он продержался дольше, чем сам от себя ожидал, и тогда-то и обнаружилась одна досадная крысиная особенность, о которой он раньше не задумывался: зубы у крыс растут бесконечно. Верхние, как им и полагается — вниз, нижние — вверх, и, если не стачивать их регулярно, они просто продолжают расти.       Спустя какое-то время нижним зубам стало тесно, потому что рот у Министра был не шибко большой — умещалась сигарета, приличный глоток виски и пара ласковых слов в адрес Аккермана. А зубы всё росли и в итоге съехали набок, огибая верхние резцы, и в какой-то момент почти проткнули верхние дёсны.       Министр этого не заметил — он к боли во рту привык, как и к боли в целом, но заметил Аккерман. Однажды утром он взял крыса за шкирку, поднёс к свету, заглянул в пасть, прищурился и достал кусачки. Министр даже пискнуть не успел: два резких щелчка, и лишние зубы обломились, как сухие ветки. С тех пор Министр скрипел зубами без зазрения совести. Лучше уж терпеть этот гадкий звук, чем снова попасть под кусачки.       Затылок зудел, а правое ухо тянуло, будто кто-то невидимый глазу, но очень настойчивый, пытался отделить его от головы. В копчике стреляло. Левая лопатка чесалась в том месте, до которого невозможно было дотянуться, даже если ты крыса и отличаешься завидной гибкостью. Министр извернулся, попытался достать — ни черта не вышло. Тогда он потёрся спиной о край пепельницы. Помогло, но не до конца. Чесотка переместилась выше, где уже начиналась шея, и он понял, что этому зуду суждено остаться с ним навсегда.       Крыс потянулся за пятой сигаретой и вдруг заметил то, что должен был заметить гораздо раньше, — Аккермана в зале не было. Не то чтобы это само по себе было странно — тот почти всё время торчал на кухне, часто поднимался наверх за тряпкой или вовсе оставался там. Но он всегда говорил, куда идёт — бросал через плечо короткое «я на кухню» или «сейчас вернусь», хотя не был обязан, а сейчас его не было видно уже слишком долго, как и его очкастой подружки.       Министр знал об Аккермане всё: что тот ест; что ему снилось; о чём молчит, когда хочет выпить, но не пьёт, потому что ему это не свойственно; когда устал, а когда раздражён. Министр знал его привычки, его жесты, его запах в разное время суток. Знал, что Аккерман никогда не оставляет тесто на столе неубранным. Знал, что он теребит край рукава, когда нервничает. Знал даже то, чего сам Аккерман о себе не знал.       И тем не менее — каким-то образом он смог от Министра что-то утаить. Министр чуял это. А у крыс на секреты, как и на всё остальное, нюх прекрасный. Что-то происходило за его спиной, и это было невыносимо — даже не потому, что он боялся секретов, а потому что он боялся того единственного, чего боялся всегда. Того, о чём он старался не думать, но сейчас, всё же, подумал. Того, что однажды Леви может просто исчезнуть и не вернуться.       Джо сказал что-то про салатик. Гэри ответил что-то про диету. Министр курил и смотрел в одну точку над их головами, и вдруг кончился воздух. Не то чтобы в кафе его стало меньше — нет, его по-прежнему было предостаточно, очень вряд ли, что он резко куда-то подевался, просто внутрь он не шёл. Министр открыл рот, но вдох не получился.       Заколотилось сердце. Сначала быстро и дробно, а потом так, что различить отдельные удары не получалось, потому что они слились в один сплошной панический гул, и Министру вдруг показалось — снова, ну вот, опять, уже в тысячный раз, — что сердце сейчас остановится. Что оно не выдержит, не справится, подавится само собой и замрёт насовсем.       Это чувство жило с ним всегда, другого он не знал, и не то чтобы это его утешало, но хотя бы не удивляло. Иногда оно отступало, но до конца никогда не уходило — ожидало, пряталось где-то в складках брюха, чтобы ударить в самый неожиданный момент. А момент этот мог прийти когда угодно: протяжный скрип, громкий кашель, слишком счастливый смех — любой резкий звук приводил в движение мучительный механизм под названием тревога.       От всего этого Министр вздрагивал всем телом и потом ещё несколько секунд приходил в себя, пытаясь унять сердцебиение. Громкие голоса давили на барабанные перепонки и вызывали желание забиться куда-нибудь в угол, прижать уши к голове и не шевелиться. Даже слишком резкие запахи, которых было так много в кафе, душили его, и он не мог ни закрыться, ни отвернуться, ни перестать чувствовать. Крыс был сплошным сгустком тревоги. Она была его костями, его шерстью, его усами и единственным, пожалуй, что было у него взаправду.       Министр затянулся, резко вскочил на задние лапы, и в боку тут же прострелило. Подождав, пока боль утихнет, он принялся умываться. Отряхнул с шерсти пепел, смешанный с крошками табака и сахарной пудрой. Оглядев оставленный бардак — разбросанные окурки, опрокинутая пепельница, стакан с мутным осадком на дне, лужица пролитого виски, — он не почувствовал ровным счётом ничего, потому что бардак был его естественной средой. Он сам, если так посудить, был бардаком, принявшим осмысленную форму.       Крыс спрыгнул со стола и приземлился на все четыре лапы — точнее, планировал, потому что получилось лишь на три с половиной: правая задняя подвернулась, и он, не удержав равновесия, проехался пузом по полу. Никто не заметил. Гэри и Джо спорили о чём-то, кажется, о том, что лучше — масло или маргарин, хотя кто их разберёт. И никому не было дела до крыса, который только что едва не убился об пол.       Министр отряхнулся — на этот раз от пыли или что там обычно валяется на полу в этой забегаловке, — подобрал хвост и двинулся через зал. Он пересёк его, обогнул барную стойку и нырнул в узкую дверь, ведущую на лестницу. Наверх бежал, перепрыгивая через две ступеньки, хотя сердце уже опасно колотилось, а дыхание сбивалось на полувздохе.       Комната была пуста. Никакого Аккермана. Крыс зачем-то обшарил тумбочку и заглянул под кровать, хотя это было глупо, потому что — ну а как Аккерман бы туда поместился? Под кроватью было ожидаемо пусто, если не считать комка пыли размером с перепелиное яйцо.       Он выскочил из комнаты, скатился по лестнице и ворвался на кухню. На столе стояла миска, прикрытая полотенцем, — тесто поднималось, и полотенце слегка вздулось посередине. Рядом лежала разделочная доска с нарезанными кружочками моркови. Нож — на краю стола, под опасным углом, а Аккерман никогда не оставлял нож на краю. Никогда. Это было одно из его железных правил, нарушить которое он не мог ни при каких обстоятельствах. Даже если бы кафе рассыпалось, даже если бы часы взорвались, даже если бы все посетители разом решили прострелить друг другу головы — нож должен лежать ровно, параллельно краю, рукояткой вправо, а он лежал как попало.       С каждым местом, где не оказывалось Аккермана, Министру становилось хуже. Что-то поднималось из кишок и заполняло собой всё. Ему казалось, что его сейчас стошнит, хотя он не ел ничего уже бог знает сколько времени. Желудок сжимался и разжимался, к горлу подступала горечь, похожая на вкус крови, хотя крови во рту не было.       Он вернулся в зал и остановился на скрипучем паркете, огляделся. Патриция, Вилли, Фрэнк — на месте. Гэри и Джо — на месте. Сэм — на месте. Очкастая девка — нет. Аккерман — нет.       Министр повернулся к барной стойке. Сэм сидел на своём обычном месте и как обычно пялился в какую-то идиотскую книгу. Старик выглядел совершенно спокойным, но Министр готов был поклясться своими восемнадцатью братьями и сёстрами: старик знает.       — Где Аккерман? — спросил крыс, глядя на Сэма с пола.       Тот даже глаз не опустил на источник звука.       — Я тебе вопрос задал. Где он?       — Проблем со слухом у меня нет, повторять не обязательно, — ответил Сэм, не отрываясь от книги. — Но я, признаться, не вполне понимаю, почему ты ожидаешь, что ответ на этот вопрос найдётся именно здесь.              В два коротких прыжка Министр перемахнул через блюдце с засохшим лимоном и через край стойки и приземлился прямиком на раскрытую книгу. Он встал на неё всем своим упитанным телом, вдавливая когти в бумагу, и смотрел на Сэма снизу вверх. Морда его оказалась в считанных сантиметрах от стариковского лица.       — Повторю ещё раз для особо одарённых. Где Аккерман?       Сэм вынуждено оторвался от книги и посмотрел на Министра.       — Сам как думаешь?       — Если бы у меня были мысли на этот счёт, — ответил Министр, — я бы к тебе, полоумному старикашке, даже не подошёл.       Сэм чуть подался вперёд, и его ноздри слегка расширились.       — Ты пьян?       Крыс скосил глаза на собственное искажённое отражение в чайной ложке, лежащей рядом.       — Я бы выпил ещё, — честно ответил он.       — Ты не в себе.       — А ты мне не тыкай, понял? — Министр вскинул голову, и голос его сорвался на визг. — Ты мне не тыкай! Мы с тобой на брудершафт не пили! Говори, где он!       Сэм молчал и внимательно смотрел на крыса, и поначалу выражение лица было вполне обычным, а потом в одно мгновение переменилось, и его вежливая маска стекла с него, образовывая совершенно новый рисунок. Он смотрел так, как смотрят на раздавленную муху на белоснежной скатерти. На грязь под ногтями. Так смотрят на то, что хочется убрать и забыть, что оно вообще существовало.       — Сгинь с глаз моих, ошибка мироздания, — отрезал Сэм.       Коготки Министра глубже вжались в страницы.       — Хрена с два! Ты думаешь, я так просто уйду по одному твоему велению? Думаешь, я сейчас подожму хвост и побегу в свою норку? Ошибаешься, козёл старый! Я знаю, что ты знаешь. Ты, пень трухлявый, сидишь тут со своей книжонкой и думаешь, что умнее всех. А я вижу. Я тебя насквозь вижу! Где Аккерман?       — Может, и знаю, — холодно бросил Сэм. — Но я, хоть убей, не могу взять в толк, почему должен делиться этим знанием с кем-то вроде тебя.       Министр рванулся вперёд и вцепился зубами в руку старика, в самую мякоть между большим и указательным пальцем, где кожа особенно тонкая. Под клыками полопались мелкие сосуды, и тёплая кровь наполнила рот. Вкус был гадкий и совсем непохожий на виски.       Сэм лишь слегка дёрнул рукой и посмотрел на кровь, выступающую из ранок.       — Я кусаюсь, — пробубнил Министр, не разжимая челюстей. Слова получились невнятными и неразборчивыми — всё же, с набитым ртом говорить не очень удобно.       — Знаю, — сухо ответил Сэм и, взяв крыса за шкирку, отцепил от руки.       Министр облизнулся. Почмокал языком и поперекатывал слюну во рту, собирая остатки крови с внутренней стороны щёк. Язык скользил по зубам и нёбу и везде находил этот странный, ещё не до конца растворившийся в слюне привкус.       — Скажи мне, где он.       Сэм аккуратно промокнул салфеткой рану, и на ней в один момент забагровело кровавое пятно. Потому что зубы у крыс острые. Зубы у крыс могут прогрызть даже бетон.       — Что говорят часы?       Министр замер сначала, но всё же нашел в себе силы повернуть голову. Стрелки на часах ползли по циферблату, на котором цифры были раскиданы как попало. Крыс вглядывался и не мог сообразить, что он видит, а потом принялся пересчитывать каждую уродливую стрелку по очереди. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.       Восемь.       Он пересчитал ещё раз — восемь. Две стрелки куда-то подевались.       — Это невозможно, — прошептал Министр.       — Если ты это видишь, — ответил Сэм, — значит, это возможно.       Министр сорвался.       — Это ты! — завопил он, подпрыгивая на месте. — Это ты всё сделал! Я знаю, что это ты! Я всегда знал, что ты просто притворяешься старым дурачком, а сам… а сам… — он захлебнулся воздухом. — Я знаю, что ты задумал. Знаю. Прекрати! Прекрати это сейчас же! Иначе я выцарапаю тебе глаза, слышишь? Я выцарапаю тебе глаза и влезу в твои глазницы, я залезу в твой проклятый рот и прогрызу себе путь через твои внутренности, я насквозь пройду через твою грязную глотку, через твои гнусные кишки и выберусь наружу через твой рыхлый зад!       Он орал, брызгая слюной, и хвост хлестал по книге, и чашка подпрыгивала и звенела, а сахарница опрокинулась и рассыпалась белой горкой по столу.       Сэм молча слушал, и когда Министр наконец выдохся и замолчал, тяжело дыша и подрагивая всем телом, старик поправил очки и сказал почти сочувственно:       — Я ничего не сделал, и ты это знаешь. Тебе прекрасно известно, что они ушли сами. И ты знаешь, почему, просто не хочешь это признавать.       — Не ври мне! — взвизгнул Министр. — Как ты смеешь врать! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Ты вообще способен понять, на что ты их обрекаешь?! Ты хоть на секунду задумался, что будет с ними — с ним! — когда они…       Он сбился и тут же замолк. Сэм, точно увидев что-то интересное, склонил голову на бок и улыбнулся.       — Ты боишься.       — Нихрена я не боюсь! — рявкнул крыс.       — Расскажи мне, какого это — жить в вечном страхе?       В горле стоял ком, и Министр не мог ни проглотить его, ни выплюнуть. Лапы дрожали. А вот усы шевелиться перестали.       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — прошептал он.       — О, а здесь ты неправ, — Сэм взял салфетку, испачканную кровью, скомкал и выбросил на пол. — Я имею представление о многих вещах. И одна из них — страх смерти. Это самый сильный страх из всех возможных. Он куда сильнее любви и даже ненависти. Но ты, бедное создание, не виноват в том, что боишься. Это естественно и заложено в природу всего живого. Я не осуждаю тебя за желание жить, но здесь я хочу спросить тебя кое о чём действительно важном: какую цену ты готов заплатить за свою жизнь?       Министру снова хотелось кусаться. Вцепиться старикашке в его наглую морду и разорвать её пополам, но сил не было.       — Я просто хочу, чтобы он вернулся, — его голос был почти неразборчивым. — Это всё, чего я хочу, ничего мне больше не надо. Понимаешь?       Сэм коротко вздохнул.       — Понимаю, — сказал он. — Но я не могу тебе помочь. Они ушли туда, куда ты не можешь за ними последовать. И теперь всё зависит только от них.       Крыс завалился набок и закрыл глаза.       Аккерман исчез, и Министр никак не мог до него дотянуться, и мысль эта была невыносимее всего остального. Он глядел на часы с восемью стрелками и впервые за всю свою жизнь не знал, что делать дальше.

***

      Леви обнаружил на себе тесные в поясе и слишком свободные в щиколотках белые брюки. Воротник рубахи вгрызался в шею, а ремни перетягивали спину крест-накрест и страшно натирали. Всё это было неудобным и неправильным, но в то же время странно знакомым и привычным.       Вокруг был просторный и светлый кабинет — в таком восседают только особенно важные шишки, к коим Леви себя уж точно не относил, потому что в его комнату не поместился бы даже этот огромный лакированный стол, а у владельца этого кабинета был не только стол и огромное светлое пространство, но ещё и высоченные книжные шкафы. Окна здесь были такими высокими, что пропускали через себя слишком много солнечного света. У Леви защипало глаза, и, казалось, что если он поднимет голову, то ослепнет.       Он перевёл взгляд налево. Ханджи сидела на стуле у стены, и вид у неё был как у побитой собаки. Их взгляды встретились, и Леви прочёл в её глазах то же, что чувствовал сам: абсолютную потерянность. На ней была та же дурацкая форма, что и на нём, только сидела она ещё хуже: растянутые рукава свисали ниже запястий, ремни перекосились, и грязный воротник топорщился в разные стороны.       Ханджи прижимала ладонь к лицу, и между пальцев у неё сочилась кровь. Капли уже натекли на штанину непрактично белых брюк, и Леви дёрнулся, чтобы встать. Сам не понял, зачем — просто нужно было помочь ей, хоть он и понятия не имел, что тут можно сделать и с чего вообще начинать. Но стоило ему оторваться от стула, как голова закружилась, и он рухнул обратно.       Мужчина, восседавший всё это время за лакированным столом, поднялся. Леви не видел, что он делал, — перед глазами всё снова плыло, и он уронил лицо в ладони, пытаясь унять тошноту. От ладоней пахло мукой. Звуки снова сделались глухими: шаги, шорохи, тихий голос Ханджи, что-то ответившей. Кажется, мужчина дал ей тряпку или платок, какая разница.       Когда Леви наконец поднял голову, мужчина снова сидел за столом, а Ханджи вытирала лицо и руки влажной тряпкой. Кровь с пальцев она кое-как оттёрла, но рукав был безнадёжно испорчен, а на верхней её губе теперь темнела подсохшая корочка. Ханджи потрогала её языком и поморщилась.       Мужчина заговорил. Он сказал, что понимает их состояние. Всё же, изнурительные тренировки, невыносимая жара и уйма бумажной работы могут подкосить даже сильнейших. Леви слушал слова, но не понимал их смысла. Тренировки? Жара? Бумажная работа? О чём он? Мужчина между тем продолжал: расклеиваться сейчас не время, нужно собрать волю в кулак и готовиться к предстоящему выходу за стены. Операция предстоит сложная, опасная, и многие не вернутся. Возможно, все.       Леви смотрел на него и не мог оторваться. Он был почти такой же, как на портрете. Те же светлые волосы, тот же тяжёлый взгляд, но вместо правой руки — пустой рукав, аккуратно заправленный в брюки. Леви не помнил, откуда это знал, но был уверен: так было не всегда. Куда подевалась его рука?       Мужчина закончил говорить и велел им идти, что-то сказал про отдых и про то, что детали они обсудят позже. Леви и Ханджи не шелохнулись, и когда он поднял на них глаза — кажется, собирался повторить приказ, — Ханджи вдруг спросила:       — Вы тут что-то вроде начальника, да?       Брови мужчины подпрыгнули до лба. Он посмотрел на Ханджи изучающим взглядом, и в кабинете стало очень тихо, даже гомон и топот копыт с улицы притихли.       — Ханджи, — произнёс он мягко, с заботой, — я всё же отрапортую, чтобы тебе дали ещё один выходной. Пожалуйста, побольше дыши свежим воздухом. В твоей лаборатории, насколько мне известно, не самая благоприятная обстановка для выздоровления.       Ханджи открыла рот, и Леви стало очевидно: ничего хорошего из этого не выйдет. Она сейчас скажет что-то такое, после чего случится катастрофа, стены обвалятся, окна лопнут стёклами внутрь, и все они будут погребены под завалами роскошного кабинета на веки вечные. Он вскочил со стула, за что тут же поплатился очередным приступом тошноты и головокружения, но смог устоять на ногах. В два шага пересёк кабинет, схватил Ханджи за рукав и потянул к двери.       — Эй, ты чего творишь? — она попыталась вывернуться, но он держал крепко. Ханджи сопротивлялась, упиралась, и Леви пришлось приложить усилие, чтобы сдвинуть её с места. — Прекрати! — она закричала.       Мужчина за столом ничего не сказал, но Леви кожей чувствовал на себе его взгляд — прямо между лопаток, где сходились эти кошмарные тесные ремни.       — Всего доброго, — бросил он через плечо и толкнул дверь.       — Сделайте же что-нибудь! — крикнула Ханджи, но Леви уже вышвырнул её в коридор, выскочил следом и захлопнул за собой дверь.       Коридор оказался широким и светлым. Леви никогда здесь не был, но прекрасно знал, куда повернуть, чтобы попасть в самый тёмный угол из всех возможных.       Ханджи тут же рванула обратно — он преградил ей путь, схватил за плечи и прижал спиной к стене.       — Пусти меня обратно! — прошипела она, пытаясь обойти его то слева, то справа. — Ты видел, кто там сидит? Это же мужик с портрета! Леви, это такой шанс!       — Идиотка, — выдохнул он, не отпуская её плеч. — Два плюс два сложить не можешь?       — Да что с тобой такое?!       — Сэм говорил, что на портрете — бывший хозяин кафе. Какого чёрта он сидит в кабинете хрен знает где и делает вид, что мы с ним сто лет знакомы? С чего ты взяла, что он нам друг? Ты вообще слышала, какую чушь он нёс?       Ханджи ещё раз дёрнулась и вцепилась в его предплечья.       — Мы не знаем, друг он или нет, но если ты прав и он правда бывший хозяин кафе, то он точно знает больше нас всех вместе взятых. Может быть, он знает, как…       — Что? Что он знает? — Леви подался вперёд, понижая голос до едва различимого шёпота. — Как выбраться из кафе? Это тебя интересует, да? Ты хочешь пойти и спросить его об этом прямо?       — Да! — она почти выкрикнула, но тут же опомнилась, огляделась по сторонам и перешла на шёпот: — Именно этого я и хочу.       — У тебя в башке совсем помойка. А если он опасен?       — Тогда тем более надо его расспросить!       — С ума сошла?       Ханджи открыла рот, но Леви не дал ей ответить:       — Ты вообще осознаёшь, в какой мы ситуации? Мы сейчас неизвестно где и попали сюда неизвестно как, и что-то мне подсказывает, что идти и вести дружеские беседы с крайне подозрительным типом — идея отвратительная.       Леви хотел добавить: «И он отвечает мне через дневник, который я нашёл, и это слишком странно, чтобы доверять ему», но не стал. Это была его тайна, его странная связь с кафе, которую он сам не понимал. А объяснять то, чего не понимаешь, он не умел.       — Он, возможно, наш единственный шанс разобраться! — Она ткнула пальцем в сторону двери. — Сидит за столом и косит под дурачка, хотя я чувствую, что он что-то знает. Нам надо пойти и прямо сейчас его обо всём расспросить!       — Нет.       — Леви!       — Я сказал: нет.       — Но я хочу знать!       — Нет.       Она дёрнулась в сторону двери, но Леви схватил её за руку и снова прижал к стене. Ханджи зашипела, упираясь ладонями в его грудь, и они так и замерли, глядя друг на друга, — двое взрослых людей, одетые в дурацкую форму, перепачканные мукой, кровью и непонятно чем ещё, шипящие друг на друга в тёмном углу коридора.       — Ты не понимаешь, — выдохнула она. — Если это он…       — Всё я понимаю, — перебил Леви. — И именно поэтому не пущу тебя обратно.       Ханджи продолжила тщетные попытки прорваться, Леви её не отпускал, и их противостояние не заканчивалось, да и продолжалось бы дальше, если бы за углом не послышались торопливые шаги, и через пару секунд перед ними не вырос почти лысый паренёк. Глаза у него были круглые и испуганные, будто ему поручили что-то ужасно важное, а он это важное с позором провалил. Он вытянулся по стойке смирно и приложил к груди кулак.       — Капитан! — взвизгнул он, дрожа. — Я оттёр пол до блеска! Только есть одна проблема… — он замялся, — …Кирштейн пролил на него кефир, а я не успел оттереть, и появились разводы, поэтому я взял немного уксуса из кладовой, хотя вы и говорили, что мне туда ход закрыт, но я всё же зашёл, потому что водой ничего не отмывалось, а может это и не кефир был, я уже и не знаю!       Леви и Ханджи синхронно переглянулись. Паренёк смотрел на них и ждал — ответа? приказа? похвалы? пинка под зад? — и в глазах его плескалась такая искренняя готовность услужить, что Леви на секунду забыл, о чём они спорили.       Пауза затягивалась. Паренёк переминался с ноги на ногу, а потом Ханджи нервно хохотнула и сказала:       — Дружок, иди куда шёл, не мешай взрослым разговаривать.       Паренёк моргнул. Кажется, пытался понять, не шутят ли над ним. Потом, видимо, решил не рисковать и исчез так же быстро, как появился. Подходя к ближайшему повороту он споткнулся о свою ногу и едва не грохнулся.       Ханджи проводила его взглядом, а потом медленно сползла по стене, уселась на корточки и уткнулась лбом в колени. Её плечи задрожали, и Леви не сразу понял, что она смеётся.       — Ты как? — спросил он, глядя на неё сверху. — Нос не болит?       — Ничего серьёзного, — сказала она и хихикнула. Потом ещё раз. — Не бери в голову... капитан.       Она снова хихикнула, и Леви нахмурился, потому что непонятно ему было, что тут вообще смешного. Какой ещё капитан? Что за чушь? Но Ханджи уже поднималась на ноги, потирая переносицу и морщась, и выражение её лица совсем изменилось: оно было точно таким же, как когда она тыкала ему в лицо дохлым тараканом.       — Ладненько, будь по-твоему, — сказала она, отряхиваясь. — К мужику с портрета мы не идём, но давай хотя бы осмотримся. Мы ведь хотим понять, куда нас занесло?       Леви кивнул. Это было гораздо разумнее, чем вламываться в кабинет к человеку, который, возможно, и не человек вовсе, и требовать у него ответов на вопросы, которые они даже сформулировать пока не могли, и, если честно, Леви даже боялся об этом думать. Он не был готов узнать, кто он и что было до кафе, и как это странное место может им помочь, хотя в глубине души очень этого желал.       Ханджи выпрямилась, одёрнула безнадёжно испачканные рукава и двинулась по коридору первой. Леви пошёл за ней, на шаг позади, и это ощущалось правильным.       Коридор сменился другим, потом третьим, и все они были одинаковыми: деревянные панели, низкие потолки, высокие окна. Из-за некоторых дверей доносились голоса. Пару раз им попадались люди в такой же форме, что и на них: белые брюки, ремни, нашивки с крыльями. Они почтительно, даже подобострастно кивали Леви, прикладывая кулак к груди, и он кивал в ответ, хотя внутри всё сжималось от ощущения самозванства. Он не знал этих людей, но вот они его, кажется, знали прекрасно.       Ханджи шла молча. Она озиралась и беззвучно шевелила губами — то ли что-то считала, то ли запомнила, то ли придумывала очередную теорию, которая перевернёт всё с ног на голову.       Наконец коридор кончился. Они вышли из здания, и улица встретила их палящим солнцем. У забора рос шиповник, усыпанный крупными бутонами. Леви замер.       — Ты чего? — спросила Ханджи.       Он смотрел на этот шиповник, на эти розовые лепестки, на пчёл, в них копошащихся, и после вечного полумрака кафе это ощущалось неправильным и правильным одновременно. Цветы были настоящими, они росли не в горшках, не в банках из-под чая — они торчали прямо из земли, и листва их была ярко-зелёной и блестящей.       Леви прищурился, и солнечный свет резанул по глазам так, что пришлось зажмуриться.       — Нравится?       — Слишком светло, — буркнул он.       Ханджи хмыкнула.       Они отошли от здания и сели на деревяную лавку под раскидистым дубом. Кора у дуба была старая, и в трещинах копошились муравьи. Леви молча наблюдал за ними — они дружным строем тащили куда-то палочку.       Ханджи сидела, поджав ноги, и вертела в пальцах сорванный листик.       Муравьи дотащили палочку до трещины в коре и теперь пытались запихнуть её внутрь. У них не получалось, но сдаваться они не хотели, и это было похвально: они хотя бы знали, что им нужно делать. У них была цель, пусть и глупая — просто затащить палку в трещину. Хотя глупой, конечно, она была только по человеческим масштабам, для муравья это было делом чрезвычайной важности.       — Это какая-то чертовщина, — сказал Леви. — Всё это полный бред. В голове не укладывается.       Ханджи открыла было рот, но он не дал ей сказать. Он говорил, глядя прямо на муравьёв.       — Пока ты не пришла, у меня всё было спокойно. Я месил тесто, заваривал чай, мыл полы, и меня это устраивало. Я вообще ни о чём не задумывался. Ни о том, кто я, ни о том, почему здесь нахожусь, ни о том, что это за место такое. А теперь... — он перевёл дыхание. — А теперь кафе беснуется, штукатурка сыплется, и крыс орёт. И всё это началось с тебя.       Он замолчал, но было поздно, потому что слова уже вылетели, и он моментально о них пожалел.       Ханджи опустила глаза в пол и сомкнула губы. Она как будто сжалась вся, и от этого Леви почувствовал себя последним мерзавцем.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь с лавки. — Чего расселась? Пошли.       Ханджи не двинулась с места.       — Пошли, говорю. — Он уже стоял, глядя на неё сверху вниз, и чувствовал себя полным идиотом. — Может, ещё что найдём.       Она сунула листик в карман и шмыгнула носом.       — Когда мы со всем разберёмся, я обещаю, что оставлю тебя в покое. Извини за штукатурку. И за всё остальное тоже извини, я это не специально.       Леви смотрел на её макушку и не мог подобрать правильных слов. Наверное, он её обидел, хотя и сказал чистейшую правду, и какой смысл обижаться на правду, которую она и так, скорее всего, знала, потому что она явно не дура. Но всё равно вышло некрасиво.       — Не разбрасывайся обещаниями раньше времени. Вставай уже.       — Как скажешь, капитан, — Ханджи сказала это с внезапно возникшей на лице широкой улыбкой. Леви не понял, что именно её развеселило.